ПОРЯДОЧНОСТЬ. Это то же самое, что и “честь”, но только в техническом, так сказать, отношении, в частных проявлениях существа. К тому же “честь” – это то, что дается генетически и в редких случаях как талант, а порядочность – дело наживное, ее можно развить воспитанием, палкой и чтением русских книг.

Говорят, у немцев даже нет такого понятия “порядочный человек”, но это не по бедности языка, а потому, что у них непорядочных не бывает, то есть таким образом в Германии самоорганизовалось коллективное бытие, что немец или вынужден быть порядочным, или как-то совсем не быть. В России наоборот: тяжко и противно существовать индивидууму, если он никогда не опаздывает, держит слово и верит на слово, безупречно исполняет свою должность, не сквернословит всуе и не способен украсть даже спичечный коробок.

Поскольку у нас еще водятся такие индивидуумы, постольку сам собою встает вопрос: мы вообще кто? Говорящие животные из отряда приматов или чада Божьи, до такой степени возвысившиеся над природой, что нас должна оскорблять практика ежедневного хождения в туалет? Если мы говорящие животные, то и толковать не о чем, тогда голова – конечность, “порядочность” – литература, цель жизни – продолжение рода, насыщение, соревнование видов и в конечном итоге – рубль. Но если мы чада Божьи, то “порядочность” отнюдь не литература, а неотъемлемая способность вроде зрения или слуха, и проходимец выпадает из порядка вещей, как клинический идиот.

Наверное, просто бывают такие подлые времена (сдается, повторяющиеся с такой же периодичностью, как вспышки солнечной энергии), когда верх берет откровенно низкое меньшинство. Тогда открывается свобода слова для тех, кто им не владеет, и равные права для книгочея и дурака. Но после этот пароксизм проходит и высокое возвращается, как законный ориентир. Если бы это было не так, если Франциск Ассизский – выродок и развитие общества определяет делец и вор, то мы точно не ушли бы дальше натурального обмена и поляно-древлянских войн. Люди паровоза, и того бы не изобрели, поскольку Джеймсу Уатту, превратившему силу пара в движение, нужно было думать, во всяком случае, не о процентной ставке на капитал. То есть даже такая грубо-утилитарная штука, как паровоз, – от идеалистов, не способных на разного рода пакости по той простой причине, что они заняты, как никто.

Следовательно, несчастья современной России – это припадок, который минует сам собой. Правда, требуются четыре поколения грамотно воспитанных людей, чтобы в конце концов на проезжую часть вышел регулировщик, принципиально не берущий взяток, и все-таки мы слишком непрактическая, отвлеченная нация, чтобы бесповоротно выродиться под низкое меньшинство. Бог этого не допустит, потому что непереносимо жаль было бы России, если бы она разделила судьбу древнего Рима, выродившегося под вандалов, – как-никак противоестественно культурная и какая-то умственная страна.


ОБХОЖДЕНИЕ. В наше время вроде бы ни с того, ни с сего слова стали менять свое значение, беспричинно эволюционировать изнутри. Например, то, что сейчас означает “феня”, еще недавно было названием нарочитого языка “щипачей” (карманников), “домушников” (это ясно), “медвежатников” (взломщиков сейфов), то есть уголовников всех мастей. Чемодан у них назывался – “угол”, глаза – “шнифты”, сапоги – “прохоря”, глагол “говорить” заменяли глаголом “ботать”, а понятие “тревога” у них символизировал энергический клич – “атас”.

Если бы ненароком осталось в ходу существительное “обхождение”, то, видимо, для нынешних оно означало бы систему уловок, при помощи которой можно обойти, скажем, закон о всеобщей воинской обязанности и при этом не сесть в тюрьму. На самом деле наши далекие предки выдумали “обхождение” как систему милых свычаев и обычаев, призванную украсить общение и несколько скрасить быт. Ведь жизнь человека в среднем так некрасива и тяжела, что, помимо изящных выдумок вроде танцев и реверансов, человеку в худшем случае затруднительно, а в лучшем случае неинтересно существовать. Все-таки с головой увлечься театром и литературой – это дано не каждому, но каждому лестно услышать в свой адрес “пожалуйте к столу” и “милостивый государь”.

Оттого наши деды и прадеды непременно носили головные уборы, чтобы приподнимать их при встрече со знакомыми, ставили домашние спектакли, развлекали дам игрой во “флирт” или “фанты” и являлись в сюртуках на званые вечера. Оттого они оперировали разными симпатичными манерами, например: когда в гостиную входит дама, мужчины встают и делают легкий поклон; при ней как существе высшем и, видимо, неземного происхождения не может быть сказано не то что “черного” слова, а даже и не совсем удобного, как-то: “мочеиспускание” или “зад”; женщине не протягивают руку при встрече и не говорят с ней сидя, если она стоит; при знакомстве ей целуют руку только поляки, интеллигенты в первом поколении и армейские писаря.

То же самое касательно обращений: это сейчас народ окликает друг друга по половому признаку – например, “эй, мужчина”, – а прежде говорили “сударыня”, “ваше степенство”, в крайнем случае – “человек”. То же самое касательно оборотов изустных и на письме: это сейчас пишут в повестках “вы должны явиться”, а прежде – “г.г. офицеры благоволят”.

Что-то будет? То есть чего приходится ожидать, коли нынешние отроки и юницы прогуливаются компаниями, все опрятно одетые, чистенькие, с хорошими лицами, и такая между ними стоит беззлобная, неосмысленная матерная брань, что мимоходные старушки хватаются за сердца?


УРКА. Собирательное существительное, обозначавшее как раз уголовников всех мастей. Значение этого слова и ему подобных (было еще такое существительное – “блатной”, огромно по той причине, что это все обидные слова и, следовательно, отвращающие начинающего гражданина от таких занятий, которые оскорбляют само звание – “человек”. Почему нынче бандит не стесняется быть бандитом? Потому что слово-то красочное, энергичное, в котором слышится даже что-то героическое, за которым маячат вместе Разин и Робеспьер.

Трудно предвидеть наверняка, но, может быть, положение России не было бы настолько гнетущим, если бы у нас говорили вместо “братвы” – “шайка”, вместо “киллера” – “мокрушник”, вместо “путаны” – “б...”.


СОВЕСТЬ. Как “со-трудничество” подразумевает взаимпомощь, а “со-ревнование” – стремление к цели наперегонки, так “со-весть” означает общность этических установок, союзность мнений, как бы свыше распространенных меж людьми и обязательных для всех. Скажем, при государе Владимире Игоревиче наши пращуры узнали от греков весть, что воровать нехорошо, а греки – от римлян, а римляне – от иудеев, а иудеи – от Моисея, а Моисей – от самого Зиждителя света, материи и времен. Правда, воровать наши пращуры после этого не перестали, но им было точно известно, что это нехорошо.

В том-то и заключается величие и непреходящая насущность понятия “совесть”, что психически нормальный человек как-то окончательно убежден: быть добродетельным невыгодно, однако это свойство приветствуется небесами, делать пакости выгодно – но нельзя. В том-то и дело, что “совесть” – не закон, а доказательство бытия Божьего, и никакое учение о диктатуре пролетариата не в состоянии объяснить, почему человек может безобразничать и в то же время осознавать, что безобразничать – грех.

Это правда: человек свободен и зол, то есть больше потому и зол, что свободен, однако его песенка еще далеко не спета, поелику он несвободен от такого беспокойного соображения: вроде бы надуть ближнего будет и весело, и прибыльно, а что-то внутри щемит... Воспитанием этого, во всяком случае, не возьмешь; как показывает практика, у выдающихся педагогов дети мыкаются по тюрьмам, у знаменитых медиков безнадежно больны, у великих мыслителей они даже и не в себе. Да и что такое воспитание, как не передача от отца к сыну той самой блажной вести, которой неоткуда было взяться в эпоху обезьянства, кроме как от Зиждителя света, материи и времен?

Нет ничего особенно страшного в том, что человек действует вопреки абсолютному знанию, – вся история нашего рода представляет собой перманентную войну между обезьяной и теми двумя таинственными генами, которые отличают высшее существо от общественно настроенного примата. И даже, может быть, это единство противоположностей как раз обеспечивает развитие человеческого общества, от родовых приоритетов до института гражданских прав.

Страшно, когда совесть перестает быть сдерживающей и направляющей силой, когда она превращается в пустое слово, отжившее понятие, рудимент. Тогда целая нация соединяется в мнении, что, например, воровать – это и не плохо, и не хорошо, а обыкновенно, как говядина на обед. Тогда отказывают все общественные механизмы, которые на самом деле работают не по Марксу, а по Христу, тогда не нужно бонапартистских поползновений, чтобы зарубить старушку, и не уголовники бегают от милиционеров, а милиционеры от уголовников, а миллионами правит страх.

Коли инстинкт есть внушение Господне, то совесть – прямое наущение Божества. В том и заключается доказательство Высшей Силы, что помимо этой драгоценной трансцеденции – совести – жизнь невозможна, по крайней мере у нас в России, где покамест не бытие определяет сознание, но сознание – бытие. РОДИНА. “Отечество” – еще говорят и пишут, а “родина” – уже нет. Это, конечно, жаль: “отечество” все-таки попахивает канцелярией и солдатскими сапогами, а слово “родина” трогательно и тепло. И вот оно не то чтобы забылось, а как-то потерялось в кутерьме социально-политических катаклизмов и перемен. Ведь шутка сказать – в течение минувшего столетия Россия пережила пять разновидностей государственного устройства (больше, чем человечество за всю его историю), пять раз гимн меняла, по три раза герб и флаг, а что до пристрастий, идолов, направлений – это не сосчитать. Поэтому так сложилось по итогам ХХ столетия и в силу почти поголовного заболевания политикозом (это такое малоисследованное нервное заболевание), что у всякого русского своя родина: у кого романовская империя, у кого большевистская, у кого демократическая Россия, у кого колхоз.

И это при том, что все мы родились в одних и тех же пределах, между Неманом и Тихим океаном, вскормлены молоком русских матерей и воспитаны в правилах одного и того же великорусского языка. Однако эти роднящие обстоятельства почему-то нас мало объединяют, и все мы, русские, настолько разные русские, насколько разными могут быть только семинаристы и наглецы. Действительно, что общего между московским интеллигентом, тверским администратором, калужским истопником? А ничего, кроме русского языка, да и то в Москве говорят теперь “квасить”, в Калуге выражаются по старинке – “пьянствовать”, тверяки употребляют глагол “глумить”. И ладно, если бы у нас имели место по преимуществу сословные различия, а то тверские пастухи следят за текущей литературой, а московская интеллигенция стоит за смертную казнь горой...

Нас, вероятно, могло бы объединить уважительное отношение к родине, которое так собирательно действует на немцев, французов и англичан, впрочем, не знающих того острого, почти болезненного сочувствия “родному пепелищу” и “отеческим гробам”, которое по временам побуждает запить на неделю и позабыть про все. Но как раз этого у нас нет; не уважает русский человек свою родину, иначе в России были бы проезжие дороги, исправные налогоплательщики, обихоженные деревни, гражданская удовлетворенность и пригожие города.

Это равнодушие понять можно, поскольку и Россия как государственный организм не просто равнодушно, а прямо уничижительно обращалась со своими чадами и домочадцами, и, таким образом, вся история нашей родины представляет собой историю взаимного неуважения в развитии от реформатора Владимира Святого до реформаторов наших дней.

Кто первый начал – неважно, поскольку и русского человека уважать трудно, и трудно любить Россию, в которой все словно нарочно, назло устроено против человека, ну да у нас: “Не по хорошему мил, а по милу хорош”, – только благодаря этой аномалии и стоим.

ВРАГ НАРОДА. Эту искусственную характеристику выдумали французы времен Великой революции, кажется, даже швейцарец Жан Поль Марат, носивший прозвище Друг Народа, вычисливший, что только двести тысяч гильотин могут обеспечить торжество идеалов равенства и братства, обожаемый парижским простонародьем не меньше, чем потом карнавальные шествия и канкан.

Сто с лишним лет спустя характеристику “враг народа” подхватили в России и оперировали ею столь настоятельно, что эти негодники стали у нас обыкновенны, как давка в трамвае и очередь за мукой. Разумеется, никакими “врагами народа” они не были и вообще меньше всего имели в виду народ, а разве что опасно отличались от прочих зачатками свободомыслия и оригинальничали в быту.

Настоящим врагом народа был, кажется, всего-навсего один человек за всю историю человечества, и то жил он не в России, а в Норвегии, и был это драматург Генрик Ибсен, который на вопрос о его политических убеждениях отвечал прямо и исчерпывающе: “Враг народа”, – так прямо и отвечал. Вот что любопытно: он называл себя врагом тем самым аккуратным, добродушным, трудолюбивым норвежцам, у которых были поселения, похожие на картинки, богатая гражданская культура и добродушные короли... Как же в таком случае определить отношение к народу, с которым невозможно договориться, который до того домечтался, что у него на шее вечно сидят бандиты, у которого понятие о счастье заключается в припеве “Приду домой выпивши, стану над женой мудровать”, который, наконец, так и не научился себя кормить?..

Впрочем, в наших палестинах среди “врагов народа” отчасти замечены: Пушкин, который постоянно разоблачал русский демос, Гоголь, не выведший ни одного положительного персонажа, а все каких-то монстров, язвительные Лесков, Салтыков-Щедрин и Николай Успенский, горький насмешник Чехов, злой обличитель Бунин, наконец, гениальный анекдотчик Зощенко, единственный из великих злопыхателей, кого друзья народа распатронили поделом.

Сейчас “врагов народа” в России нет. То есть до того наш народ обижен уже по последнему счету, что у него одни друзья остались, которые надеются нас устроить за счет веерного отключения электричества и транквилизирующего действия лотерей.


ШАЛАВА. Она же “хабалка”, она же “халда”, – это все слова, прежде употреблявшиеся в живой речи, когда требовалось охарактеризовать женщину беспутную, но не то чтобы международного поведения, а скорее бойкую, бестолковую, дурно воспитанную и беззастенчивую на слова. Лет сто назад этот тип женщины встречался преимущественно на одесском Привозе, но после стал явлением общенациональным, поскольку рыночные отношения превратили нашу страну во что-то такое, что остро напоминает очень большой Привоз.

Это довольно странно, что в женском мире случилась сия неприятная количественная метаморфоза, ибо женщина есть константа, то есть она, в отличие от мужчины, не эволюционирует – не отзывается на злобу дня и вообще не подвержена изменениям под воздействием внешних сил. Мужчина – тот вечно развивается и уже прошел значительный путь от тотемиста до демократа, поскольку он существо слабое, нервное, неуравновешенное, самой природой обреченное на метаморфозы к лучшему или к худшему под воздействием внешних сил. А женщина как при Марке Аврелии стояла на том, что мир, семья, дом – прежде всего, так она на этой истине и стоит.

В том-то и заключается последняя надежда, которая еще дает силы существовать, тут-то и кроется обещание, залог: вот мужчина со временем доразвивается до полного ничтожества, и тогда мировое господство органически перейдет к прекрасному полу, которому известно прочно и издревле, что почем.


ОТЩЕПЕНЕЦ. Бывают слова общеевропейские, бывают резко национальные, – так вот существительное “отщепенец” глубоко наше, самое что ни на есть русское, по той простой причине, что такого понятия и нет нигде. В Европе еще при Зеноне появились зачатки уважения к личности человека, и если кто отступал от генеральной линии поведения или развивал слишком свежие идеи, тот назывался “ренегат”, “герой”, “фрондер”, а то и вовсе “оригинал”. В России же, где личность человека испокон веков не ставится ни во что и где гражданская самостоятельность не приветствовалась никогда, определение “отщепенец” считалось даже и снисходительным, хотя подразумевало прямо антиобщественный элемент. До Владимира I Святого в “отщепенцах” у нас ходили христиане, после – язычники, москвичи, стакнувшиеся с татарами, еретики-нестяжатели, бояре, стоявшие за древние вольности, тушинцы, раскольники, “птенцы гнезда Петрова”, Радищев с Новиковым, декабристы, народовольцы, социал-демократы, уклонисты, диссиденты и, наконец, окончательно и бесповоротно – культурное меньшинство.

Таким образом, “отщепенец” у нас скорее правило, нежели исключение, и, значит, что-то неладно в Московском царстве, если тут что ни генеральная линия, то конгрегация “отщепенцев”, а то и две. Даже так сразу не разберешь, где “отщепенец”, где истинный патриот, особенно в наше время, когда в изгоях общества оказались те, кто по-прежнему читает книги, гнушается телевидением, этим аналогом фикусу и канарейке в клетке, и не любит свободы слова за отвратительные слова.


РОМАНТИКА. В сущности, понятие “романтика” обличает такое состояние психики, когда душа отторгает рутину жизни и требует неизведанности, преодолений, красивых неприятностей и прочей окологероики, к которой так тяготеют стремительные, но дюжинные умы. И ведь действительно скучно изо дня в день обтачивать болты, или стоять за прилавком, или ходить с метлой. Куда веселее, например, устраивать заговоры, грабить сберегательные кассы, путешествовать по амазонским топям, скрываться, бродить по глухой тайге в поисках какого-нибудь менделевия и особенно открывать неизвестные острова. В свое время Денис Фонвизин наставлял эту публику: “Кто сам в себе ресурсов не имеет, тот и в Париже проживет, как в Угличе”; не в коня корм.

Впрочем, по молодости лет “романтика” – это простительно и понятно, потому что душа-то рвется, а едва проклюнувшаяся мысль парит, потому что хочется жить не в Чертанове, а в палатке, за которой порыкивают медведи, пить чай, густой, как чернила, пополам с комарами и назло Цельсию с Фаренгейтом разбивать за Полярным кругом яблоневые сады. То же самое касается общества: когда оно еще не перебесилось, сами собой являются революционные карты с четырьмя национальными гвардейцами вместо валетов и Министерство ужасных дел сплошь драпируется кумачом. В эту пору обыкновенные ценности бытия отступают на задний план, общество впадает как бы в истерику и безвременная гибель на поле боя под какой-нибудь Разуваевкой (скажем, во имя прогрессивной земельной реформы на острове Гренада) выглядит предпочтительней, чем прозябание в качестве скорняка.

Однако есть у этого феномена одна показательная сторона. Именно: не может быть будущего у народа, если не отравлено “романтикой” каждое его новое поколение, если оно с младых ногтей корыстно, практично и отнюдь не склонно к витанию в облаках. Пусть они потом идут хоть в кассиры, но прежде обязательно должны переболеть этим прекрасным беспокойством, иначе общество одичает, как колхозные коровы в голодный год. Во всяком случае, русское юношество, с головой занятое движением оборотного капитала, – это, сдается, такая же аномалия, как дерущиеся женщины и страстно влюбленные старики.

Но вообще это поразительно, до чего мы, русские, подвижная, переменчивая нация, способная на коренные метаморфозы, нимало даже не отвечающие на вопросы “с какой стати” и “почему”. Не так давно кумиром нашей молодежи был революционер Рахметов, потом поэт Брюсов, потом революционер Павел Корчагин, потом гладкорожий певец из города Мемфиса, но наши мамаши нам еще говорили: “Учись хорошо, а то всю жизнь будешь ходить с метлой”. Неизвестно точно, кого зачислила себе в кумиры современная молодежь, но почему-то кажется, что нынешние мамаши иначе говорят. Например, так: “Не смей хорошо учиться, а то, не дай Бог, вырастешь порядочным человеком и всю жизнь будешь ходить с метлой”.


МЕЩАНИН. В старину “мещанами” называли обитателей городов из простонародья. Они составляли целое сословие наравне с купечеством и дворянством; общеевропейский аналог этому понятию – “буржуа”. Интересно, что и наше слово происходит от существительного “поселение”, оно же “место”, и общеевропейское от “поселения”, оно же “бург”.

Гораздо позже понятие “мещанин” приобрело обличительное значение и этим именем принялись клеймить всячески убогое существо, погруженное в узкосемейные интересы, замечательное пошлыми наклонностями, низменными вкусами, неотзывчивое, сосредоточенное на себе. Правда в отличие от “буржуа” наш “мещанин” никогда не был комически самодовольным, не считал свое отечество самой прекрасной страной на Земле и твердо знал, что Наполеон – это не сорт пирожного, а император французов и негодяй.

В середине позапрошлого столетия Александр Иванович Герцен вывел, что, оказывается, итог исторического развития и цель всей европейской цивилизации – “мещанин”. То есть что Пракситель ваял, Кромвель сражался, Лейбниц мыслил, Байрон писал стихи исключительно того ради, чтобы на Земле развелось племя тупых, безвредных, законопослушных существ, которым в конце концов покорится мир. Это, конечно, обидно, хотя и не обидней того, что у моря бывают приливы и отливы, а Везувий возвышается и коптит. С другой стороны, от этих умников до героев сплошное беспокойство и ералаш.

Вот и у нас в России сей прискорбный итог если не налицо, то по крайней мере видим и ощутим. Вдруг как-то все обвалилось, испошлилось, измельчало: литература, разговоры, театр с кинематографом, ориентиры, стиль общения, характеры... – все дегенерировало до такой степени, что в результате мы получили неузнаваемую страну. Можно было подумать, что народ потравили или что нас кто-то незаметно завоевал, – а это мы на самом деле встали на общечеловеческую стезю. Тут уж ничего не поделаешь, коли таковы объективные требования общественного развития, как не поспоришь с законом сохранения вещества.

Что будет? А Бог его знает, что будет, – может быть, через десять лет забудутся отчества и народ станет звать себя Сашками да Машками, а может быть, через поколение, через два все вернется на круги своя (у нас внуки всегда делали фронду дедам) и мы еще навитаемся в облаках.

Чем сердце успокоится? Разве тем, что вот все-таки была такая великая, страшная, прекрасная, поучительная страна .