Быть грозе! Я вижу это
В трепетанье тополей,
В тяжком зное полусвета,
В душном сумраке аллей.

В мощи силы раскаленной
Скрытых облаком лучей,
В поволоке утомленной
Дорогих твоих очей.


Я не знаю, зачем упрекают меня,
Что в созданьях моих слишком много огня,
Что стремлюсь я навстречу живому лучу
И наветам унынья внимать не хочу.

Что блещу я царицей в нарядных стихах,
С диадемой на пышных моих волосах,
Что из рифм я себе ожерелье плету,
Что пою я любовь, что пою красоту.


Но бессмертья я смертью своей не куплю,
И для песен я звонкие песни люблю
И безумью ничтожных мечтаний моих
Не изменит мой жгучий, мой женственный стих.


Хотела б я свои мечты,
Желанья тайные и грезы
В живые обратить цветы, -
Но слишком ярки были б розы!

Хотела лиру я б иметь
В груди, чтоб чувства, Вечно юны,
Как песни, стали б в ней звучать, -
Но: порвались бы сердца струны!

Хотела б я в минутном сне
Изведать сладость наслажденья, -
Но, умереть пришлось бы мне,
Чтоб не дождаться пробужденья!


Лионель, певец луны,
Видит призрачные сны,
Зыбь болотного огня
Трепет листьев и - меня.

Кроют мысли торжество
Струны легкие его,
Нежат слух, и дышит в них
Запах лилий водяных.

Лионель, мой милый брат,
Любит меркнущий закат,
Ловит бледные следы
Пролетающей звезды.

Жадно пьет его душа
Тихий шорох камыша,
Крики чаек, песен волны,
Вздохи "вольной тишины".

Лионель, любимец мой,
Днем бесстрастный и немой,
Оживает в мгле ночной
С лунным светом и - со мной.

И когда я запою,
Он забудет грусть свою,
И прижмет к устам свирель,
Мой певец, мой Лионель.


Есть что-то грустное и в розовом рассвете,
И в звуках смеха, тонущих вдали,
И кроется печаль в роскошно-звездном лете,
В уборе царственной земли.

И в рокот соловья вторгаются рыданья,
Как скорбный стон надорванной струны
Есть что-то грустное и в радости свиданья,
И в лучших снах обманчивой весны.

Мирра Лохвицкая

Настроение сейчас - positive

Колье принцессы - аккорды лиры
Венки созвездий и ленты лье,
А мы, эстеты, мы ювелиры,
Мы ювелиры таких колье.

Колье принцессы - небес палаццо,
Насмешка, горечь, любовь, грехи,
Гримаса боли в глазах паяца...
Колье принцессы - мои стихи.

Колье принцессы, колье принцессы...
Но кто принцесса, но кто же та -
Кому все гимны, кому все мессы?
Моя принцесса - моя Мечта!


Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грезофарс...
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!


Соловьи монастырского сада,
Как и все на земле соловьи,
Говорят, что одна есть отрада
И что это отрада - в любви...

И цветы монастырского луга
С лаской, свойственной только цветам,
Говорят, что одна есть заслуга:
Прикоснуться к любимым устам...

Монастырского леса озера,
Переполненные голубым,
Говорят; нет лазурнее взора,
Как у тех, кто влюблен и любим...


Поет Июнь, и песни этой зной
Палит мне грудь, и грезы, и рассудок.
Я изнемог и жажду незабудок,
Детей канав, что грезят под луной
Иным цветком, иною стороной.
Я их хочу: сирени запах жуток.
Он грудь пьянит несбыточной весной!
Я их хочу: их взор лазурный чуток,
И аромат целебен, как простор.
Как я люблю участливый их взор!
Стыдливые, как томны ваши чары...
Нарвите мне смеющийся букет,
В чем будет то, чего в сирени нет,
А ты сирень, увянь в тоске нектара.


Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла - в башне замка - Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа...
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.


Пейзаж ее лица, исполненный так живо,
Вибрацией весны влюбленных души тел,
Я для грядущего запечатлеть хотел:
Она была восторженно красива.

Живой душистый шелк кос лунного отлива
Художник передать бумаге не сумел
И только взор ее, мерцавший так тоскливо,
С удвоенной тоской, казалось заблестел.

И странно: сделалось мне больно при портрете,
Как больно не было давно уже давно.
И мне почудился в унылом кабинете

Печальный взор ее, направленный в окно.
Велик укор его, и ряд тысячелетий
Душе моей в тоске скитаться суждено.

Игорь Северянин.