Ты взбиралась дождём по границе стекла,
И твой шёпот был слышен движеньем огня.
Ты быть многим на свете, конечно, могла
В узкой рамке такого обычного дня.

Но по случаю свежих и бодрых идей
Родилась через прах неначертанных снов
В голове бесконечно беспечной моей
Невозможностью всех нестабильных основ.

И катилась туда, где лишь ползать могли:
По тоскливым пескам палестинских пустынь,
По морям, что остались навек на мели,
И по-моему, там, где вода как полынь.

Где была красота. Где был свежий народ,
Словно хлеб, прораставший сквозь чей-то навоз,
Словно лёд, покрывавший обилие вод
И дышавший как пламенный самый мороз.

Но в итоге, скатилась опять по щеке,
По стеклу, по ноге, по звезде, по рукам,
Растворилась в вине, уплыла по реке,
У которой и русло имело века.

И пусть устье отравлено было, вперёд
Всё идут и не знают сомнения бед,
Именуя себя, вспоминая свой род
И текут по годам… Ты течёшь против лет.

Ты реальнее их, ведь так хмуро с утра
Это небо, а в них так тепла ещё кровь,
Только даже тебе не сбываться пора,
Чтоб не сбыться вовеки веков вновь и вновь.

Потому и взбирайся дождём по окну
И не бойся, что видят тебя все вокруг,
Всё равно эти взгляды тебя не поймут,
Даже если понять пожелали бы вдруг…

Только так едим мы тако,
Если в сумраке ночном
Под фасолью есть собака,
Если тако есть начнём.

Мексиканские забавы
Ради, собственно, неё.
Вы обманы, вы не правы,
Мясо силы нам даёт.

Протеин для мозга важен,
Витамины в сале есть,
Это знает даже Сажен,
Что ему, конечно, в честь.

Пусть поля скоты покроют,
Поросята пусть визжат,
И пускай, отъевшись, строем
Под удар идут ножа.

Чтобы вкусно жир прекрасный
Мог стекать в наш пищевод,
Травоядным чтобы ясно
Стало, кто кого тут жрёт.

Чтоб веганы-тараканы,
Поедая огурцы,
Знали, почему так рано
Отдают они концы.

И вовек не напугают
Нас инфарктом с ГМО.
Что за ГМО такая?
Термин, больше ничего.

Сердце ж бьётся лишь быстрее,
Пламенеет лишь оно,
Если ростбиф сочный греет
Нас под терпкое вино.

И вообще, вкусней тушёнки
Не бывает ничего.
Только нищие душонкой
И не ведают того.

Тот, кто жить не может, смерти
Опасается сильней,
Но не верьте им, не верьте,
Прочь гоните этих змей.

Ведь под маской благородства
Лишь беззубость и тоска,
Слабость, трусость, и юродство,
И могильная доска.

Потому прошу, ребята,
Ешьте плоть и пейте кровь:
Только так пребудут рядом
С вами счастье и любовь.

И я буду глядеть через ночь сутки прочь,
Чтобы взгляд мой мог ночь целиком превозмочь,
Чтобы рот мой мог ночь целиком поглотить,
Чтоб в кишечнике ночь потеряла пути,
Но чтоб вышла под вечер, и чтобы могла
Охватить мир всё та же извечная мгла.

В этом смысл деревьев и суть бытия,
В этом жизни и смерти тугая струя,
Пропустив сквозь себя неизбежное всё,
Всё равно не удастся мне стать карасём,
Но карась станет мной и не мной в тот же миг,
Если выйдет он прочь из меня напрямик.

Поплывёт. А быть может, заляжет на дно.
Только явно опять толком ясно одно.
И не важно, был прав или всё-таки нет.
Безразлично. Любой будет верным ответ.
Так скептично, что этим гордился б Пиррон,
Из меня одинаково выйдет всё вон.

Слышал я, человек мир способен познать,
То есть просто сожрать, а людей в мире рать,
И различий во входе и выходе нет,
Раз на выходе вход пребывал столько лет,
Раз уж столько прошёл лабиринтов-кишок
Наш вселенский ковчег в бесконечный свой срок.

ГРИПП
Есть свиная отбивная.
Грипп свиной не принимаю.
Но стратегия кривая
Маской страхи прикрывает.

Нарушая однородность,
Проявил свою ничтожность –
Тряпочкой завесил рожу,
Только это не поможет.

Сдохнем мы не от заразы,
А по тихому приказу:
Скажут в новостях о смерти –
И умрём мы, братья, верьте.

Я уж лучше буду хрюшей,
Чтоб меня никто не слушал,
Чтоб и я не слушал тоже
И не прятал в тряпку рожу.

Чтоб меня в итоге смерти
Насадили бы на вертел,
Чтоб меня помимо воли
Топором забили что ли.

Вот уж это красотища –
Не людём быть, а свинищей.
Только нет нам «либо… либо…»,
Потому, умрём от гриппа.




СМЕРТЬ КОТА
Жизненно важно знать полураспад,
Чтобы пить чай без особой боязни.
Пусть он и полу, ему я не рад,
Ведь ничего нет распада опасней.

Буду лежать и плевать в потолок,
Чай будет в кружке и тоже без толку,
Чтобы распад меня полу- не мог
Ни очевидно и ни втихомолку.

Так остановлен опасный процесс,
Шрёдингер может теперь быть спокоен,
Ведь не слежу, изменился ли вес,
Или состав, или что-то иное.

Всё ради лямбды забвенья забыл,
В этом моя перед миром заслуга,
В этом мои роковые клубы,
Свет мой и тьма, круговая порука.

И жизнь абсолютна, и жизнь совершенна,
Когда рядом с нами забвения тень.
В прохладе скрываются страсти блаженно,
А Город молчит, говорить ему лень.

В былые года брат закалывал брата
За то, что от плуга топтал борозду,
А ныне здесь даже слепые солдаты
Хотят убивать лишь за сходную мзду.

Насилие стало продажным и пошлым,
Никто за идею убить не готов,
И всякую память о доблестном прошлом
Сдувает проклятьем из тысячи ртов.

Нет оспы уже, нет уже геноцидов,
Кастраты сидят во главе всех углов
И вместо гранаты бросают либидо,
Бросают либидо и вместо даров.

Уж лучше бы крали себе сабинянок,
Богам похотливым давали обет,
Чем жили как праведная обезьяна,
В которой ни веры, ни пламени нет.

Пороки в потоки. Пусть будут пороги
На длинной дороге сквозь бурную жизнь,
И пусть достаётся мир очень немногим,
Лишь тем, кто умеет его потрясти.

Но нет, это только мечты и дремота,
Я в Городе, Город, конечно, во мне,
И мне ничего делать с ним неохота,
Он горд, что и я этот Город, и нет

И жизнь абсолютна, и жизнь совершенна,
И вниз головою повесят Петра,
Но Рим за кварталом квартал спит блаженно
И вряд ли дождаться сумеет утра.

На сером красное словно красный флаг,
И сразу видно, кто пролетарию друг, кто – враг.
На покрытых желанием угодить всем
Намажем сверх этого как на торт крем
Отборный простонародный мат,
И синяк под глаз поставим,
Ведь человек человеку хоть и брат,
Хоть человек человеку и равен,
Но в такой день гори ярким пламенем
Всё, что не несёт на себе алого знамени,
Что включает в свою круговерть
Пустословная гнилость кровавых буржуйских солюций.
Поджигайте, товарищи, столетний огонь революций.
Революция – это лучшее, с чем можно проснуться,
Не считая, конечно же, смерть.

Справа друг сидит из Мьянмы.
Эх, его на вертел нам бы.
Всё равно не понимает
Он ни Ома с Баттервордом,
Ни ум Теслы Николая.
В математике ноль твёрдый
Этот сочный азиатик.
Съесть его б науки ради.

Всё ж полезней, чем так просто
Стал бы жить он не по ГОСТу,
Да и нам немного роста
Дал бы гость своею массой.
Килограмм под девяносто
Плоти в нём и крови красной.
Ведь обидно, что напрасно
Ходит он, к нам не причастный.

Чёрт возьми, да их тут восемь!
Заходите, очень просим.
Вот вам хлебный мякиш в брюхо.
Перцем с чесноком натритесь,
Чтоб от гриппа вам порукой
Послужили в общем виде
Силы пряностей нехитрых.
Изнутри духовку вытри
Ты, который самый пухлый.
Остальные, помогите,
Чтобы свечка не потухла,
Залезайте. Кто тут лидер?..

Мьянма, Бирма – всё едино.
Мясо нам необходимо.
Потому приятно очень,
Что мы ближе станем, братья,
Ведь вы сами, между прочим,
Нас бы съели пищи ради,
Если б были нынче дома.
Здрасьте, будемте знакомы.

Нет основания надёжней,
Чем глупость вечная людей.
Везде сажать идеи можно,
Но лучше в глупость их посей.

Над мудростью полжизни надо
Корпеть, чтоб заслужить ответ,
А с глупости всех благ громады
Получишь хоть на сотню лет
За день умеренных расчётов
Приложенных тобою сил,
И дальше можно без заботы
В веках идее той цвести.

Водою ум течёт сквозь пальцы,
Нельзя его кому-то дать,
А глупость множится как зайцы,
Её невероятна рать,
И можно подарить любому
Кусочек глупости всегда,
Но мудрость – это только слово
Для тех, в чьих душах пустота.

И честь, и доблесть переменны.
Подует страсть, а может, лень –
И превращается мгновенно
Во тьму их самый яркий день.
Уйдёт и страх, и состраданье,
И долг, и ненависть, и боль,
Любовь исчезнет как преданье –
Лишь дурость навсегда с тобой.

Так не гоняйся за химерой:
Нам мудрость мало что даёт,
Ведь Бог отвёл всем людям меру
И глупостью нарёк её.

И никогда не забываю,
Что разноликий мир един.
Вокруг без страха погляди:
Бессмысленна здесь жизнь любая
И позади, и впереди,
И в настоящем, прорывая
Поток сознанья посреди
Глухого и слепого рая,
Мы в скорбном поиске пути
Или найдём одно и то же,
Или себя лишь растревожим,
Но даже так не отличить
Нам тьму от пламени свечи.

Пусть ноябрь веселится,
Разлетимся мы как птицы
И чужими голосами
Будем каркать над лесами.

«Холод», - весь дрожа, прошепчешь.
«Холод!» Крикнешь - станет легче,
Только ветер за рекою
Носит голос средь покоя.

Громче скажешь или тише,
Всё равно никто не слышит.
Мысль эта как котлета
Превращает осень в лето.

Завтра у нас праздник.
Завтра день рождения совести.
Романтика сахарной пудрой
Падает с потолка
И пеплом на волосы оседает:
Голова – это торт,
В который свечки воткнёт
И благодушно съедает
Именинница.
Ведь на то и праздник,
Чтобы веселиться
Завтра.

Ликуйте, ветры и дожди,
Покуда есть в стране вожди.
Пук од для них, пустой для них,
Пуст тот, кто тоже ради них
И против них, пудовый стих,
И Фрунзе впереди на тракторе
Ведёт торжественные гвардии
На праздник в завтра,
Пусть даже бесконечно долго
В согласии с веленьем долга,
Пусть даже бесконечно страшно,
Но без возврата в день вчерашний.

Вот такой замечательный будет день,
Когда с первыми лучами солнца
Чистая совесть проснётся
И, отбросив поздравительную лень,
Взлетит над полями
И над сахарными головами,
Из которых будут торчать свечи
И зажигаться под вечер.

Нанометрически зависим
От окружающей среды.
Душа моя стремилась в выси,
К снегам заоблачной гряды,
Но упиралась в разрешенье
И не умела превозмочь
Различья в видах притяженья,
Ум падал от изнеможенья
В густую, без просвета, ночь.

Но тут как взрыв пришёл Обама
И всем нам сделал карантин.
В степях широких Казахстана,
Среди полярной толщи льдин
И в джунглях, и в горах Кавказа,
В полях афганской конопли –
Везде он храбро бьёт заразу.
Повсюду вирус сгинет сразу,
Настолько президент велик.

И эта осень золотая,
Летя стремительно к концу,
Мне красоту напоминает
Дождём по хмурому лицу,
По хрупкостенному пороку.
Но почему? Не в этом суть
Невероятного потока,
И потому опять до срока
Во тьме продолжу цикла путь.

Упрусь в ангстрем. Он тёмный, мягкий,
Зелёный, хитрый, как покой.
Не нужно возлежать на плахе,
Когда предел у нас такой.
И расточились нанометры,
И грипп позорно убежал.
Пусть осень не даёт ответов,
Но всё ж она превыше лета
Холодным острием ножа.

Пересекая клетки, ветки,
Рогами вспарывая лес,
Бежит олень и ставит метки
Копытом на лице небес.

Из лужи пьёт, из ночи видит,
Из пустоты и в бездну вновь
Бежит олень, врождённый лидер
Своих румяных потрохов.

Его б зарезать, чтоб не бегал,
Чтоб не страдал. Коря злой рок,
Чтоб альфу чёртову с омегой
Соединить в себе он смог.

Как аппетитна оленина,
Как эта молодость вкусна:
Зажаришь юного кретина –
И вот в душе цветёт весна.

Так пусть гнилые ветки,
Пусть пьёт зловоние болот
И пусть умрёт от пули меткой
Во избежание хлопот.

Ему и миру будет легче.
Потушим в грушах мощну плоть,
Ведь всё равно олень не вечен,
А так полезен будет хоть.

Рога повесим над камином,
Собакам кости отдадим,
И, как источник витаминов,
Мы сердце вырвем из груди.

Впустую тело кровь гоняло,
Теперь же с этим нет проблем.
Олень бегущий – пользы мало.
Олень лежащий – счастье всем.

Так пусть лежит любой бегущий
Из пустоты и в пустоту.
Пусть украшают трупов кущи
Общепонятную мечту.

В том будет сила провиденья.
Спешить не стоит, чтоб успеть,
Ведь смыслом каждое мгновенье
Наполнить сможет только смерть.

Стоял, светился столб ночной
Неодолимою тоской,
Непостижимою, иной,
И оголял своей рукой
Несчастий строй, сомнений рой.

Его рука как огонёк,
Как острие, как пароход,
Кому-то перст сей не в упрёк,
Иным совсем наоборот:
Пожмёт он взгляд и обожжёт.

И пёс стоит под фонарём,
И наслаждается огнём,
И след свой оставляет в нём,
На нём, и рядом с ним кругом.
Ах, этот пёс, прекрасен он.

Как откровенно и свежо,
Как будто по сердцу ножом,
Как будто по небу дождём.
Жест пониманьем окружён,
И оттого всем хорошо.

И льётся жидкость как вода,
И лампой светится звезда,
И собираются волхвы
С дарами светлой пахлавы,
С кишмишем, и идут туда,
Где гор Кавказская гряда,
Где подфонарный чудо-пёс
Поёт на свет, задравши нос,
И освящает тьму и свет,
Их пропитав собой насквозь.
Идут волхвы, чтоб был обед,
Чтобы явилась шаурма
Для здравья тела и ума,
Чтобы напрасно не пропал
Собачий радостный запал.

Стоял, светился столб ночной
И пах безмерною тоской,
Но, миновав сомнений рой,
Прикрывшись пёсьей правотой,
Впервые смог он стать собой,

И расточилась темнота,
И набежала голота,
И мир от счастья клокотал.
И был эфир. И был портал.
И чудеса являлись им,
И пел сантехник Никадим
Про свет, про истину, про пса,
Про голубые небеса,
Про след, оставленный в ночи,
Про двери пел и про ключи.
Раскрылись вмиг души глаза,
И каждый сам на столб вписал
Себя торжественной струёй.
И мир был всем. Всем был покой.

Моя поэзия мертва,
Зато в желудке есть ботва…

1.
Евлампий неплохо умел складывать числа, и это его мастерство превосходило в нём все прочие. В буквосложении же он был явно не так хорош, и буквы он предпочитал не складывать, а просто пропускать мимо себя. Поэтому уже в три года врачи решили, что он глухонемой, хотя на самом деле он говорил и слышал не хуже многих, просто в сумме это ничего не давало его уму и фантазии. Хитрая арифметика его жизни так и текла бы, размеренно и неспешно, если бы не Дозидор. Дозидор был человеком совсем иного склада того, что вообще можно сложить. Он даже скорее был вычитанием, и он выкидывал из своей головы каждый день сотни томов, тысячи крылатых фраз, улетавших так далеко, что самому их прародителю не было видно, где свивали они гнёзда свои, но так как нигде, где он бывал, эти гнёзда не обнаруживались, можно было заключить, что мысль Дозидора ушла намного дальше, чем могли бы уйти его ноги. Вот так и жили два замечательных человека: Евлампий и Дозидор.

2.
Однажды Евлампий полюбил женщину, но не было в любви его ни тени порока, ибо любовь его была целочисленной и могла как делиться, так и умножаться без всяких ограничений со стороны и изнутри. Весною он собирал первоцвет, по вечерам играл на лютне, и каждый взгляд своей возлюбленной считал счастьем. Иногда у него от переизбытка наслаждений даже возникала мысль о самоубийстве, но он никак не мог подобрать подходящий его состоянию образ смерти: ему хотелось подавиться бабочками или исчахнуть от безобиднейшего недуга, например, от облысения. Но каждый раз ему мешал облик Дозидора, который не только сам не сумел бы как следует умереть, но и обязательно испортил бы какой-нибудь неуместной гримасой или позой даже чужую гибель. Дозидор же действительно не умел умирать. Даже больше, он и не думал о подходящем способе, словно того, что он никогда раньше не помирал, мало. Эта алчная душонка всегда была чужда высокого полёта и лишь по субботам посещала синагогу.
Читать далее...

Ног практически пять,
Наг почти что опять,
И какой-то совсем подозрительной тенью
Пробирается вброд
Барабан-брюхо-кот,
Чтоб церковных мышей привести к подчиненью.

И стучит в барабан,
Чтобы страха мышам,
Ведь им некуда скрыться средь камня базилик.
Всюду писк, всюду плач,
И всё ближе палач,
Чтобы вновь мыши к небу мольбу возносили.

Так восславим разврат,
Деньги, страх и булат:
Как не стать средь такого вселенским святошей.
Пусть урчит живоглот,
Пусть погибель несёт –
Избавление он от посредственной ноши.

Наслаждайся изгибом таинственных фраз,
Тихим отблеском губ, мягким очерком глаз,
Помни: искренность мысли с собой унесёт
В пищевод ненасытный жиреющий кот.

Не цепляйся за логику близ алтаря,
Не на ней ты в кошачий порыв устоял,
Пусть украсит она, но не крась её ты:
Мрак – оправа прекрасная для пустоты.

В животе темнота,
На усах суета,
И от всякого смысла походка чиста,
Ног практически пять,
Бог не даст мне соврать…

Люблино, Люблино,
Всех прекраснее оно.
Нам в награду дано
Счастье наше – Люблино.

Я гулял по Люблину
И практически тонул
В наслажденьи Люблином...
Вдруг увидел чудо-дом.

Дом горел любовью к дому,
К родине, к стране, к району,
К демократии, к берёзам,
К бизнесу, к весенним грозам.

И стекались отовсюду
Как река людские груды
Поглядеть на чувств горенье,
Обомлев от восхищенья.

Изменился лик народа
В клубах дыма из-под свода,
И совсем иные песни
Затянули люди вместе.

Каждый стал друг другу братом:
И студенты, и солдаты,
И пожарные, и дворник,
И актёр немого порно.

Даже президент могучий
Перст простёр свой через тучи,
Указав электорату,
Как любить отчизну надо.

Дом в итоге рухнул наземь,
И толпа была в экстазе.
До утра на пепелище
Сотни танцевали, тысчи.

А потом ещё недели
Обсуждали, как горели
Окна, крыша, стены, двери,
Красоте такой не веря.

Вот так смерть, чтоб всем на славу,
Чтоб был долг превыше права.
Вот бы все дома сгорели
Так как этот, в самом деле.

Люблино, ох, Люблино.
Ты одно и я одно,
Только жаль, что наши цели
Мы постигнуть не сумели.

Под нарядным покрывалом
Возлежу, и горя мало,
Потому что если б было
Больше горя в этом мире,
То, наверное бы, рылом
Я не лез в глобальность сети,
Не совался б во все дыры
И вообще бы жил постыло,
Но зачем проблемы эти?
Потому решил, что горя
Мало на большой планете,
Что его совсем не стало
Ни на суше, ни на море,
Чтоб лежать под покрывалом
Преспокойнейшим тюленем,
Чтоб моржи мой слух ласкали,
И чтоб мог я в сладкой лени
Рассуждать о всём предвечном,
Об иллюзии печали,
О ничтожно быстротечном
И о том, как службе тайной
Обратить свои страданья,
Чтобы даже с них доходы
Получать, и чтобы годы
На Земле, такой убогой,
Как и сам я, мне надёжной
Послужили бы дорогой
Или всем, чем только можно,
Чтоб и впредь под покрывалом
Обрастать я смог бы салом.

Вспомнишь, что такое страх,
На кота упав впотьмах.

Закуси удила,
Удивись, удавись.
Отдали, отдала,
Унесись прямо ввысь
И на птичьих правах
Полетай надо льдом
И на собственный страх
В небесах, чтоб потом
пОтом литься из пор,
И как порох порхать,
Чтоб рыдать и в укор
И в награду под стать.

Заносите тела,
Мастера, удальцы,
Во главу их стола,
Чтоб сидели отцы
Среди всех огурцов
И тарелок с борщом,
Заноси мертвецов,
Зазывай в тёплый дом.

Это мясо и дух,
Это праздник для всех.
Слышит тот, кто не глух,
Видит тот, кто не слеп.
Но нелеп этот миг,
Не вошедший в года,
Но и он как старик,
И седа борода.
Тем сытнее обед,
Тем порочнее вновь
Нескончаемый бред,
Бесконечная кровь.

И течёт, и течёт,
И нельзя повернуть,
Словно нечет и чёт,
Словно радость и грусть,
И влечёт, и влечёт.
Закуси удила.
Не окончен полёт,
Но опять купола
Ошалело горят
Позолотой небес,
Как среди октября
Засыпающий лес.

Тленом тлен породи,
Чтобы тлен облетел,
Чтобы тлен позади
Тленом тлел…
Тленом тлел…

Я сойду с ума однажды.
Но не знаю лишь, когда.
Только всё это не важно:
Тайна даты – ерунда.

Ведь безумье, скажем сразу, –
Самый лучший Новый год.
Пусть сюрпризный мне диагноз
Доктор вслух произнесёт.

Буду бегать по палате
В том, в чём мати родилати,
Буду гений я в квадрате
Самого себя лишь ради.

Белые халаты, рожи,
Белые все мысли тоже,
Может, белый стих под кожей.
Боже, кто же мне поможет?

Приходите, санитары,
Чтоб забрать меня задаром,
Приходите кони, люди,
Залпы тысячей орудий.

Спячу точно я однажды.
Вероятно, даже дважды.
А, возможно, что и трижды,
Если паузу вдруг выжду.

«Купи мне паразита, мама!» -
Дитя кричало средь рядов
Центрального универсама,
Ведь без него позорным срамом
Разбавлена младая кровь.

         И малый червь приятен будет,
         Когда устал от суеты,
         Когда мечтаешь лишь о чуде.
         Но мимо проходили люди,
         Не видя в чистоте беды.

Мать нервно дёргала мальчишку,
Желая прекратить мольбы
И предложить игрушку, книжку,
Пальтьишко, подзатыльник, шишку...
Но слишком все дары грубы.

         Отдать кому-то безвозмездно,
         Чтоб без намёка на успех
         И благодарность, чтобы честно
         Раскрыть души кому-то бездну
         И свет её, и тёмный грех.

За шкирку парня, ведь так мелок
Без друга-паразита он.
С ним сладить мать легко сумела,
И понеслось пустое тело
В стерильный ненавистный дом.

         Почувствовать, мир сделав тише,
         Что жизнь как тайна, как поток
         Собою заполняет ниши,
         Но чтоб её другой не слышал
         Никто средь сумерка кишок.

Не мог он жить на дне клоаки,
Но сам хотел клоакой стать.
Он гладил шерсть своей собаки,
Уныло сознавая знаки
Безаскаридности опять.

         Надежда лучше безразличья.
         Ничей, и не его, злой рок…
         Но всё же верит, терпит, ищет,
         Ведь где-то там как дружбы пищи
         Желает мелкий червячок.

                  Принять не сможет никогда
                  Не знавший грязи непомерной
                  Чужую боль, чужого льда,
                  Чужую тьму, чтоб навсегда
                  Связать с предвечною Вселенной
                  Прошедшую сквозь смрадность слов
                  Всенепорочную любовь.

Я сегодня усну. Я сегодня усну.
Я сегодня усну. Я сегодня усну.
Я сегодня усну. Я сегодня усну.
Я сегодня усну. Я сегодня усну.

Я сегодня усну. Я сегодня усну.
Я сегодня сквозь звёзды увижу весну.
Я сегодня строфою на небо плесну.
Я сегодня усну. Я сегодня усну.

Буду спать. Буду спать. Буду спать. Буду спать.
Буду спать. Буду спать. Буду спать. Буду спать.
Буду спать. Буду спать. Буду спать. Буду спать.
Буду спаривать ночь, тишину и кровать.

Сон увижу во сне. Сон увижу во сне.
Обо мне этот сон. Обо мне. Обо мне.
Сон увижу во сне. Сон увижу во сне.
Только сном не увижусь во веки. О, нет.

И во веке своём отыщу я бревно,
И пусть вечной наградой мне будет оно.
И открою глаза, и понятно одно:
И по сто раз на дню я дремучее дно.

Заплету волоски у себя на спине,
Ибо ветхи и диво наивны оне.
Не меняя позиций, людей и коней,
Я усну, и притом с каждым разом быстрей.

Сон увижу во сне. Буду спать. Я усну.
Это будет не дождь. Это будет не снег.
Приплету в полудрёму сосну и десну.
Я усну. Буду спать. Сон увижу во сне.

Я усну. Сон увижу во сне. Буду спать.
Я приемлю забвений планетных печать.
И пока догорает во мраке свеча,
Отвечай мне, мой Фрейд, отвечай, отвечай.

Выше прыгнуть, чтобы стать орлами.
Я глядел, как все вы остролицы,
И гордился тем, что я меж вами,
И дивился, как могло случиться,
Что останусь в стороне упрямо.
И не журавлём, и не синицей,
Но смотрителем своей же ямы
Пожелаю перевоплотиться.

По подвалам, подземельям, норам,
Чтоб на свет с скептическим прищуром,
Чтобы тьмой припорошить просторы,
Тайною укрыв свою фигуру,
Жалкую, по сути, но, однако,
Не настолько, чтобы удавиться
От того, что связаны все знаки,
От того, что не хочу быть птицей.

Сгинут все, предавшись разложенью,
И слетятся в мой чертог от солнца,
Круг – святая формула движенья,
Потому однажды всё вернётся.
Вы придёте, уходя сегодня,
Вы ступили вновь на путь обратный,
Так вперёд, прошу, куда угодно,
Клин ваш видеть в небе мне отрадно.

Пусть прыжок растянется на годы,
Я же мглу для вас взобью пушисто,
Чтобы не разбиться о породу,
Чтобы после вас всё стало чисто,
И ни звука чтобы не звучало
В миг, когда, очнувшись от полёта,
Вы начнёте в сотый раз сначала
Это незначительное что-то,
Что я смело жизнью называю.
Прыгнуть выше... До свиданья, стая!

Завтра откроются ноздри,
И я войду в них и стану глядеть на звёзды
Взглядом, не помутнённым окружающим миром,
И будет мне серп как секира,
И молот как мятный пряник,
И песок под ногами как вера в Ленина.
Но это завтра, а сейчас всё в тумане,
Моль летает вокруг мутным семенем,
И лишь недопитая гадость стаканная
Напоминает о бренном,
О том, что жизнь беспрестанная
Всё же мгновенна.

Бредить будущим в ночи.
Сердца перестук невольный.
Танец призрачной свечи.
Шум и ветер, тьма и волны.

Поступай, как может Бог,
Тут и рай, и мне тут рады,
Но не мне, не мой порог,
Я лишь вор, крадущий злато.

Звёзды по карманам. Дым
По уму и по забвенью
Воли, тысячи картин
Меркнут, размыкают звенья.

Лицепёстрыеслисмех
Лица пёстры если смех,
Если грех и если сладость,
Если пламя, но вовек
Серость, если всё как надо.

Оттого-то разрушай,
Всё равно опять обманет
Мимолётный чёрный чай –
Эта ночь в моём стакане.

И опять, опять кругом
Ложка ходит вдоль границы,
Перемешка, к горлу ком.
Ворон, голубь, завтра, птицы.

Кто придёт ко мне из них
В честь такого преступленья?
Свит мой вид и стих мой стих
Пусть не мной, но всё ж сомненье
Гложет: может, не меня
Видит солнце среди дня.

То сомнение несёт
Яд отменный, высший сорт.
Вопию себе отмщенья,
Но нет веры и борьбы
Взять чужое облаченье
Из шкафов своей судьбы.

Обворую сам себя
В сотый раз, чтоб стать богаче,
Мысли пышные клубя.
Не умею жить иначе.

Мы как кони среди поля,
Мы впрягаемся и пашем.
Наши боли, наша воля,
Повседневность тоже наша.

Солнцу радуемся, ветру,
Наслажденью и искусству,
Волоча за метром метры
Груз из собственного чувства.

Он пропашет поле плугом,
Словно лес взовьётся колос
И накормит всю округу,
И заржём мы в общий голос.

Будем в скачке подъярёмной
Ликовать средь ночи тёмной,
Тосковать печалью томной
В честь того, кто не дотянет
До великого момента,
При котором аргументы
Смысла нашей жизни-ленты
Сможем мы хранить в кармане.

Побренчим, покуролесим
Бубенцами вечных истин,
Пропоем немало песен,
Полетаем в синей выси.

Небо вспашем, мы же кони,
И пусть это лишь в грядущем –
Завтра завтра мы нагоним,
Как всегда, но только лучше.

Нам орало в том поможет,
Рады мы ему, как дети.
Мы в него поверим тоже,
Как и все, кто жил на свете.

И на обломках великой империи
Мир будет заново выстроен, верю я.
И наши дети, довольно пузатые,
Как на деревья залезут на статуи
И станут сверху глядеть в позах грации
На тело рухнувшей цивилизации.

И наши псы побегут по Америке
Из штата в штат до восточного берега,
Воды напьются они из Атлантики
И сгинут от нечистот и романтики,
Увидев наши уменья ничтожные,
Учуяв наши мечты безнадёжные.

А сами мы сквозь триумфы шумливые
Лежать останемся вечно под ивою,
Не наш тот праздник, справляемый юными,
Мы столько лет были тонкими струнами
Меж полюсов, что теперь мы молчание,
Ведь наша песнь – это боль и страдание.

Нужна ли боль, если мир одинаковый?
Мы станем тенью, нелепыми знаками,
И нас не смогут прочесть поколения,
Вслед приходящие этим мгновениям,
В которых мы сокрушили империи,
Все до последней, и вымерли, веруя.

Пряник, василёк, ромашка,
Крышка, кошка, покрывало,
Несогласие, промашка,
Вышка, завтра и начало.

Ленин, партия, трущобы,
Родники, идеи, слава,
Тайники, секрет до гроба,
Институты стали, сплавов.

В этом марте мне не скучно,
В этой неге мне комфортно,
Пусть над головою тучно -
Мне ж легко и небосводно.

Так что радуйтесь, тревоги,
Разгуляйтесь же, печали.
Лень, бодрей! Не все пороки
У меня ещё звучали.

У меня в груди отверстье.
У меня дурные вести.
Только я и их испорчу,
Пользой обратив беспечной
И укрыв дневною ночью,
Тьмой продольно-поперечной,
Чтоб сияли как алмазы
Все мои паскудства сразу.

Вот такой ответ трамваю,
Огурцу, искусству, вою,
Миловидности и чаю
Будет дан сией порою.

Добросердие, мимоза,
Холм, трава, берёзы, ели,
Суета, тревога, грозы,
Без стыда, без лжи, без цели.

Мы рождены, чтоб размножаться,
Но как-то лень нам делать это,
Однако, дорогие братцы,
Мы переполнили планету.

Кишим повсюду на просторе.
И даже в небе столкновенья
Не новость и почти не горе
Для развитого поколенья.

Но взгляды в космос устремляем.
Простор для нас всего превыше.
Собьем ракеты наши в стаи,
Пусть звёзды голос наш услышат.

Не важно, что дышать там нечем.
Не страшно, что кругом кометы.
Зато пространством обеспечен
Любой, кому так важно это.

Придумают идей высоких
Про покорение Вселенной,
Потом героя в микросроки
Найдут и сделают нетленным.

И будет слава, будет рвенье,
И по стопам пойдут до края,
Чтоб чтить минувшие мгновенья
И верить сердцем в близость рая.

Но для чего весь фарс никчёмный,
Все к мудрости поползновенья?
На правду поглядите скромно:
Мы рождены для размноженья.

Поверьте, истина живее,
Чем ложь напыщенная эта,
И веселее будут цели
Без тьмы искусственного света.

Гормон – залог любых полётов,
И если жаждал нрав твой строгий
Стать первым средь людей, знай твёрдо:
В любви все лидеры и боги.

Весь цикл прост и тем беспечен,
Ведь жизнь – болезнь, притом не наша.
И потому не будь ты вечен,
Женатым будь, брюхатым даже.

Запомни формулу простую
И повторяй её средь суи:
Мы рождены для размноженья,
Для смерти и для разложенья.

Триумвиратом жизни дня
Имеет целых три меня.
Могли бы больше заиметь,
Ведь семь хвостов имеет плеть.

Скрывает сумрачно трава,
Но всё ж сокрытая жива,
Всё ж дорога и всё же впредь
Живее быть ей не суметь.

На листья растащили клён,
Чтоб было место сентябрём,
Чтоб ветки были серебром,
Но чтобы спрятан был и он.

Я лживых не люблю имён.
По ним ничто не узнаём.
Я высших не люблю знамён:
Себе и спуск я и подъём.

Но будет вновь трава, цветы
И безымянные мечты,
Чтоб не наврать в который раз
Про цвет или движенье глаз,
Про назначенье перифраз,
Про туч небесные черты,
Проточный шорох, вмиг и враз
Неуловимой красоты.

Всенепорочной глубиной
Гоню, и пусть я не иной,
И пусть и в этот раз боюсь,
Но всё же явно котогусь.

Мой кот – он гусь. Я кот – я гусь.
Я помесь. Птицезверь я пусть.
Но всё же скрыто в глубине,
И счастлив я, и счастлив мне.

И тишина молчит сурово
О всём, что в жизни стало ново…
Зачем шуметь о тишине?
Она и так апрель вполне.

Вы видели, как падают звёзды?
Как небо разрезается надвое?
Из московской квартиры невозможно
Увидеть, как что-то такое падает.

В степенном движеньи вселенских светил
Я спутник один и ты спутник один.
Летим мы, летая. В полёте летим.
Летим по расчётному точно пути.

Наш свет – отраженье ближайшей звезды,
Вся жизнь – продолжение чьей-то мечты,
И смерть наша – яркий пучок борозды,
Но мы не умрём, нет, не я, нет, не ты.

Так тихо. Эффекты для нищих умов.
Так тонко дрожит атмосферы покров.
Пестрится игра ваших суетных слов,
А мы лишь для них, лишь они наш улов.

И мы, и они – это ты, это я,
Всё это такая большая семья,
Восходит заря и заходит заря,
Смотри – мы одни, а под нами Земля.

По первой космической здравствуй, сосед…
Куда ты?!! Зачем стратосфере твой след?
К чему? Ведь поверхность не значит ответ,
Хоть может, как знать, для тебя её нет.

Ты видел, как в небо упала звезда,
Разрезав под нами стрелою хвоста?
Я даже на миг что-то там перестал…
Забыл. Не напомнишь ли, что?.. Ах, ну, да…

Красным ежом по мысли дрожащей,
Чистым дождём по воле сомнений,
Острым ножом причисть настоящий
Этот момент, мой ласковый гений.

Будет с тобой буря и холод,
Будет с тобой жар и безделье.
Раз уж ещё искренне молод,
Будет с тобой, будет с похмелья.

Снова обрыв – весело с горки:
Резкий прорыв в бездну времён.
Это прилив смол ярко-горьких,
Чтобы, застыв, стать янтарём.

Истины чан властью пустынь
Перерождён тьмой среди ночи.
Эта мечта – это не ты,
Эхом летит, эгом клокочет.

Взгляд боковой брошен вдаль без предела,
Чтобы сгорела последняя капля,
Чтобы без крови эфирное тело
Воздух пронзило болотною цаплей,

Криком безродным, призрачным даже:
«Пэ эс один!» Впрочем, номер не важен.
Цепко бы стражи стояли на страже,
Только вот кража моя не промажет.

Ей обворую себя, обворую,
Ей очарую себя, очарую
И осужу смертной казнию вечной,
Адскою пыткой, наивной, беспечной.

Я бы простил,
Я бы изведал…
Я был постыл…
Яблоко света…

Ёж, красный ёж, лапки, иголки.
Хитренький нос. Шаром свернись
И покатись, шустро, без толку,
Кубарем вниз, в самую высь.

Чмоки-чмоки.
Птицы-птицы.
Лица, лица,
Щёки, щёки.
Лишний повод веселиться
Возвышению убогих,
Возвеличиванью слабых:
Вот пороки
Льют потоки,
Нам с них крохи.
Нам бы… Нам бы
Больше томного хозяйства,
Чаще пламенных ответов,
Чащи света,
Реки счастья
И весна, но чтобы лето.
Нам бы полюбить покрепче,
Нам бы полюбить взаимно,
Чтоб нежнее любвоплечи,
Чтобы вечен,
Чтобы дымно.
Впрочем, бодрость – тоже верность.
Впрочем, гордость – тоже ревность.
Поменялись буквы, строки,
Но опять, опять в итоге
Лица, лица,
Щёки, щёки.

Это будут только речи,
Это будет только повод.
Нет желанья – нет и встречи,
Засорился любвепровод,
Но его проголубим мы,
Профатим, проподвенчаем,
Пышно напамадим гримом,
Напоим обильно чаем.
Разрядили королеву:
Слева – злато, справа – лево.
Разредили атмосферу
Чучел с маслениц примером.
Подожжём, когда заблещут
Хороводы, вечер, вещи.
Вот такое нам веселье,
Птицы-птицы,
Чмоки-чмоки,
От постели до постели
Вереницей
Сроки, сроки…

Над горизонтом мгла такая,
Что небу и земле нет края.
И мутным шумом тишина
Пронзает слух изнеможенный,
И одинокая луна
Сияет светом отражённым:
Запал мурашек по спине
Пускает, ухмыляясь мне.

Весь переполнен нищетой,
Мой крик – лишь шёпот для Вселенной.
Вся жизнь – лишь прах, песок простой,
И в нём безумство постепенно,
Но неотступно, день за днём,
Мой мир геенным жжёт огнём.

Молитвы и надежды прочь –
Они не в силах мне помочь.
Отчаянье – надёжный враг,
Ему доверье безоглядно,
Ведь смысла нет глядеть сквозь мрак,
С которым всё и так понятно.

То ложь, что ярче темноты,
То ложь, что больше пустоты,
По крайней мере в этот вечер,
Стремглав летящий в бездну-ночь,
И саваном предсмертным млечен
Тот путь, что мне не превозмочь,
Тот путь, что назовёт любой
Непререкаемой судьбой.

Не отвратить, не преступить,
Не разорвать тугую нить.
Одна из форм гниенья – страх,
И я бы сгнил без промедленья,
Когда б чуть больший был дурак,
Чем в данный миг. Но есть спасенье:
В моей груди всегда нетленен
Светлейший образ – вождь наш, Ленин.

Так расступись же, темнота,
Дочь буржуазного шута.
Твоим отныне я не буду.
Запомни данную минуту
Как час сурового суда
Над сущностью твоей убогой,
Склонись, карга, под дланью строгой,
Жди пролетарского суда.

Серый пик посреди полдня,
Карабкаться, подобно пауку,
Одолевая километры часов,
Выпивая литры секунд,
Чтобы пропустить их через кровь
И выплюнуть потом
Смятым комком памяти,
Переливчатой струёй мировосприятия,
Создающей поток,
Над которым так важно
Аккуратно ступать по понятиям,
Чтобы не путать следы
В уверенности, что кто-то пойдёт по ним,
Что кто-то обязательно дышит в спину,
Хотя и не видно никого,
Хотя и все следы разные
И нет ни одного единообразного.
Откуда эти странные мысли?
Надежды эти откуда вышли?
Ведь чтобы идти вслед,
Оставляющий след должен быть нужен
И нагружен чем-то идеальным,
Некоей звенящей необходимостью,
Тикающей во все стороны.
Оставляющий след должен обладать необратимостью,
Чтобы не пришлось идти по кругу,
Подобному полёту ворона
Над полуистлевшим зловонным трупом,
Готовым стать едой всякому,
Кто не брезгует.
Только вот знаками
Этот полдень напоминает
О напрасности надежд на падальщиков,
И уж тем более на падаль.
Смерть – это то, чего не бывает,
Но можно ведь вечно ползать кругами
Пауком по поверхности яблока,
Одним единственным насекомым
По одному автономному фрукту.

Блестит кота румяный глаз.
И сонный он глядит сейчас.
Пыхтит кота пушистый бок,
Притом у самых наших ног.
Хладит кота сопливый нос,
Но носом кот в подушку врос.
Летит кота воздушный хвост,
И путь его совсем не прост.
Гудит кота могучий храп,
Тряся хитросплетенье лап.
Ушами, чуткими, как слон,
Весь мир навеки покорён.
И неотступно, как часы,
Кошачьи движутся усы.
Вот мозг кошачий, вот язык,
Вот пенис, анус, коготь, клык,
Но даже кончика кишок
Хватило б, чтоб культурный шок
Смог испытать рассудок мой.
А тут вонючий, хитрый, злой,
Ленивый, жирный и такой
Огромный цельный шмат кота
И вся кошачья ерунда,
Его нежнейший концентрат,
Его надменно-наглый взгляд,
Его ухмылкой свитый рот
Мне жить спокойно не даёт.
Сижу как в печке на доске,
Почти что изнемог в тоске
От этих непонятных чар,
Во мне затепливших пожар.
Пойду-ка дуть ему в живот,
Чтоб не лежал без дела кот.

Ты берёшь с полки банку картошки,
Чтобы смыслом наполнилось лето.
Ты поешь, посидишь у окошка
И за смыслом полезешь в газету.

За газетами книги, журналы,
Телевиденье, шум Голливуда,
Пропаганда, война, только мало,
Мало смысла в них всех почему-то.

Среди сотен возможностей равных,
Как великий осёл Буридана,
Ты искал «второсортных» и «главных»
Поступательно и беспрестанно.

И чем больше источников разных,
Тем вернее закон непреложный –
Поиск был изначально напрасный,
Так как целью служил пункт ничтожный,

Но забылось, зачем что-то ищем.
Как итог – результат бесполезен.
Не накормишь сужденьями нищих,
Да и истина в рот им не лезет.

Не найдётся вовек назначенье,
Если в бешенной гонке за смыслом
Жить забудем, став призрачной тенью
И рабом нашей собственной мысли.

Против крысы не попрёшь.
Вся в шерсти, а хвост лысый,
И ничего не сделаешь с этой крысой,
С длинным и подвижным её носом
И с таким неопределённым ростом,
Что и в холке невысОка,
И длинна с любого бока,
И два зуба, и два глаза:
Что не съест – увидит сразу.
Крыса…
Подходящее название,
Даже странно немного, что ранее
Это могло быть всего лишь звуков набором,
А не категорией и смыслом слова.
То есть когда-то кто-то
Говорил кому-то: «Крыса»
Без всякого смысла,
Просто чтобы разрезать упругую плоть тишины
Звуковым потоком волны,
Но прошло время,
И вот она, мохната,
Повсюду сеет семя
Своего разврата,
И голым хвостом заметает след,
Дотронешься – аж воротит,
Но ничего не сделаешь ей в ответ
И всей её неприятной породе.
И идёт, как танк,
И не остановить никак,
Разве только отойти,
Чтобы не связываться
И не быть на пути.
Пусть идёт.
И без неё проблем достаточно.

Дождь касается твоего лица,
Дождь смывает сам след свой без конца,
След свой без тоски, свет свой с фонарей,
Светоотблески через призму дней,
Через призму глаз, сквозь стекло зрачков,
«Раз, и раз, и раз» - шум его шагов,
Блеск его огня несмываемый,
Гром его звенит нескрываемый.
«Раз, и раз, и раз» - шум его шагов,
Небо решет шлейф, уши режет зов.
И не важен кров, и не то уже,
И одно окно, и насквозь прожжЕн,
Потому что хлад через небеса,
Потому что млад. Потому что за.

На солнце, на небе
Румяные щёки загара.
На парки, трибуны
Они опускаются бойко,
И лишь собачонки
Ютятся в прохладе подвалов,
На зависть им бодро
Повсюду пещерные люди
Гуляют…

По солнцу по спичкам
Идёт перекличка,
И тянут усталые тучи свой жребий.
Короткая – дождик,
И длинная – тоже,
Такая у них лотерея на небе.

По лицам прохожих,
По мордам похожим
Внизу производят под каплями смеха
Расчет всенародный,
Такой же свободный,
Как выбор, уже проливаемый сверху.

И ходят в скрижалях,
И род продолжают,
Набившись то в клуб, то в музей.
И топчут, и входят,
Согласные вроде
Делиться на жён и мужей.

Кто встал, тот и виден.
Кто встал, тот и лидер.
Но встанет всегда лишь один
Желанным легатом
В венце волосатом
И скажет за всех: «Мы хотим!»

Желаем он будет,
Желаньем осудит,
Женаньем окрутит привычный итог.
И тихие крыши
Сквозь вечер услышат,
Как жертвой его принесут люди впрок.

Лишь Август Октавий
Беду мог исправить,
Желанье любви заменяя войной,
Но сгинули в Лету
Герои, победы.
Идите, трубите в свой рог золотой,
Раз вы проиграли.
Но всё же в печали
Едва ли, едва ли.
Ах, лучше б вы были
Как Август Октавий.

Без сына, без дочки,
Всегда на замочке.

Нажму на кнопку автомата,
Как жал десяток раз когда-то,
И вновь сработал автомат
Одиннадцатый раз подряд.

Такая хмурая привычка –
Рефлекс мгновенной переклички,
И всё по полкам. Каталог
Полн и подшит, а как иначе?
Ведь изначально весь итог
Подсчитан, снят и впрок потрачен.

Я мог бы пёсика себе
Избрать помощником в борьбе,
Но он бы был так дружелюбен,
И отключить его лишь раз
Сумел бы, дав зверюге «в бубен»,
Точнее, просто между глаз.

Ни черепахи, ни форели
Чтить дисциплину не хотели,
Лишь ели, спали и вокруг
Помёт свой тёплый оставляли,
И с ними было б больше мук,
Возни, мороки и печали.

Раз только шестерни умели –
Ценить процесс превыше цели,
То мне «термех» и друг, и бог,
И робот мой устало клонит
К розетке электронный бок
В логичнеейшей, но всё же дрёме.

Спаял, сваял, включил, нажал,
Послал на вход любой сигнал.
И не сравнить с пищевареньем
Потоки данных через кэш.
Прошу, ещё одно мгновенье…
Но нет, пора. Уснул промеж
Решённых матриц автомат.
И сну его всецело рад,

Ведь он по графику, а я
Был как капризная свинья,
Ропща на цикла завершенье
(К тому ж, успешное вполне).
Спи, робот мой, без тьмы сомненья,
Без страха, скорби и движенья,
С тобой стабилен я вдвойне:
Ты верно трактовал смятенье,
Произошедшее во мне.

Даёшь прожектор перестройки!
Нескромный ставим мы вопрос
(Зато, конечно, очень бойко):
Когда, раз рейтинг так возрос,
Объявят нам обожествленье
Отдельных всенародных слуг?
Ждём легитимного мгновенья,
В которое предстанем вдруг
Рабами нового пророка.
Готово наше большинство
Избрать его хоть на три срока,
И даже, может быть, на сто.

Но не спешит прекрасный гений,
Устало закатив глаза,
Однако ждут его олени
Доверчиво, без сна и лени,
С заранее готовым «За!»

Приди же к нам, пастух сохатых,
Дай то, чего желают все:
Кому покой, кому мандаты,
Кому страданье на кресте.

Чтоб знали мы, почём фунт лиха,
Душился каждый чтоб протест…
Но нет, опять одна шумиха,
Один лишь праздный манифест.
Ни грамма тоталитаризма,
А ведь хотелось полкило.
И никакого катаклизма,
Лишь сплетен горы намело.
Мир увядает, мир ничтожен…
Эх, дал бы кто ему по роже.

Так солдат умирает во имя орла,
Смерть такая ему, очевидно, мила.
Он не знает, а может, не хочет узнать,
Что погибнет не лучше, чем грязная блядь.

Так на смертном одре поседевший мудрец
Предрекает себе достославный конец.
Окружённый наследством, средь скорби и слёз,
Он умрёт, как в канаве затравленный пёс.

Так с презрением мстит неокрепший поэт
Той, что видеть не хочет в нём счастье и свет.
Ей отплатит сполна одинокий бунтарь,
Просто сдохнув, как сдохла бы всякая тварь.

Жизнь ценна, только если не жаль ей рискнуть.
Потеряешь… Ну что ж, в том азартности суть.
Но неважно, за что принял в сердце кинжал,
Очень глупо гордиться тем, как проиграл.