О таком подумать прежде и не смели.
Был Эвклид неправ. Взгляни на горизонт:
Где-то там пересекутся параллели…


Неудобно летать в полумраке,
Потому только ползать велят
Боги ветра, огня и бумаги
Всюду, где будет брошен их взгляд.

И великий орёл не воскреснет
От того, что опять воспарит,
Пусть звучит его вроде бы песня,
Пусть живой он как будто на вид,

Но не в том жизнь была, чтоб горланить
Или перья в порядке держать,
Но в уменьи во всяком тумане
Быть острей и опасней ножа.

Чтоб вомбат в ожидании смерти
Каждый миг беспокойно визжал,
Чтобы вепрь во снах видел вертел,
Чтоб пронзал страх и гну, и ежа.

Вот что значит, когда всё живое,
И жирок нагулять не дают.
Настоящая жизнь – когда воют
И не ведают слова «уют».

Ну а если мигрени лишь песня
Вызывает без горя и слёз,
То орлиный симптом всем известен,
Хоть немногие знают всерьёз,
Что мертвы здесь не только орлы,
Раз бобром слыть есть верх похвалы.


Где-то там пересекутся параллели…
Предпочесть любви благоговейный страх
Вопреки бобрам учил Макиавелли.

Я на пойме строгинской купался когда,
Ожидал, что со мною случится беда,
Но не выросли жабры, и волосы есть:
Подмосковным экологам слава и честь.

Вверх тормашками лучше, чем можно представить сперва.
Нараспашку и входит какая-то правда в глаза,
Под ногами осколком колючим сухая трава
Режет пятки правдивостью жизни по голым низам.

И не важно, как будешь ходить ты по этой земле,
Не имеет значения, с кем и дорогой какой,
Всё равно этот путь пролагается где-то во мне
Чащей самой наивной и вследствие самой глухой.

Перевёрнуты тени и краски. Зелёный янтарь
Голубых атмосфер дребезжит и зовёт на собор,
Это славное время, и облако как пономарь,
И стена как псалмы, и шуршит по степи мира хор.

По условным следам, чтобы смысл движенья иметь,
Вижу взвившийся край, но мелькнёт предо мной поворот.
Эта странная жизнь, словно стомиллионная смерть,
Даже слаще, настолько, что слипнется скоро живот.

Оттого несущественно: если догнать, что потом?
Что мне даст ощущенье конца и начала следов?
Лучше вечно бежать, испуская семь тысяч потов:
Лучше гнаться за глупостью, чем завладеть ерундой.

Потому укрываю в ночи, чтобы ценность была,
Поменял верх и низ, чтобы скрыть направление снов,
Чтоб нутро покрывала густая от века смола,
Чтоб скитался я в ней, чтоб искал её каждый раз вновь.

По велению случая
На года
Преждевременно и, может быть, к лучшему,
Ведь ему найдётся замена всегда,
Потому что между ними нет различия.
Да,
Это есть источник любого величия
И дозволено только могучему.

Куда ведёт тебя гипоталамус твой?
Наверно, в ад и в пустоту лишений.
Но лучше б ты бродил дорогою иной,
Среди вербен, ветров и отражений
На глади рек. Отвергни суетный сюжет,
Открой любви врата, сказав гормону: «Нет».

Зачем метать икру, раз бисера вполне
Свинье довольно будет для обеда.
Ты проиграешь в необъявленной войне,
Так удержись и в авантюру эту
Не лезь за тем, чем не способен управлять:
Биологически неодолима гать.

Употреби все силы в пользу бедняков,
Читай рассказы и пиши этюды
Тем истощишь ты быстро полчища врагов,
К тому же люди подвиг не забудут:
Для них он будет как пример и как скала,
Как школьный практикум, как к двум прибавить два.

Дела всегда опередят своих творцов,
Когда творцы чрезмерно эндокринны,
Так следуй впредь лишь наставлениям отцов
И ничего не делай вполовину:
Убей гормон и запрети любой разврат,
Ведь только так ты сможешь жить вперёд – не взад.

Ничего не сочиняется случайно,
Даже если стих котлете посвящён.
Значит, голоден поэт был жаждой тайной,
Значит, для того на свет явился он.

Или вот, допустим, важный трансформатор –
Много знаете вы про него поэм?
Есть для мусора контейнер угловатый
И ещё немало нужных миру тем.

Но пииты сочиняют о просторном,
О любви и смерти, о борьбе порой,
Будто мусоропровод им не бездонный,
Будто унитаз и вовсе не герой.

Посмотрел бы я на них без сыра с маслом,
Поглядел бы на нонконформистский дух,
Погружённый вглубь густой зловонной массы,
Вытекающей в сортиры в срок лет двух.

На рычаг нажали, смыли и свободны,
И идут писать, как прежде, об одном,
Покрывая мир путей трубопроводных
Невниманием как тёмным полотном.

Им неведомо – бумага тоже трубы,
И на ней не вдохновенье, а говно.
Источается пером из мыслей грубо,
Что уму переварить не суждено.

Получается, строчащий о надежде
Даже хуже, чем молчащий в пустоте,
И писателям нет разницы, конечно,
Через что обозначаться на листе.

Описание страданья и похлёбки
Одинаковый, поверьте, даст итог…
Не ищите в этой жизни смыслов тонких,
Если толстый вам упёрся прямо в бок.

Рифмуется слишком легко слово «кот»
И проще гораздо, чем либерализм,
Поэтому хвост главной темой идёт,
Опущенный мягкой пушистостью вниз.

Вторая из тем не свобода – усы,
Прямые всегда, словно солнца лучи,
И с жадностью мокрые рыщут носы,
Молчи ты в ночи или громко кричи.

Что лучше: Немцов или шерсть на котах?
Мурчащий комок или гласности шум?
Ответит любой без раздумья дурак,
А кто не дурак, тот поймёт через ум.

Нам право быть избранным счастья не даст,
Кот тоже не даст, но он толстый такой.
Парламент и кот – очень яркий контраст,
Который назвать даже можно войной.

Но бой тот не равен: одна сторона
Лишь гадит и спит, а другая все дни
Творит то же самое, только без сна,
Зато через СМИ и палаты свои.

И рынок кругом, и кругом пустота,
Но даже она – переполненный сток
В сравненьи с желудком голодным кота,
Крадущего с полки колбасный кусок.

А разве кого не кусали коты?
Им взятку не дать и от них не спастись.
Должны благодарны мы быть, что менты
Чтят деньги и батюшку-капитализм.

Иначе б кусали и гадили, спя,
Лакали бы сливки и гадили вновь,
А так хоть порой мы уходим в себя,
Где нет конституций и наглых котов.

Ты израсходовал энергию свою,
И соловьи заупокойную поют,
Довольно странный зверь – поющий соловей:
Он как стервятник над печальностью твоей.

Природа вся большой и прагматичный склеп,
И кто иное видит в ней – тот глуп и слеп,
Хотя нужны и глупость с слепотой порой,
Чтоб создавать немаловажный перегной.

Сойдут для гумуса и чувства, и слова,
И мысль сольётся с ним, возникнувши едва.
Шумит река, и жирный жук на землю сел,
Твои бока покроет плесень словно мел.

Но всё равно продолжит думать голова,
Неделю, месяц, год, возможно, даже два,
Пусть даже вечность, но, бессмертью вопреки,
Ты всё равно мертвец и все мы мертвяки

И черви прошлого нас точат каждый день,
И настоящее нас топчет как тюлень,
И тени будущих эпох нас трут и трут,
Но чем нигде быть, лучше находиться тут,
Чтоб плотоядной птичьей трелью заглушить
Всю невозможность умереть, родиться, жить.

Склевали печень, чтобы петь потом сто дней,
Так было во Вселенной и так будет в ней.

Таких как ты, не надо нам.
Такие – это перебор.
Печь источала долго жар
И источает до сих пор,
Но сиротливые клубы
Не насыщают никого,
Но аккуратные гробы
Не возместят людей кругом.
И потому прошу: молчи,
Раз больше нечего сказать.
Весна, весна. Опять грачи,
Чтоб лето, осень и опять.

Молчание опасней слова:
Слова пусты, молчанье полно,
Самодостаточно оно,
Его неодолимы волны
Как лето, и зима, и снова.

Как рябь на зеркале воды,
Как старый чай на дне стакана,
Родился на закате ты,
Чтоб утром разойтись туманом,
Чтоб говорить на языках
И на ногах ходить обеих,
Надеяться сквозь тёмный страх,
Страх и надежду всюду сея.
Но не взойти плодам уже:
Последний ты. Давно здесь не был
Тот, кто рассветом на ноже
Намазать мог бы ломтик хлеба.

А так, подножный корм и травы,
И не идёт никто направо,
Налево тоже не идёт.
Народ, распутицы, канавы.
И в магазинах ищут славы,
Цены не зная наперёд.

Не называя имена…
Но просто вечность замолчала.
Напоминанием стена,
На поминанье без начала.

Многозначительный итог
Немногомысленной привычки,
И как-то сразу невдомёк:
Всё происходит как обычно,

Как будто служба или срок,
Как расписанье электрички.
Опять Господь не уберёг
От безразличья как привычки.

А что такого? Снова шум,
Не ради перемен с прогрессом,
Не ради многодневных дум,
Но ради шумовой завесы.

Чтоб замолчала тишина,
Чтоб вечность впредь не докучала
И чтоб забылись имена
От повторенья без начала.

Смотрят алчно, как евреи,
Негры на мою медаль.
Злато их, увы, не греет,
Если уезжает вдаль,

Если, словно глаукому,
Невозможно передать,
Не купить его за кроны,
Не потискать как кота.

Если золото не сахар
(Воду им не подсластить),
Не прочесть как Фейербаха,
Не пройти длиной пути.

Потому взирают алчно.
Зубы белые, как лёд.
Негры ведь неоднозначны:
Век однажды их пройдёт

И вздохнём мы полной грудью –
Я и золота кусок,
Ведь уже нас не осудит
Пульсом тёмный их висок.

Обратить все кривотолки
В хлопок, пуговицы, нефть,
В коммунизм и в комсомолку
Или просто в чью-то смерть.

Процветанье б наступило…
Лишь мечта… Глядят белки,
Сморщив бронзовость уныло,
Сжав от скуки кулаки.

Жадность убивает разум,
Негры убивают свет,
А мой мир везде и сразу,
И в нём тьмы в помине нет.

Так хорошо, когда просторно,
Когда не видно никого
И тишина уже упорно
Упрямым остриём рогов
Проходит в плоть. Рога как ось.
Мне от вращенья не спалось.

В такие странные мгновенья
Быть одиноким не с руки,
И мне по-дружески ступени
Шлют звонкокрылые шаги.
Шаги как пульс, молчанье – рог.
Так Моисей один лишь мог.

Построить храм из ритмов тела,
Не шевеля ничем притом.
Атлет пусть гнётся загорелый,
А мне подобный моветон
Не доставляет наслажденья –
Хочу статичного движенья.

Наматывает ось круги:
Путь нулевой, а как приятно.
Перила рёбер, вновь шаги,
Всегда идущие обратно.
Придумав ночи имена,
Сплю пролетарским сном без дна.

Ты не от закона бежишь, но к победе,
Твой образ храним, обсуждаем, ценим.
Тебе подражают и малые дети
И старцы под сенью мохнатых седин.

Активен всегда, и сейчас снова первый.
Свободнее тоталитарных систем
Твой дух. Словно струны натянуты нервы,
Имевшие всё, что рассудок хотел.

Избрал ты стезю капитала и власти
И рынок воздвиг на обломках страны.
Дохода гарант и оплот демократий,
Как ангел с крылами без пятен вины.

Пусть в данный момент путь не всем твой понятен,
Пусть чайкою станет кричать, словно встарь,
Воспитанный в рамках «совка» обыватель –
Беги от него, просветленный бунтарь.

И знай, что поднимутся скоро посевы,
Стократ возрастает соратников строй,
Ведь только за ними у нас перспективы,
И лет через двадцать ты будешь герой.

Будь на пути моём колхоз,
К колхозу сердцем я б прирос.
Будь на пути моей ботва,
Её не съел бы я едва.
Будь на пути моём Кавказ,
На нём бы я скотину пас.
Будь на пути моём пират,
Я и пирату был бы рад.

Так пусть же будет на пути
Всё то, что будет впереди,
Так пусть же будет на пути
Всё то, что будет позади.
Так пусть же будет на пути
Всё то, что будет по бокам,
Веди, мой путь меня, веди,
Рука в руке, к щеке щека.

Чтоб привело на зависть всем,
На острие чужих проблем,
На острие моих проблем,
Как рыба глух, как кобра нем,
Но между тем, и тем, и тем,
Чтоб было весело вдвойне,
Хочу, чтоб ветер полетел,
Или хотя бы в тишине
Разворошил, разбередил,
А то всё в пользу, всласть, в успех,
Чтоб постоянного среди
Непостоянен был бы бег.

И вот тогда поговорим,
Победокурим напослед,
А путь останется в двери
Ключом от тысячи побед.

А если так, то мне обед
Везде и всюду. Как понятно,
Что притяженья больше нет,
Когда осознаёшь стократно:
Успех зависит от людей,
А не от выбранных путей.

Хрустит вчерашняя листва.
А жизнь во всём всегда права.

Пусть путь ведёт меня в колхоз,
Туда, где в август сенокос,
А может быть и в сентябре
Пусть путь зовёт меня к себе.
Не важно, главное, чтоб я
Был, между прочим говоря,
Как шмат медовый янтаря,
Как пласт пахучий сухаря
Или как цепь на якорях,
Чтоб помнил всё, что предстоит,
Чтоб как индюк был деловит,
И чтоб не ждал от темноты
Прозрачных истин полноты.

В который раз я за неимением особого выбора шёл по улице: в неё упиралась дверь подъезда моего проживания, а выходить с балкона пятого этажа было неудобно и, к тому же, бессмысленно по причине едва ли не большей гадостности окольного пути через дворы, на котором из-за отсутствия толчеи людей уже ничто не могло отвлечь от мысли об их скрытом и постоянном присутствии. Это как с крысами: лучше быть с ними вблизи и на свету, чем в темноте, где они могут выпрыгнуть из самого неожиданного угла и застать врасплох потерявшего бдительность меня. Нет уж, лучше идти рядом, ощущая их толчки и раздражение, чем осознавать, что они тебя отовсюду видят, а ты их – нет. Читать далее...

Мы построим вам европейский мост,
Будет всё на нём настоящее:
И восточный бриз, и собачий хвост,
И бараны с признаком ящура.

Средь любых дорог будет к месту он,
Средь полей и между пролесками,
На любом дворе будет как кулон,
На любой стене будет фресками.

Это ж всё-таки европейское.
А хотите, будет славянское?
Или может даже еврейское,
По-арийски с песней цыганскою.

Чтобы всем под стать, чтобы всем был мил
И давал простые решения.
Чтобы в вас собой он дыру пробил –
В этом цель мостов, без сомнения.

Тихо хлюпает руберойд о снег,
И молчит фонарь на вершине зла,
На плечах висит тяжесть сонных век,
В зазеркальность вод с неба ночь сползла.

Заалел тоской в миллион светил,
Забежал за холм тихомолкою,
Занемог сперва, а потом простил,
Обзавёлся, шельма, метёлкою

И тугой дугой горизонт пронзил,
И построили это значит мы
Европейский мост, и моменты сил
В нём все посолонь, в нём все значимы.

Я люблю выпить пива с товарищем Троцким:
Через дырку в его голове лезут мысли,
Шерсть пространства лохматят глазастые блёстки
И на два километра плечо-коромысло,
Но другое зовётся моею мечтой,
Потому что на свете есть кот золотой.

Коммунизм вам не шутки и даже не сон –
Это бурный котёл пролетарских идей,
С завыванием фрез, с многогранностью форм,
С ощущеньем внеклассовой массы людей,
Но по-прежнему станет, забыв про мороз,
Кот снежинки ловить на заманчивый нос.

Горький вкус янтаря жжёт язык октябрём –
Это Ленин со мной и своей бородою,
Это бренди и смех революций огнём
Расширяет свободу, сжирая пустое.
Только хвост не горит, не горят и усы,
Ищут уши источник куска колбасы.

Были правы все те, кто вели и взывали,
Но правее иных уводящие вдаль
От разврата морали и шума регалий,
Чтобы в домнах народ закалить словно сталь,
А потом протянуть сквозь отверстье в печи:
Так оралами вечно сменялись мечи.

Пусть однажды зарёю взойдёт коммунизм:
Для кота это просто ещё один день,
Просто новый цвет глаз, просто новая жизнь,
Девять тысяч таких он пронёс через лень.
Чешет брюхо, а всюду кругом справедливость,
Всюду люди как грабли и холмики счастья,
Но в ответ им зевнёт морды рот сиротливо:
Требуха для него превосходнее сласти.
И блестит бриллиантом в сто сорок карат
От рожденья нацеленный в истину взгляд.

… и их сапоги так безбожно легки
На теле литой ноги:
Идёшь по тропе к самому же себе
Кругами следов в толпе,
Но в шуме реки слышен осени бег,
Настолько шаги глухи.

Пусть пара сапог – небогатый итог
Для жизни из тысяч строк,
Зато есть блокнот, звёздный круговорот
И медленный стрелок ход.
К тому же поток проходить легче вброд
В условиях сухости ног…

Когда исполнится весна,
Как воспалённая десна,
Ты осознаешь всё, что пела
Тебе попутчица в метро,
Ходить ты будешь оголтелый,
Пустой, как ржавое ведро,
И вдоволь не найти вина,
Чтобы залить дыру без дна.

Так лучше помолись в тоске,
Нащупав сердце на виске.
Вокруг тебя, как прежде, люди.
Для них ты словно носорог,
Но на носу не рог, а студень:
Сыр этот мир – и рог промок,
Продрог, но всё зудит, зудит
Лоботомией на пути.

Вот взять хотя бы школяров,
У них вся жизнь без лишних слов,
У них вообще вся жизнь излишня,
Да и не жизнь, а так – сумбур,
Зато есть разум сразу высший,
И взгляд, который вечно бур.
Ты не достанешь их никак.
Ты перед ними худ и наг.

Тем, что постарше, март, январь
Или июль – едино рай.
Они плевали с колокольни,
Когда желали вечно жить,
И вот теперь их долг исполнен,
Теперь судьбы их свита нить.
Тень наподобие твоей
Для них – картинка без затей.

И потому, когда весна,
Как благородная сосна,
Взрастёт уныло на пригорке,
Тогда, взяв мыслей сельдерей,
Иди без страха к кофемолке
И кипятка себе налей.
Кидай мыслишки в кипяток:
От них там будет больший прок,
Чем в голове твоей прозрачной
И неспособной ни на что.
Настой заварится удачный,
Его в местах не самых злачных,
Пожалуй, назовут мечтой.

Я не хочу насиловать стихами
Себя и к графоманству прибегу,
Сюда поставив рифму «петухами»,
Чтоб было чем оканчивать строку.

Вот он, повелитель статических форм,
А рядом с ним я, словно пласт янтаря,
А рядом со мной, обойдя стороной,
Нарушив покой неподвижных опор,
Опять только он. И со мной говорят
Зверята его непосредственных глаз,
Умеренность громко кричащих сапог,
И прежде всех фраз и приветливых слов
Сыграет на банджо и спичек продаст,
Залив звонкой песней знакомый итог.
Одна борода и циклопная бровь
В такой толкотне и уместны как раз.

Несут как несли короля бы и гроб,
Как медный таран и бессмертных особ.
Никто отрешённость низвергнуть не смог:
Их шестеро, он же один, словно бог.

Я кинул в него одинокий пятак,
Как будто за шкирку дрянного кота,
И он как модель неподвижно бежал,
Летая по небу со спичкой в руке,
И небо нам было как тёмный подвал,
А спичка – как мантра в его языке.

Он не был уродлив ни счастьем, ни спешкой,
И был потому абсолютно красивым,
Как Клавдия Шифер в минувшие годы,
Как всё в этом мире, когда вперемешку.

Любвеобильные занозы
Вонзились словно в сердце в зад,
И пахнет, как в июне роза,
Передовой наш стройотряд.

Дана задача всё достроить,
Что не достроили до нас,
И нежно согревает зноем
Природный, из баллона, газ.

Ваятели на четверть ставки,
И каждый сам себе прораб.
Мы не фанаты Франца Кафки,
Ведь дел и без него гора.

Мы воздвигаем коммунизмы
И демократий ровный строй,
Антисемитские фашизмы
И даже феминизм порой.

Наш мощный лоб ломает камни,
Взрывает землю острый нос,
Чтобы работало исправно
То, что когда-то не сбылось.

Не зная замысла и цели,
Но чуя искренность идей,
Реализуя, как умели,
Что не умел никто нигде,
Мы были и пребудем вечно,
Как «Бородинский» под сто грамм,
Как деда кирзачи под печень,
Как недостаток сна ко снам.

И наша ветхая бытовка
Однажды будет на луне.
Мы ни во что не верим толком,
И мир доволен тем вполне.

На ветки падает весна.
Как хлопья у неё белы!
Как набухают ото сна
Её пушистые валы!

Бредём. Хрустится под ногой,
И спит медведь в сетях любви,
И серый свет уже другой,
И ртом тепла мороз лови.

Тут бы дышать, чтоб рёбер треск,
Но даже он не заглушит
То, как шумит поместно лес
Под полномочием души.

Такое это естество
Для тяжелеющих огней,
Такое это колдовство
Февральских предпоследних дней,

Что невозможно замолчать,
Что даже хохот густ и смел.
Не голова – как есть кровать,
И на ресницах горкой мел.

Наверное, так дремлет мир,
Как дремлем мы. Кругом одно.
И одиночество квартир
Глядит загадочно в окно.

Не изменилось ничего,
И этот стул, и этот бег,
И дворник подметает двор:
Пусть он с метлой, но человек.

И хоть по-прежнему круги
В пространстве создаёт Земля,
Но всё ж, обоям вопреки,
Весна засыпала поля,

Но всё ж, насквозь утратив твердь,
Машины встали дружно в ряд.
Хрустят шаги, в сетях медведь,
И солнцем тьму буравит взгляд.

Он отличен и прекрасен
Для того, чтобы бить,
Он зловещ и опасен
И не может не быть.
В цилиндричности повод,
В полукруглости суть,
И конически провод
Сверлит тусклую муть.

Попытайся подвинуть
Или просто толкнуть,
Подставляй ему спину
Или гордую грудь:
Ко всему равнодушен,
Что ни сделаешь с ним,
И на вид даже суше,
Чем работа в НИИ.

Но пусти в сердце пламя
Или в мысли огонь –
Он препятствием станет,
Станет белой стеной
И как пеной проклятой
Разразится собой,
Словно доктор Курбатов,
Увидав геморрой.

Это будет обильно
И прохладно чуть-чуть.
Тут и слабый, и сильный
Новый выберет путь –
Путь, где красный спокоен,
Где бездушно висит
И не плещется с воем,
Как в сетях караси.

Исчезает страданье,
И жара, и позор,
Языков лобызанье,
Затуманенный взор.
Наступает победа.
И идей яснота
Режет глаз ярким светом,
Словно когти кота.

Вот реальное чудо,
Вот масонов конец,
Доказательство Будды
И опорный торец.
В благодарность сегодня
Я его обниму.
Будь у нас таких сотня –
Мы б подняли страну.

Чтобы было легко,
Надо пить молоко,
Если только ты, брат, не китаец.
Чтобы было теплей,
Кипяток смело пей
До тех пор, пока снег не растает.
Кипяти молоко,
Чтобы было легко
И тепло в то же самое время,
А чтоб были друзья,
Одному пить нельзя –
Разделить нужно жидкость со всеми.
Бойся больше всего
Смерти стада коров
И того, что закончатся спички,
Ведь тогда молоко
Наравне с кипятком
Испарится, как в кризис наличка.
Следом лёгкость уйдёт,
И тепло, и народ,
От тоски ты и сам быстро сгинешь.
Так что крепче держись
Не за власть или жизнь,
А за спички и полное вымя.

Утверждать надо истины настоящие,
В глаз дающие, в бровь разящие,
А когда истина сдачи дать не может
И постоять за себя и за носителя тоже,
Гнать надо от себя, как бабуина голодного,
Правду такую, ни к чему не пригодную,
Чтобы не захламлять голову шлаком,
Чтобы самому потом не плакать
О каких-то нереализованных желаниях
И о несбывшихся мечтаниях.
Мечтания должны быть такими,
Чтобы самого тебя сбыть,
Чтобы самого тебя вбить
В тугую плоть реальности между теми, другими,
Которые не достойны её мечтать,
И не будет вбивать их, стотысячных, рать,
Боясь, что они сломаются или погнутся
От первого же удара такой мечты.

Мир желаешь изменить ты,
Сдавая в утиль вторсырьё
И не употребляя в пищу зверьё.
Так лучше тебе сразу повеситься:
В этом бОльшая польза всем вокруг.
Продвинься по пищевой лестнице
Методом наложения на себя рук.
Тебя станут жрать грибы и бактерии,
Существа, которых ты сам предпочитал есть.
Вот тогда станешь ты тем, во что веруешь.
Вот тогда будет тебе хвала и честь.

Что так искривилось твоё настроение?
Твои идеи умрут вместе с тобой.
Копание в диетах и отказ от курения
Ты серьёзно считаешь борьбой?
Так знай, что пока ты следишь без причины
За чистотой одежды и пор,
Где-то на этом свете мужчины
Дают своим идеям отпор,
Потому что их идеи
Раздавили бы Землю как персик.
Ну, а ты уж сиди, желтея
От своей же собственной спеси,
Ведь, по счастью, ничего не может изменить
Тот, кто ни на что не влияет.

Немного есть дамочек выше меня.
С таким достояньем хоть завтра в поход:
По Альпам бродить буду день ото дня,
Во все направленья раскрыв смело рот.
И нервно крича, и мотая главой,
Взгляну на бесстыжее лоно долин,
На скудность блестящую снежных вершин,
На эхо, которое вызвал собой.
Но горы – они далеко так стоят,
И рост не настолько мой выше девчат.

Немного есть женщин с такой бородой,
Какую бы с лёгкостью вырастил я.
К такой бороде конь потребен гнедой,
Скакать чтоб на нём в золотые поля,
Чтоб ветер остатки обеда сдувал
И осы гнездились среди волосни,
Чтоб жалились больно в итоге возни:
Вот счастье степное – лицо-сеновал.
Да только лениво на лошадь влезать
И бороду частой расческой лизать.

Есть много ещё, в чём ушёл я вперёд:
Могу и без ножниц что хочешь срезать,
И в ванной не мыться хоть месяц, хоть год,
И вспомнить при случае кузькину мать.
Могу обходиться лишь парой сапог,
И спать где угодно, и жрать всё подряд,
От службы косить и служить как солдат –
По признакам всем я как минимум бог:
Порой расчищаю свою конуру
И так же как все неизбежно умру.

Сегодня выборы на пост главы страны,
И нам не важно, побеждает кто в итоге,
Ведь, безусловно, победят они – не мы,
И обжигать горшки не станут эти боги.

Им пышность лозунгов, кортежей и персон
И ощущение всевластья и свободы,
А нам ток-шоу, двести грамм, рабочий сон,
И раз в году шашлык на зелени природы.

Нам развлечение – футбол, хоккей и бокс,
Но спорт иной находят в сверхтяжёлом весе
Атлеты языков и драматичных поз,
Чинов, мздоимства, пересуд, интриг и спеси.

Всё будет как всегда, а хочется порой
Сменить немного анатомию «спортсменов»,
Чтобы следить за утомительной игрой
Могли спокойно мы, как вековые стены.

Пусть в руки власть возьмут, а больше ни к чему
Другие части тел вельможным демократам,
Ведь пара рук не станет алчно рвать страну,
Когда прервутся приказания из зада.

…
Вокруг меня исчадья ада,
Визгливых полчищ геморрой.
И кто придумал детским садом
Звать этот сатанинский рой?



…
Как просторно вокруг.
Наплевать, что воняет – он больше, чем друг.
Разве друг разогнал бы визгливых старух,
Чтобы сесть я сумел.
Ну, а он разогнал.
Я почтительно сел,
И по-братски меня не заметил сосед,
Флегматичный, как будто стена,
Как китайский рубеж на пороге монголов.
А вокруг воздух лился тугой, как струна.
Лишь мы двое виднелись в пространстве вагона.

Я так счастлив быть рядом с нетрезвым и злым
И готов находиться с ним долгие годы,
Ведь мне в тысячу раз неприятнее вы,
Представители самой немытой природы.

Он лежит словно Ленин, такой же живой,
С оренбургским платком бороды кружевной,
С носа свис сталактитом хрусталь.
Чтобы было теплее, ходил под себя,
У подростков на водку просил три рубля
И валялся в грязи несмотря на февраль,
Но он чище, чем менеджеры в Л'Этуаль.



…
Сочетание фраз,
Чернолесье ресниц.
Яркой вспышкой у глаз,
Юной олушей вниз.

И опять понеслось,
Море, шторм, имена.
Удалось вкривь и вкось,
Но она подняла,

Но она поняла,
Что такое полёт,
Но она зеркала
Распростёрла навек,
И не важно пускай,
Где назад, где вперёд:
Вот скалы чёткий край,
Неба взор, бури бег.

Не было боли,
А только смятение
Небольшое,
Не дольше мгновения,
Не дольше движения
Кудрявых ресниц,
И спустя годы
Уже не вспомнишь,
Но на данный момент
Вспышкой на небосводе
На меня взглянула вечность.

Гопником сердитым
Надо мной кружилась,
И ходить мне теперь
С глазом подбитым,
Чтобы всякий зверь,
Всякая дворовая живность
Была бы благовиднее меня.

Эх, забыть бы, забыть бы…
Можно избавиться
От следствий и причины,
Но вечность не забывается,
Ведь даже своей частицей
Она – это она.
Это как страна,
В которой родился,
Или как скала,
С которой разбился, упав.

То есть бывают и другие страны,
Бывают и другие скалы,
Но с этой уже ничего не поделаешь,
Эта уже существует помимо желания,
И не важно – робкие или смелые
Были мысли в её созерцании,
Ведь скала остаётся собой, если вычесть фантазии.
Ведь страна остаётся родной, если вычесть политику
С Пугачевым и Разиным,
С Солженицына критикой.

Впрочем, речь сейчас не об этом,
А о том, что кометой
Пронеслось и осталось навек…
Падал снег словно пепел
И был светел для всех.

Вот и миллионы стадионов.
Все они как будто чьё-то лоно.
Сотней жирных фаллосов стоят
Небоскрёбы, упираясь ночи
В чёрный, негритянски пышный зад.
Что же от меня твой образ хочет,
Город у порога адских врат?

Слышишь: заколачивают окна,
Правда, смрад сочится не сквозь стёкла,
Только вот уже не сознают,
Как воняет, медленно сгнивая,
Безразличный к обществу уют,
Как дорожка жизни их кривая
Стала бесполезным циклом тут.

Им теперь осталось лишь сомненье,
В темноте степенное движенье,
В духоте посредственный итог:
На арене бесполезны прятки,
И никто по вере их не мог
Вырваться из этой скользкой матки,
Предварившей адовый порог.

Но теперь надежда появилась
Людям возвратить былую силу.
Снова станет этот мир чудесен,
Дым не будет застилать глаза:
Запретил курительные смеси
Президент наш, чистый, как слеза.
И не зря под сонм Биланских песен
В бюллетенях ставили мы «за».

Под чёрным белое сокрыто
И не виднеется оттуда,
Как белый червь ползёт под плиты,
Как белый жир в горбу верблюда,
Как белый гной в желудка язве.
И не прекрасно это разве?

Вглядишься в чернь – а там белеет
Разрядом в бездне облаков.
Рожают чёрные тюлени
Глазастых мягких беляков,
И негры, страшные на лица,
Однажды сотворят арийца.

Не развратить нас чистотою,
Нас чистотой не развратить,
Мы не польстимся на святое,
Святое с верного пути
Не сгонит, не собьёт, не сманит
К необратимой райской грани.

Ведь то, что очевидно свято,
Ведь то, что безусловно чудо,
Страшнее всякого разврата,
Опасней свинки и простуды.
И ничего не означает
То, что по цвету ярче чая.

Необходимо мыслям биться,
Душа должна метаться, прежде
Чем можно будет окрылиться,
Но даже в царствии надежды
Всё чистое желает мрака,
И тайн, и покрывал, и знака.

А светлость поз – опасный признак
На случай действия обратных
Законов сил. Блеск истин низок,
Он пух бесплодный бледно-ватный.
Кто знает, что за духи ада
Сокрыты в белизне наряда?..

НАВИГАЦИЯ
Белый снег кружится,
И малая медведица
Не знает, что делать со своим хвостом.
Пушистая метелица
На ветвях и лицах,
На подоконниках и даже на задумчивой дворняге
Ложится пышным мехом
Кристалликов снега.

И если б был поэтом,
Писал бы я об этом
Прекрасные сюжеты
В изящные сонеты,
Но я ничуть не лучше дворника
Метлой сметаю в кучу
И ночь, и вихрь, и тучи,
А после вновь бессонница,
А после вновь нелепица,
И, словно до околицы,
Спущусь с подъездной лестницы
Поглядеть на хрусталь января,
Впитать тепла фонарный свет,
Читать немой собачий след,
Учуять через вьюжный плед
Медведицу, кружимую хвостом.




ПОСЛЕДНИЕ
Они поют, они несчастны,
Они напрасны и пройдут,
Наполнив небо ярко-красным
И опрокинув солнце в пруд.

Они несчётны, как могилы,
И искупимы, как грехи,
И разлагаются так мило,
Как будто свежие стихи.

Круги на пол, и спозаранку
На полувытянутый взор
Двадцатикратную огранку,
Круговоротный приговор.

И вот торжественный итог:
Они сумели – я не смог.




ВАГО
У соседа ботинки как у меня,
В вагоне шум, как в голове у меня,
И настроение в обществе невероятно похоже
На то, которое есть у меня.
И внутри, и снаружи одно и то же.
Вот что за фигня?

Прямо подо мною
Ведьма обитает
И своей метлою
Небо подметает,
Бурю с непогодой
Вьёт над городком,
И с её угоды
Скисло молоко.

Прямо подо мною
Ведьма хулиганит,
То нагонит зноя,
То вдруг кризис грянет,
И счета квартплаты
Взмыли высоко,
И, когда не надо,
Скисло молоко.

Я ходила в храмы,
И к ментам, и к бабкам,
Я вставала рано,
Делала зарядку,
Бога я молила,
Чтоб её изжил,
От нечистой силы
Прятала ножи.

Я сжигала ногти,
Чтоб не дать ей власти,
Жабу в огороде
Резала на части,
Я вшивала в платье
Травы васильков,
Но опять проклятье –
Скисло молоко.

И куда же смотрят
Путин и Медведев,
Если эта кобра
Снова в Сочи едет?
Но когда от сглаза
Ей спалила дверь,
Почему же сразу
Иск ко мне – не к ней?

Очевидно, мало
Я её ругала,
Очевидно, мало
Я её сжигала.
Не хватает силы
Нечисть обуздать.
Надо мной застыла
Ведьмина печать.

Потому-то, братья,
Всем нам нужно твёрдо
Выйти и сжигати
Сатанински орды.
Чтобы прекратило
Молоко скисать,
Вгоним мы в могилы
Дьявольскую рать.

Веселись же, бестья,
Над моим томленьем,
Ведь ответ по чести
Дашь мне без сомненья:
Яркими кострами
Будешь ты гореть,
За родство с чертями
В муках примешь смерть.

Не называйте имена,
Пока есть повод помолчать,
Пусть не расторгнет тишина
Свою звенящую печать.
Да и зачем, друзья, кричать,
Когда не в том её вина,
Что вновь безмолвствует свеча,
Что снова в этот час одна.

И погружён полночный дом
В потусторонность чудных снов,
И лес простёрся за окном,
И океан, и звон оков,
И страсть, и ненависть, и кровь:
Там где-то бесконечно он,
Но нужно миллион шагов,
Но слышен колокольный звон.

И рядом кто-то есть чужой,
Чужая рядом кто-то есть,
Кольцом великим окружён,
И звёзд в глазах не перечесть,
Однако можно лезть и лесть,
Пока дух сердцем окрылён,
А можно одиночка-честь,
И немота со всех сторон.

Но сон – неимоверный ход,
Удачный взгляд и крик души,
К утру легчает небосвод,
Рассвет сомнения крушит,
Но солнце тоже вьёт в тиши
Свой годовой круговорот,
Печать разрушить не спешит –
Такой у света есть подход.

Не поглотится мраком свет,
И потому на белый снег
Всё та же вязь девичьих лет
И взгляд сквозь занавеску век,
Всё остальное – праздный бег,
Имён ему достойных нет,
И в сердце тишина навек
С огнём. И в пламя мир одет.

Когда ударит электричеством,
Поймёшь, что счастье не в количестве,
Когда укусят тебя коброю,
Поймёшь – душа должна быть доброю,
Когда столкнут в бездонность пропасти,
Узнаешь цену мягкой кротости,
Когда раздавят череп молотом,
Поймёшь – любовь важнее золота.

Так что танцуй без страха смелости,
Пока конечности все в целости,
Так что глотай пельмени пачками,
Интересуйся смело тачками,
Так что тусуйся с олигархами
И привлекай бабёнок яхтами,
Так что гоняйся за победами,
В победах ничего не ведая.

Как гвоздь к полену неизбежности
Тебя прибьёт дубина к стеночке,
Как правдой океан безбрежностью
Твой труп омоет в грязной пеночке,
Как родовое обязательство
Тобой закусит слон старательный.
Смежное всё же обстоятельство –
Быть сожранным травоглотательным.

И не за то умрёшь ты заживо,
Что был скотом или предателем,
За революции оранжевость
Тебя не уморят старательно,
Но смерть придёт за то, что дерзостно
Не верил в правду дедморозову,
Предпочитая жизни мерзостной
Мирок свой серо-буро-розовый.

За это злобный Дед Мороз
Под ёлку смерть тебе принёс.

Даже если вы ни во что не верите.

Покормите медведя, когда он ревёт,
Ведь медведь – это тоже практически кот
И не должен голодным он быть или злым –
Поделитесь едой, чтобы спал до весны.

На съедение дайте свежайшую плоть
Или всё, что удастся медведю смолоть,
А медведи – они и крапиву едят,
Если вдруг упадёт на неё бурый взгляд.

И с земли подберут, не помыв, не кривясь,
Не боясь никаких в целом мире зараз,
И из лужи напьются, и шершня сожрут,
И охотно войдут в заболоченный пруд.

А всё лишь оттого, а всё лишь потому,
Что медведи не льнутся к чужому уму:
Не заботясь о мнении прочих существ,
Для берлог ищут самых таинственных мест.

Демократии им не нужнее соплей,
Даже сопли, пожалуй, им в сто раз милей.
Их леса населяет честнейшая рать,
В них орать можно, жрать и, конечно же, спать.

И орут мишки, жрут и бессовестно спут,
И в берлогах и сухость, и вонь, и уют.
И медведи не станут крутить мячик дней:
Не желают, чтоб дольше он был и быстрей.

И бегут по полям, и ныряют на дно,
Понимают, что всё в этом мире одно,
Не трясутся совсем над фигурой своей –
Потому-то они короли средь зверей.

Но царям нужно много съедобной еды
Для оснастки боков и тепла бороды,
Так кормите, пока не решил зареветь
Этот искренний бурый таёжный медведь.

Скоро время, когда переменится
Всё, что будет, и всё, что прошло,
И по-новому станет метелица
Заметать белый след за окном.

Обернёмся другими и важными,
Чтобы думать над тем, что сказать,
Чтобы в истины верить сутяжные,
Чтоб четверг четвергом был опять.

Пусть нам в след не идут, не стараются,
Ведь над нами чарующий снег,
Позади только степь простирается,
Горизонт – человеческий век.

И одни эти дни перед гибелью,
Эти серости здравых оков
Словно кто-то намеренно выбелил…
И на небе извечный Покров.

И не стоит искать по окрестностям,
По окраинам ввек не сыскать
То, что прячется лишь в бестелесности
И чему только девы как мать.

Потому каждый миг переменами,
Чтобы помнили бренность миров,
Чтобы чтили и были нетленными
Через дымки просроченных строф.

Упадут слов безвременных насыпи
Мягкой негой на резкость идей,
Заметут ветры головы фразами,
Забросают уклоны путей.

И пойдём вслед за тем, кто, наверное,
Никогда здесь ещё не бывал.
Оттого-то с тоскою безмерною
Мы взираем в оконный провал.

Вместо пули используем снег,
И проспекты как дуло к виску.
Вместо водки используем снег
И утопим в нём горе-тоску.
Вместо смеха используем снег,
Чтоб искрился, лучился он нам.
Вместо снега используем снег,
Чтоб пришла наконец-то зима.

По каналам плывёт
Прямо в море народ,
Потерявшись в своих отраженьях.
Их уносит с собой
Бесполезный прибой,
Создавая эффекты движенья.

И сквозь радости дня,
Через бытность огня
Предзакатной тугой полусферы
Соблазняют, дают
Кто успех, кто уют,
Или то и другое без меры.

И они же берут.
Брать – их тягостный труд,
Ведь самим же себе предлагают,
И воруют, когда
Не дают им за так,
Отрывая плоть жадно руками.

И вздымались валы
Гробовой тишины
Над шумящим всеобщим застольем.
И дремал капитан,
И крупнел капитал
Тяжким камнем сомнительной воли.

Но когда кит морской
Нарушает покой,
Разрывая планктон долгой нотой,
Даже ил и песок
Забывают свой рок
И считают мгновенья полёта.

Перед склонённою зимою
Лежит, не бодр, не велик,
Но всё же радуясь покою,
Непрерываемый старик.

И лик его подобен краю
Меж ночью лунною и днём,
И, может, после смерти раю
Он предпочёл бы жизнь огнём.

Ведь холод сковывает руки,
А круг девятый далеко.
В сосульках застывают звуки
И судьбы сумрачных веков.

Но в бороде всегда теплее,
Чем без неё, и потому
Старик в ней душу часто греет,
Глядя в метели бахрому.

И тем не менее однажды
Придёт весна, наступит срок,
Ведь гибель – это очень важно:
Лишь от неё есть в жизни прок.

Пусть безразлично: даже летом
Скончаться можно без труда,
Но непременно в марте где-то
Сгореть имеется мечта.

Зимой воспламениться сложно,
Жечь тело очень не с руки.
Усилия пустопорожни:
Мороз и снег – огню враги,

И потому он над собою
Так безразлично и легко
Следит за хитрою зимою,
Не нарушая свой покой.

Для неправильных речей
Много дружеских плечей,
А для правильного слова
Фокусник и сто мечей.
Впрочем, меч похож на плечи:
Не бывает правой речи.

Ведь бывают правы люди,
Или точно кто-то будет,
Если разгадать сумеет
Средь переплетенья судеб
В этой социальной груде,
В чём же всё же правы люди.

Мне действительно не спится:
Мысль во мне горсть корицы,
Как старушечий конвой.
Только бы не оступиться
На хрустальной мостовой…
Фонари глядят совой…

Жажда истины проста,
Ждёт её и млад, и стар,
Веря, что с неё возможно
Жизнь как с чистого листа
Исписать и извазюкать,
В чистоте оставив руки.

И идут везде солдаты,
Коммунисты, демократы,
Абажуры, тапки в ряд,
И себе ребята рады,
И себе я тоже рад,
Хоть я и не демократ.

Но есть путь другой, поверьте.
Он ведёт к одной лишь смерти,
Лишь к одной, а не к десяткам,
И мы все на белом свете
Неуклонно, без оглядки
К ней идём – и всё в порядке.

В этом есть вся мощь Вселенной,
Неизбежной, неизменной.



P.S. И я знаю, что нет такого слова - "плечей". А то будут поправлять, а мне лень реагировать.

Не люби меня, пока я говорю,
Не смотри в мои глаза, пока я вижу,
Потому что жизнь подобна янтарю,
И не стать двум мотылькам застывшим ближе.

Верь, тебе я вру не больше, чем себе,
А себе я лгу лишь столько, сколько нужно,
Чтобы в этой неподвижной кутерьме
Быть приемлемым для общества наружно,

Чтоб не знать, как глух, не ведать чтоб, как слеп,
Чтоб, забывшись суетою размышлений,
Полагать мог, будто в чём-нибудь окреп
Или стал слабей на несколько мгновений.

Ветер с неба, солнца заяц на тетрадь,
Но я вряд ли уличить во лжи сумею
Мир внутри, ведь не прожить себя опять,
Чтобы сделаться добрее и бодрее.

Но, однако, не люби меня, любя,
До тех пор, пока вселенная закрыта,
Ведь так странно эти сумерки тебя
Поглощают безразмерно, деловито.

Будем ждать перерожденья янтаря
В солнца свет: процесс обратный неизбежен,
Ведь всегда восходит новая заря,
Если будет каждый миг константно нежен.

Захолустьем называются места,
Где бумагу заменяет береста,
Где вода неспешно плещется у дома,
По весне разлившись шире всех полей,
Где собака будет каждая знакома
После нескольких прожитых летних дней.
Счётом жителей уже не больше ста,
Потому-то захолустны те места.

И удобства все ютятся во дворе
Средь руин каких-то там Гиперборей.
В магазине только водка есть и спички,
В населении – остатки естества.
И навряд ли захотят сюда москвички
Переехать вновь по признакам родства.
Умываясь пеной северных морей,
Тут Венеры лишь закат встречает дней.

Но такая тишина, и газа нет,
И пятнадцать лет как отключили свет,
И в цветмет сдана струна высоковольтки,
И достанет песня здесь до облаков,
Комаров же больше мыслей не настолько,
Чтоб последние не находили слов
Описать полярных суток благодать:
Повернулся ход эпох над миром вспять.

Захолустьем я назвал бы те места,
Для которых нет ни чёрта, ни Христа,
Где превыше выживания общины
Полагают свой престиж и свой уют,
Где неотличимы жёны и мужчины,
Где себя не знают и не узнают.
А вот место, где мороз, колхоз, навоз –
Это жизнь как есть сквозь радость вечных слёз.

Наступило лето, моя дорогая. На этом небе застыли капли дождя и света, и темнота вокруг проникающая, и часы, сквозь неё пролетающие, становятся ею пропитаны. Их ради памяти сею, ради урожая осенью, ради снега морозного и свежего мрака, блестящего сонмом летящих снежинок. А многие хотят, чтобы писал правдиво я, чтобы зелёное было зелёным, а табурет табуретом. Зачем всё это, если пахнет летом декабрь? Если выразительность правдивости ограничена смыслами, а не текущими мыслями и образами. Если в ней идея продуктивности стоит над грозами и над теплом батареи у меня под боком. Мне не важно, как она греет, если тепло. Вот если от холода ноги свело, наступает зима, и души закрома выпустят жар запасённых за лето ночей и мягкую желтизну свечей восковых. Но даже исчезновение явных причин отопления вряд ли заставит меня их искать. И уж тем более ныне нет повода в спешном режиме или в неспешном страдать безутешно о том, что и так в изобилии. Словно, если б остыли, я был бы счастливее от осознания истины и от создания всяких ответов на вопросы никем не данные и неинтересные никому. Сомнительное веселье, пускай и благодатное с позиции дхармы. Хотя и тогда мы с причиной не дурнее следствий, и уж тем более не средство для достижения целей последних. И пусть они рассчитали, навесили на себя медалей за достижение ясности. А мы и так в безопасности. Ведь и тут уютно и мне, и кому-то, и лето над нами, я знаю.

Недопонятые судьбы,
Неизвестны имена,
Недосказы, недолюбы,
Непроглядная вина.

Неразгаданные веды,
Незаметные на вид.
Несмотря на все победы
Некрасив, незнаменит.

Наступленье инноваций
Нужно грудью, как никто
Никогда… Средь стольких наций
Только толки – вот итог.

Нравы средь потоков славы
На песке грядущих дней,
Ну и что, что были правы,
На секунду став взрослей.

Налетевшее уходит,
Набежавшее пройдёт…
Или что-то в этом роде
О круговороте вод.

Не излиться им, однако,
Дважды на ночной простор,
И созвездья зодиака
Не изменят приговор.

Ничего не повторится.
Технология проста
Лишь для тех, в чьих масках лица
Скрою чистоту листа.

Но не важно. Пылью с полок
Книжных, ставших головой,
Просто помни – ты метролог,
И твой долг всегда с тобой.

Впал в ничтожество. Ничто уж не поможет,
Потому что был таким навек рождён.
Только это всё равно же от чего же?
Почему чиста, как будто под дождём
Омывалась дева в юности и красках
Без следов стыда, одежды и опаски?

Потому что только тень на самом деле,
И лишь контуры сумеют быть вокруг.
Так волна души, застывшая на теле,
Вновь отсутствием своим рождает звук:
Тишина спугнёт больных и осторожных,
Но быть громче, очевидно, невозможно.

Из ничтожества распустятся соцветья,
Из случайности выводится закон.
Ничего не может ярче быть, чем ветер.
Ничего реальней нет, чем каждый сон.
Красота должна быть спрятана загадкой,
Нерешаемой, к тому же, для порядка.

Жалок вид, зато чужой, и свой невидим,
Как в театре восхитительных теней,
И поэтому и Пушкин, и Овидий
Восхищались среди прочих только ей,
Человечество узрев единым взглядом:
Ведь великое с ничтожным дремлет рядом.

Мы же люди, мы в бессилии едины,
И в болотах тонут наших душ долины.
Так не станем рассуждать о торжестве
Или гибели: всё это вполовину
Будет с нами в непосредственном родстве.
Мы лишь ангелы с повадками скотины.

Или может быть скотины-ангелочки
В очень дряблой, очень смертной оболочке.

Ко мне приходит жёлтый слон.
На ощупь так приятен он.
С ним ничего я не боюсь
И навсегда уходит грусть.

Хожу в дырявом я носке
Как будто с дыркою в виске,
И некогда мне быть в тоске,
Ведь слон практически аскет.

Он прирождённый атеист,
Он вездесущ и очень быстр,
А хобот – просто змей, и свист
Ему подобен. Слон лучист.

И за него из ложки мёд
Я пью и радуюсь тому,
Что предо мной желтит живот,
Пухлится прямо на дому.

О, слон! С тобою мы навек.
Но стоит нам поторопиться:
Ведь в данный миг я человек,
А завтра, может быть, девица,
Орлица, с Закавказья лица,
И ничего не приключится,
Но лишь продолжить сможет бег.

И слон, и слово не синица…