Вдоль по Африке великой,
По просторности кенийской,
По земле отцов и дедов,
Не далёко и не близко
На спине слоновьей лихо
Едет солнечный Обама,
Царь восходов и рассветов,
Враг насилья и обмана.
И Шараф зовётся гордо
Слон под знатною особой,
Статный зверь, прошедший воды
Всей Атлантики бездонной.
И несут под свист прохожих
Постамент с Шарафом скопом
Сорок страшно белокожих
Угнетателей с Европы.
Столько ж из-за океана
Помогают как умеют,
И сечёт, сечёт Обама
Тех зажравшихся лентяев,
Если вдруг несут неровно,
А они в ответ как змеи
На своём наречьи спорном
Лишь Барака слововлавят.
И по всей земной планете
Наступило время нищим
Угнетённым чернокожим,
Коих миллионов тыщи,
Закричать: «Пускай ответит
За бесчестья алой кровью,
Всяк, на нас кто непохожий!
В бой, Обама, мы с тобою!»
И свистит в священной длани
Кнут благой и президентский
Над проклятыми врагами
Сладкогласной райской песней.
Не из злобы или мести,
Но лишь ради высшей цели
Толерантности и чести
Взял Барак бразды правлений
И уверенной пятою
На слоне и с рабской силой
Угнетателей он строем
Ставит и стреляет в спину,
Ведь недаром он, Обама,
Сын Кенийского султана.

Как предсказано пророком,
Чёрный войн придёт от Бога,
Он взойдёт вслед за звездою
Пятьдесят почти второю,
За седьмою полосою
Красной, вперемешку с белой…
Шкуру с тех, кто цвета мела,
И на флаги их, на флаги:
Только на всеобщем страхе
Демократия взрастает,
И Обама это знает…
Он свободен от природы,
Негр божественной породы.

Так спеши, о, слон огромный,
Сбрось с холопов ропот сонный,
Пусть несут они Обаму,
Ты ж правителю во славу
Воструби слова завета:
«Слава, слава президентам!»

Даже если бы не было в жизни проблем,
Даже если бы жили мы вечность,
Всё равно бы я умер на зависть вам всем,
Обратив темноту в быстротечность.

Тело это пустое, зачем его длить,
А точнее, куда и откуда?
Ни на что не влияют текущие дни,
Потому замедляй или прочь их гони –
Не в числе их знамение чуда.

Впрочем, все мы и так бесконечны во всём.
Тише. Слышишь, не движется время,
Говоря нам, что мы никогда не умрём,
К нашей всечеловечной дилемме.

Мы боимся своих нереальных страстей,
Мы с надеждой боимся своих же идей,
Ждём того, что сбылось много раз и до нас,
Без сомнений в сомнениях от часу час.

И опять фонари, и опять стук в окне,
Открываю – сидит моё эхо,
Здравствуй, я, ты опять хочешь в гости ко мне?
Заходи без сомнений, без спеха.

Потому что боимся всех прежде себя,
Я, конечно же, тоже смущаюсь,
Средь гробищ, и гробов, и, конечно, гробят
Путь возвратный к себе ощущая.

Но спокойно сквозь стыд прахобренный пройду,
До звезды за звезду, до мечты за мечту,
И не важно, что скажут соседи,
Даже если проблем здесь не хватит и стен,
Всё равно отыщу способ сделать обмен
И за всё оказаться в ответе.

Я люблю быть со всеми и вечно один,
Мир в себе изменю, ну, а там поглядим.

Уж сколько раз давил я возбужденье
Разнообразных и невнятно-глупых чувств…
А может просто утром настроенье
Не хочет взваливать себе на шею груз?

Но, впрочем, это всё поток со скуки,
Раз слово «мыслить» стало равным слову «жить».
И в сотый раз заламываю руки
Я сам себе и рву своих сомнений нить…

Наш корабль во власти
Четырёх королей,
Наша правда и счастье –
Порт семи из морей,
И натянуты снасти,
Парус штилем раздут,
Наши вера и страсти
Навсегда сгинут тут…

Но упорно команда
Возлежит на корме,
И флотилий армада
Пребывает во тьме,
Капитаны в скафандрах
Почивают на дне…
Нет, покоя не надо,
Ведь покой не по мне.

Он внутри, я не спорю,
В глубине, как звезда,
Но снаружи не вторю
Я ему никогда.
Пусть уж лучше бушует,
Пусть уж лучше штормит,
Поминай Бога всуе,
Если волн страшен вид,
Люд, запрятанный в трюме,
Человеческий рой,
Ной молитвы угрюмо
И страдай над собой.
Мне бы солью умыться,
Свежей пены глотнуть,
Мне бы заревом-птицей
Проколоть сердце-грудь…

Ведь должен быть повод,
Чтоб стали снежинки такими твёрдыми,
Чтоб сделались льдинки как голод,
Как окончательный приговор современности,
Не вырвешь вёдрами
Их аргументно-холодной нетленности,
И слёзы их не растопят,
И воздух в трахеях кончится
Быстрее, чем кто-то
Сдуть их сумеет, напыжившись,
Мало ли, кому чего хочется,
Много ли на свете из ума выживших?

Довольно. Смотрю на стуле
На синяк, на коленке
На бухший,
Я бил ей сегодня о стенки
Горизонтальных снежинок,
Пока вдруг ответно не пнули.
Сижу, напрягая уши,
А вдруг
Вернутся-ворвутся сказать
Где споткнулся мой разум опять.
Недуг.
Я недуг.
Я не дуг.
Но всё же, мой друг, я дугой,
Я вокруг.

И мой вам совет – не воюйте со снегом,
Не ешьте его – не достичь вам успехов,
Спасайтесь, заткните ночным одеялом
Все ваши надежды, все ваши подвалы,
Снежинки остры, так не лезьте на них,
На гору идти с кулаком бесполезно,
Хотя… Ты мне брат и, как следствие, псих…
Надеюсь, скелет мой коленный не треснул…

И сверху снегом припорошено,
И снизу кровью зАлит свет,
И, вроде, ничего хорошего,
Но и плохого тоже нет.

Не греет даже под одеждою.
Зима, зима, я долго ждал,
Скучал, страдал погодой смежною,
Однако это как всегда.

И дым твоей-моей причастности,
И молоко твоих полей –
Всё безопасное в опасности,
Пока ты кажешься теплей.

Так будь скупа на благосклонности,
Стань горделивой и сухой,
Не верь в чужие невиновности,
Останься навсегда собой.

Но, впрочем, это детство-саночки,
И я не прав, судЯ по ним,
Ведь с прошлым не играют в салочки,
Раз ход его неотвратим.

Но память разум голодающий,
А вместе с ней мечты и страх,
Не жрёт и требует скиталища,
Блуждалищ вкусных через мрак.

И потому ем бутербродную
(Поверху лёд, понизу плоть)
Реальность, настоящим годную
И от вселенной производную.
По мне она съедобна хоть.

Любверечи звонкоустый словоплеск
Смежнокрыло опадал неспешноладом
И причистился в лежащий снегоблеск
Звездопылью, солнцерадостной прохладой.

И пока мы отмечали Новый год,
А точнее отдыхали от веселья,
Повернулся вентиль тихо и легко,
Круг замкнулся средь всеобщего похмелья.

Не течёт по трубам легковесный газ.
Невзирая на январскую погоду,
Этот праздник повторится много раз,
Он традиция для братского народа.

Впрочем, всё это пустяк и ерунда,
Ведь зима собой и манит, и дурманит,
Да и жизнь у нас одна и навсегда
Независимо от курса йен к юани.

Рыбный рынок,
Резво, рьяно
Враз на рыло
За икрою
Утром рано
Прут ребята
Всей гурьбою,
Рой проклятый.

И надменно
Переменно,
Непосредственно
Степенно,
Неразумно
Осторожно
(Что, естественно,
Возможно)
Взял кусок –
В руках лишь пепел,
Взял хвосток –
В ладонях ветер,
Кошелёк –
Запястья в цепи
Золотые…
Не заметил:
Всё, что ты ел,
Тем и станешь,
Пусть уж больше
Дыр в кармане
Будет вместо
Дыр в дороге,
Только боль же
Это честно,
Хоть и строгий
Взгляд нелестный.

Рынок моря.
Мимо грядок
С чьим-то горем,
Сквозь упадок
Как порядок,
Через волны,
Шёл, а рядом
День бессонный.

Русла, русла,
Тише, тише,
Грустно, грустно,
Вольным воля,
Тон чуть выше,
Тон чуть ярче,
Доля, доля,
Сон тем паче.
Мимо, мимо,
Берег речки,
Пилигримы,
День бессонный,
Мы овечки,
Путь наш донный.

Требухою
Продавали
Вместо радос-
ти-печали,
Ни плохою,
Ни хорошей,
Всё, что надо,
Не давали,
Никакою
Торговали.

Веселись же
Неуместно,
Раз уж выжил
По соседству,
Оставаясь
Тем, кем вышло,
Я-то знаю,
Мне-то слышно.

Неоднозначная ворона
Глядит, упрямая, с балкона,
Стабильно каждый день и час
Меня сверлил стеклянный глаз.

Стабильность – признак неопределённый,

Неявный очень даже вроде,
Как полусонный красный ветер:
Она причастна к жизни сотен
И в то же время к сотен смерти.

Стабильность – это признак оборонный…

Вопрос хороший – человек
Или мертвец передо мною,
Есть берега у жизни рек,
Но как понять, что под ногою?
Очередной земной провал?
Иль просто твердопыльный вал?

И между рифмой и строкой
Перебираю путь другой,
Пускай сижу на самом дне
И пребываю сам в себе,
Мне не понять по бегу дней,
Что поменялось, что осталось,
Но часто, чтоб бежать быстрей,
Я спал, впадая вмиг в усталость.
И помогало, чёрт возьми,
Быстрей текли надне-надни.

Мир – признак неопределённый,
И время, и пространство в нём
Как я, и все мои законы
Твои, мой Бог, мой храм, мой дом,
Моя ворона за окном.

Пронизан светом был мой сон
Под одеялом из надежды,
И лёгким был, и летним он,
И он не повторится прежде…

По белым простыням Москвы,
Тончайшим, шёлковым, прозрачным,
Бродили меж распутий вы
И я, что, в принципе, удачно.

Я прошептал: «Идём со мной»,
Позволив «ты» при первой встрече,
Но вы ответили: «Постой,
Наш полдень далеко не вечен.

Не торопи усталость дней,
Не разводи мосты и руки,
Пусть нам вдвоём сейчас теплей,
Но вместе мы, увы, от скуки».

«Права. Но, чёрт меня возьми,
Бездействие – мой враг до гроба,
И раз нас свёл сегодня мир,
То рядом путь продолжим оба

И наплевать на суету –
Мы часть её, и всё в порядке,
Веди меня, и я веду
Тебя от скуки, без оглядки».

Ты шаг – я вздох, ты взгляд – я жест,
Вперёд, хоть вряд ли направленье
Имеет в нашем танце вес,
Наш крест – мой сон, твоё прощенье.

Проснулся – белое шумит,
Мой город спит, храпя снежливо,
И твой до боли милый вид
Тьма растворила сиротливо.

Я сотню отлежал боков,
Но не вернул тоской безбрежной
Ни капли из ушедших снов
Под одеялом из надежды.

Мы режем торт на части,
Мы режем торт на счастье,
И нож у нас как море,
Как mare, morus, more.

Один кусок Андрюше
Для полного порядка,
Чтоб был он самым лучшим…
Ну, хоть не самым гадким.

Второй кусок для Лены
Какой – не важно, честно,
И вены, стены, пены
Вполне тут будут к месту.

Поделимся и с Пашей,
С Егором и Полиной,
И с Ксюшей, и с Наташей,
И с Олей, в меру милой.

Ещё бы поделились,
Но, вот какая жалость:
Нам торта не хватило,
Осталась лишь усталость.

Aetherem режь на части,
На солнце и ненастье,
Калорий в нём немножко,
Ешь смело полной ложкой.

Не бойся за фигуру:
Безумная удача –
От этой процедуры
Мы станем лишь прозрачней.

Им не дадим и крохи,
Для них мы торт купили,
Торт – это ведь не плохо,
Но просто жирно… Или…

Нет парфюма приятнее чем керосин.
Только им может пахнуть от зрелых мужчин.
Акс-эффект и Рексону
Выбрось смело с балкона,
Нет лосьона приятнее чем керосин.

В Греции всего в достатке:
Вдоволь юных анархистов,
У которых всё в порядке
С зажигательною смесью,
И разносит ветер быстро
В города, поля и веси
Дух свободы в форме пламя,
И алеет жарко знамя
Над рождественскою ёлкой,
Плавя псевдоторжество
Как из пластика иголки.
Колкий праздничный настрой
Доминирует над властью.
Солнцем светит сквозь ненастье
Свежих революций счастье,
Радость масс, идущих в бой.

Над Афинами пожаром
Полыхает новый день,
Полуночный, полупьяный,
Жизнь черпающий задаром...
Снял с крюка народ ремень,
Чтоб с отцовскою заботой
Пожурить ворюг и гадов:
Становись, буржуев роты,
И на порку марш парадом –
С вашей кончено игрой!
И витрины
Магазинов
На асфальт ложатся звонко,
Мира старого осколки
Поутру сметут метлой
Руки пролетариата.
Прочь постылые догматы
И сомнения долой:
Солнцем светит сквозь ненастье
Свежих революций счастье.
Троекрат салютом «Здрасте!»
Грекам, злу дающим бой.

Треугольник к треугольнику,
Ляп на ляп, иллюминация,
И стучит по подоконнику
Тёмно-серая абстракция.

Но экран успокоительно
Гласом Путина глаголати
Предсказанье повелителя
Обо всём, что даст нам новый день.

Про постройку светлых образов,
Про победы в споре с кризисом,
Про судьбы счастливой полосы,
Что над прошлым нас возвысили.

Я сижу и в пудре клюкву ем
И гляжу на представление,
В мире всё пройдёт со временем,
В том числе и настроение.

И уж точно многоликие
О прекрасном обещания
Пролетят… Так лучше выкини
Сразу их, моё сознание.

Свечой подчёркнутые дни,
Как воск растаяли они,
И, не взирая на декабрь,
Вокруг меня довольно сыро,
И утопает в грязи мира
Непотопляемый корабль.

Упали цены на жильё…
Уж лучше б снег упал моментом,
Квадратный метр – не моё,
Точней, моё, но без процентов.
Измерить мысли и покой
Мне проще, чем доход любой.

Приостановленный прогресс
Родил забавный интерес,
Я молод, мне нужна винтовка
(Или хотя бы стопка книг)
И ни к чему, увы, парковка,
И СМИ, и денежный блицкриг.

Мне очень мало что к чему,
Наивный баловень природы,
Судящий прежде по уму,
И лишь затем по смыслу годы.
Невинно пахнет пустотой,
И выбор, видимо, любой.

Прекрасный повод – выходной,
Верчу довольно головой:
Гляжу налево – вижу дом,
Направо – вид примерно тот же,
Не распознать, увы, по роже
Мой новый день, я заперт в нём.

Что ж, позабавлюсь над собой,
Пролив весь парафин на брюки,
Я рад, и счастлив, и живой,
И долгоного-длиннорукий,
Пусть бесполезно возлежу,
Но, вроде, вечности служу.

А может быть и сам себе…
Какая разница, по сути,
Меж мной и вечностью в судьбе
Раздел понятий мал до жути.
А кризис, кажется, прошёл,
Внутри и не успел начаться,
Я спички взял, и сел на пол,
Скатившись с серого матраца,
И подчеркнул свечой мгновенье,
И жизнь, и ночь, и вдохновенье.

Тяжёлые веки,
Осипнувший голос –
Всё дело в успехе.
Лежишь в спальне голый
С какой-то фанаткой,
А может с фанатом,
От хеннесси гадко,
Но, в целом, так надо.

И полдень встать повод,
Но всё бесполезно –
Умеренный голод
Терпим полутрезвым,
Хоть солнца и хватит
Курить на балконе,
Уж лучше в кровати
Лежать в томной дрёме.

Ты знаешь, что будут
И рампы, и вечер,
Наличности груды
Надавят на плечи,
Чем больше cash-money,
Тем рок звучит лучше,
За славою встанешь
И вдоволь получишь.

Берись за гитару,
Спой ради забавы.
Неблизкая старость
Даёт тебе право
Не думать о вечном:
Все в жизни процессы
Как ночь быстротечны.
Good morning, professor.

Не судите строго – стих я увидел во сне.
Небольшое уточнение: строптило – это кошачий орган, отвечающий за вредность и непокорность (то есть за строптивость).


Сидит котёнок на весне,
И тихо в тьме ночной
В его глазах кружится снег,
И на глазах кружится снег,
И за окном кружится снег,
Полуночный покой.

Глядит пушистый, мокрый нос
Впивается в стекло,
На уши и на хвост мороз,
Зрачками сверлит на износ
Упругую Земную ось,
Чтоб больше намело.

Ответит тьма, ответит лень,
Развеет пустоту,
Не распрострётся сверху тень
Над фонарём и на метель
И не сорвёт окно с петель,
Не вытравит мечту.

И кап, и хлюп, и где-то шлёп,
Прохожий в никуда,
Погоже непохожий шлёт
Привет, завет, обет, полёт,
И всё, что есть, и всё, что лёд,
Мохнатым в честь отдал.

Неодолимо вечен бег
Сквозь сизые часы,
Перетекут из века в век
Движенье глаз и прищур век,
Лишь чтобы жмурился на снег,
Топорщились усы.

Прав был пророк, что раскроил
Свой плащ без лишних слов,
Чтобы сопел в приливе сил
Сонливый и нежнейший пыл
Остывших временно строптил
Улыбчивых котов.

Пред нами красуется, слепит лучом,
Приветливо манит винтами,
Колонка надёжна как друга плечо,
О, Линник, предел всех мечтаний.

Но с вами побыть дольше срока нельзя,
Прекрасно сей факт понимаем:
Едва поглядим в вас – и снова стезя
Студентов разлукой карает.

Сердце рвётся из груди.
Что же ждёт нас впереди?
Не снести подобных драм
Слишком часто нам.

Бардак под доской и бардак в голове,
Диктует про зюйды и норды,
Запутались токи в магнитной петле,
Но в мыслях другие аккорды.

Профессор не хуже любого из нас,
Торжественный рыцарь науки,
На чистом экспромте рандомный ход фраз
Без всей этой плановой скуки.

Сердце рвётся из груди.
Что же ждёт нас впереди?
Заворожены слегка,
Тихо ждём звонка.

Но что это с нами? Как будто весна
Стучится в усталую душу.
Надежда вернулась, картина ясна
И замок сомнений разрушен.

Вы так совершенны, и в вас нивелир
Удачно сочтён с угломером,
Сквозь ваш окуляр мы увидим весь мир,
И шкалы, и звёздные сферы.

Сердце рвётся из груди.
Что же ждёт нас впереди?
Вот Парфёновна сидит,
А вот теодолит.

Он сказал: «Я вижу темноту»,
И поверил в сотнях смыслах слова,
Жизнь свою осеннему листу
Уподобил, опадая снова.

Он лежит, и мир его широк,
В нём покой сплетается с ненастьем,
И бежит извилистый поток
Яркой мысли по границе счастья.

Выпад слов на истомлённый ум,
Взгляд поверх и сквозь прозрачность нашу,
Ледником заброшенный валун,
Одинок, но путь ему не страшен.

В полумгле на ярость суете
В пустоте воздушное виденье,
Быть нигде, и всё же быть везде,
Тишину избрав себе в спасенье.

Тёплый сон, уныние долой,
Не за тем приходит томный вечер,
Коридор, как кротко, Боже мой,
И горят в глазах у встречных свечи.

Не меняя мимики лица,
Устранив тревоги и сомненья,
Он укроет хрупкие сердца
Под покров немого отчужденья.

Лучше всех защита будет та,
О которой не подозреваем,
И святой является мечта
Только о недостижимом рае,

Потому так плавен каждый взмах,
За которым следуют манжеты:
Он увидел темноту сквозь страх –
Взор такой доступен лишь поэтам.

В шаг облезлый, в бок плешивый,
Пёс завшелый, в хвост и в гриву,
Зубы криво, взгляд бредунный,
Вечер, ветер, вой подлунный.

Бег неслышной серой тени,
Кошки скрылись в ерунде,
Суета привычной лени,
Путь от свалки ко звезде.

На люля-кебаб вагонов
Дымный запах ароматов,
Дверь, немая оборона
Затеплевшейся толпы.
Лапы ноют, просит брюхо,
Не насытишься догматом,
Ветер носит, режет уха
Лопухи и лапы пыль.

Слово – это знак сигналов,
Семафоры протеинов,
Неумелое начало
Извивающейся лжи.
Речь бездомным не помеха,
И безропотно на спину
Примет пёс удары смеха,
Ткнут ботинком - заслужил.

Добежать, свалиться в лужу,
Огрызнуться на девчонку,
Быть, взъярить, мороз, простужен,
За юбчонку, лай вдогонку,
Нужен. Бес минутный. Ну же.

Доблесть наравне со страхом,
Или, может, мрак попутал,
Мастерство оскала прахом
Обратится за минуту.

Тихо. Месяц надфонарный,
Старый двор, одно светило,
Всё великое попарно,
И упорно глаза два,
Ночь, пронзая, отражают,
Пустота внутри претила,
И поёт, пока есть силы,
Пса-аскета сердце-стая
И живёт, пока жива.

The winter night, the winter sense,
Against their cold there are some pence
And some concern for lovely person.
Judge not of men and things at first sight.

We are aware from children’s cot
That kiwi isn’t only bird,
Who can’t fly from your hand to south site.
Judge not of men and things at first sight.

The furry kiwi is a fruit,
The summer fruit is healthy food.
Can healthy hairy good be alright?
Judge not of men and things at first sight.

Your eyes are green like kiwi’s pulp
And lips are sweet live-giving gulp,
You’ll wake up with sunrise’s gold light
And kiwi will be first at your sight.

There are no way leave you along,
I buy few kiwis and go home,
The fruit keeps warmth through the dank curst night.
Judge not of men and things at first sight.

Эта вечность бесконечна,
Безутечна и беспечна,
Тише ветра переменна
И продольно-поперечна,
Ярко-вспышечно-мгновенна.

Эта дружба – псевдослужба,
Пустоспоры безнатужно,
В час по капле постепенно,
Разношёрстность – вот что нужно,
Многополюс в переменной.

Сыто брюхо, дремлет сухо,
Бестревожно внемлет ухо,
То, как завтра миновало,
Не настав, без сна, без духа,
День придёт и без начала.

Неизвестность, спутал местность,
Скрылся в пресность, безутешность,
Бесполезность, ночь-секунда,
Миг – наивная погрешность,
Красота из ниоткуда.

Поглядите – я трезвею,
Мысли легче, в землю змеи
Прячут скромные невзгоды,
Ползать, семя в почву сеять,
Впрочем, в почве тоже воды
И текут, вливаясь в небо:
Вместо зрелища и хлеба
Мне бы лёгкости отрывок,
Только взять её бы где бы,
Чтоб воздушней конской гривы
И в карьер, в барьер, на бег,
Тише. Слышишь? Человек!

Порождение неволи,
Раз свободен – так навек,
В полночь прогуляться что ли?..

И жизнь, и пепельный узор
Над нескончаемою ленью,
Без цели, лишь для наслажденья,
Страницы прочь и в вечность взор.
На волны слабая надежда,
И сил на них уж нет совсем,
Невежды, рваные одежды
И листья голодрань как прежде,
Недвижный холод, мягкий плен.
Средь стен и точки, и круги,
Янтарь течёт, текут шаги,
И между вспышкой новых слово
Знакомо, серые покровы,
Всё потому, что старый день,
И тишина, и вижу лень,
И жизнь, и пепел, и узоры.

Сверлили голову,
Давали поводы,
И вроде здорово,
И проводоводы.
И я незнающий,
И я впитающий,
Недвижный холодом,
И я «и-я-ющий».

На серединке волоска,
На гране мокрого песка,
На нелегальном положеньи
Ботинки, стулья, потолок,
Из постоянного движенья
Создать недвижимый поток.

Средь паутин ассоциаций
Я словно Афродита-бог
И нахожу немало граций…
Простраций... Всё, что есть, что мог.

Звёздные точки кружат надо мной,
Или то сам я верчу головой,
И не понятно, созвездия мне
Или я им предначертан в судьбе.

Звёздною пылью осядут на грудь,
Позднею былью, забылью, забудь,
Грудь – это небо, и небо – живот,
Всё в мире небо и всё в нём живёт.

Кто-то чертил вязью руна во тьме
И отдавал предпочтенья луне,
Нарисовал блеклый путь посреди
Кто-то, но только не я, не один.

Ядра процессий, спираль бытия,
Линия жизни, моя, не моя.
Медленно так в пустоте голубой
Звёздные точки кружат головой…

И по октябрьской зимлетовесне
Бодро брожу наяву и во сне…

Проекция мира
На плоскость сознанья,
На разум тяжёлой ногой
В ботинке хрустальном
Принцесса и лира
Ступила,
А я весь другой,
Это мило…

А пахнет как прежде,
И вязко, и сонно,
И осень как грусть голуба.
Не слишком просторно,
Пространства отрежьте
Надежде
И лысине лба
По одежде.

И каждый раз слышу,
Как тявкают звонко
По улице чьи-то шаги.
Дрожат перепонки,
Становятся ближе
И крыши,
И сети тоски.
Стало тише…

Шушукает шорох
От света в полоску,
Слепя снизошедшие сны
В сознании плоском
И воры, и ворох,
И порох
Грядущей весны
Через шторы.

Мой круг был очерчен,
Мой взгляд был оборван,
Мой мир пропадал в пустяках,
Средь счастья в подковах,
Промозгло-беспечен,
Был встречен
Росой в гамаках,
Обесцвечен.

Я ж молния ныне
И камень лежачий,
Как самый обшарпанный дзен,
Раз сложно иначе,
Лежать стану в тине,
Рутине
Оставив из тем
Только имя.

И сбивчиво-кратки потоки вокруг,
И мне каждый день вместе с вечностью друг…

Ракеты и зенитки, патроны, танки, пушки
И прочие большие и взрослые игрушки
Несут на крыльях правды эфирные богини,
Им рады и не рады,
Протесты и парады
Цветут вокруг них садом с надеждами благими.

В позиции народов их ничего не гложет,
Ведь глас толпы привычно считают гласом Божьим.
И ненависть стекает ответом на вопросы,
Жить так уютно в стае,
Но жаль, что не меняет
Озлобленность пустая звёзд нелюбимых россыпь.  

Несправедливость сильных принять вовек не сможем
Лишь потому, что сами желаем власти тоже,
Но истина господства однообразна слишком,
Нелепое уродство
Под маской превосходства,
И в сердце примут просто вражду и страх мальчишки.  

Они поверят в лёгкость любой прямой дороги,
К ошибкам ближних будут самодовольно строги.
«Ответь на силу силой» – им общество сказало, –
«Менять себя рутинно
И скучно. Будь мужчиной,
Иди тропой старинной с дубьём, с огнём, с оскалом.

И ходят бесконечно, свою же тень пугая,
И борются с собою, себя не понимая,
Стучатся лбом о двери, слагают небылицы,
Но ни во что не верят,
К добру и злу как звери
Пассивны в равной мере и в равенстве безлицы.

Не оградить боль злостью, а ненависть изменой,
И бескультурье, бросьте, не победить поленом,
От безразличья раны лечите вдохновеньем,
Все «против» из обмана, лишь «за» несёт спасенье.

Не бейтесь против смерти,
Но лишь за жизнь, вестимо,
И всей душой поверьте,
В то, что недостижимо. 

Ведёрко чая на столе.
Склонился я над кипятком,
Смотрю, как ленно в глубине
Вода вдыхается листком.

Ведро – отличный друг вполне,
В нём растворится без хлопот
Или останется на дне
Всё-всё, и даже бергамот.

И словно ведьма над котлом
На гладь взирает не спеша
Сквозь то, что в ней растворено,
Моя неспешная душа.

Раз так, засыплю я лицо
В бурлящий сгусток бодрых вод,
Возможно, с ним, в конце концов,
До вкусовых достану нот.

Приятно, чаем по глазам.
Залился в ноздри, в уши, в рот
И заблудился в волосах
И жар, и сахара полёт.

Впитать, но нет, не передать,
Не описать чаинок бег,
Могу лишь заварить опять
И вновь внимать им целый век.

Допил до капли. Весь во мне,
Тепло дышать и жить тепло,
Лежу блаженно на спине –
С ведром мне явно повезло.

По вокзалам, по человеческим грядкам,
Где понасажено всякое, впрочем, вполне съедобное,
И вскормлено свежим всемирным припадком,
Так щедро полито и мраком, и всем, чем было удобно им,

А у меня для них лишь сомкнутые мысли,
Лишь пара рук и глаз,
Щепотка фраз,
Они же гроздьями неспелыми повисли,
Экстаз,
Осенний вальс
И ветер вечерами
Для нас
Сквозь нас,
И в нас, и между нами,
Не мой ты урожай и в этот раз,
Немой…

Молчание приковывает взгляды,
Нет смыла напряжённо говорить,
О главном разглагольствовать не надо,
Хоть и молчать не нужно, может быть.

Наверное, октябрь, шум листвы,
Невидимо всё то, чем было раньше,
Наверное, сказать я мог бы «вы»,
Но в «Ты» для Бога меньше пёстрой фальши.

Пойду в прозрачные туманы
На сбор негаснущих эпох,
Набью шуршанием карманы,
Оставив ненависть и раны
На совесть миновавших строк.

Итог… Он будет предначертан,
Грядущим предумышлен он
И послан заказным конвертом
Хрустальный звон
Над головою,
И в такт, и в тон,
Дышу и строю
Мой новый дом
На звоне том.

И привокзальным тревожным гулом
Моя Москва как всегда тонула.

Сила света – это свечи,
Свечи – это если вечер,
Это если света мало,
Если вечер без начала.

Легче
Млечен,
Встречен
В сечи,
В стае краем не замечен,
Мне отмечен маем вечер,
Поперечен,
Млечен,
Млечен.

И, назло любой простуде,
Сила света – это люди,
Люди – это тоже свечи,
Чей огонь не обеспечен,
Но, родясь, бессрочен будет –
Свечи – это тоже люди.

Сечь и
Нечем,
Речи
В печи,
Ночь стремительна как кречет,
Только вечер влечен, млечен,
Кот он сонный – этот вечер.

Солнце нежно тонет в луже,
Сила солнца – наши души,
Лужа – это тьма в оконце –
Лужи греются от солнца.

Эй, усатый,
Эй, хвостатый,
Хватит почивать закатом,
Пробудись, ведь пахнет хлебом,
Молоком и мглою небо.

Не горит собою пламя,
В прошлом мы, но мы не память,
Темнотой огонь наш вечен:
Основное в солнце – вечер.

А давайте сегодня по ложечке чуши,
Но не той, что за маму, за папу, за Вову,
Ерунды подавайте добротной, здоровой,
Безмятежной, берущей мгновенно за душу.

Ты ж не жёлудь – тебя не дубы окружают,
От свиней неприятных подвохов не жди.
Ветер носит, собака по-прежнему лает,
И серьёзное смоют под вечер дожди.

Чепухи хоть по стопке на брата позволим
Опрокинуть за ворот и даже на грудь.
Несвободные – страшная редкость на воле,
Но великое – тоже тюрьма, вот в чём суть.

Мы почешем всё то, что у нас зачесалось,
И язык в том числе, если будет угодно,
О соседа и даже о камень подводный,
Если грызть тот гранит не позволит усталость.

Не сложнее, чем снег, но не легче, чем ветер,
Без причин и уж точно без смыслов от нас,
Без особых надежд и, конечно, без смерти
(Потому что беспечное вечно как раз):

Мир не прост, но он мелочь с корнями в абсурде
И со мной посредине, с таким дураком –
В доказательство вставлю в строку «Гамсахурди»
И пойду по закату гулять босиком.

У моих любимых книжек нет сюжета:
Без него сплелись с словами неразлучно
Мысли, чувства, память, свет, идеи, лето…
А от действия мне бесконечно скучно.

Цепь событий свяжет логикой поэта,
Механически лишая сердце воли.
У моей любимой жизни нет сюжета,
И я фактом этим от души доволен.

Вышли из моря,
Как зори,
Как все мы,
В пене и в ногу,
В дорогу,
В проблемы,
И по песку,
По листку,
По страницам
Вышли как трое,
Как моря
Частицы.

Первый, дай руку,
Разлуку,
Надежды
Прежде второго,
Дурного,
Всех прежде.
Но ты без рук.
Третий вдруг
Назван старшим.
Старший – лишь звук,
С ним вокруг
Всё не наше.

Слева сортир,
Справа мир.
Он не лучше –
Левый хотя
Бы себя
Не разрушит.
Птицами мне,
Как в окне,
Именами.
Слышу лишь вздор,
И фарфор
Между нами.

Шапка из света.
Планета
Уснула,
Лишь пастухи
За грехи
Из аула
Изгнаны в ночь
Превозмочь
Бесполезность.
Истинный свет –
Это бред,
Яд и трезвость.

Мысли из лета,
Привет вам,
Жужжащим,
Как же пришли вы
Ретиво
Из чащи?
Всех ваших стай
Первомай
Не очистит,
Так что сейчас
Будет власть
Палых листьев.

Тише пройдём,
Потому что вчера
Были вдвоём
Я и чей-то мираж.
Ждал верный час,
Но оставлен был им,
Так что сейчас
Сам с собой я один.

Поровну было
И мыло
И кость,
Честно, по-братски
И вкратце
Далось
Сразу троим:
Мне, глазам и уму.
Рядом стоим,
Я один посему.
Нужно быть честным –
Тут нам и место.

Я так похож на тигель из шамота –
Во мне, вскипев, вдруг застывает что-то,
Всё время принимая форму гранул,
Но мир мой не меняется ни грамма:
По-прежнему блестящ, округл и пол,
Упрям и твёрд – такой вот я котёл.

Эх, вот бы мне мозги из манганина,
Пошёл бы в печь тогда как мятный пряник
И стал там человеком, не скотиной,
С цветущей тишиной в пустом кармане,
Хотя, не так уж плох и мой шамот,
Раз глупости растечься не даёт.

Ведь в гранулах милее ерунда,
Прохладная, стучит, но не грязнит.
А если вдруг просыпешь – не беда:
Приятно поваляться нам в тени
Таких великолепных валунов
На мягкости из кафельных полов.

Вот-вот родится новый путь назад
Дырою в ад и ядом на челе
И прозвучит торжественный догмат,
Что нет Фараду места на Земле.
Но мне же есть, и вам признаюсь сам –
Фарад нужней в сто тысяч раз людЯм.

Ну, ничего. Стерплю, не калибратор.
Засуну в ухо ком из стекловаты,
Второе же оставлю для весны
И стану пересчитывать закаты,
Решаясь лишь на точках невозврата
Увидеть межповерочные сны.

А сентябрь, он ведь тоже
Полон радости и смеха,
Непогожий, непохожий,
Истеричка от природы,
В чьей-то логике прореха,
Вечность взбалмошной породы.

Что-то тихо закрутилось
В смерть, рождающую милость,
В очевидное на сером
Захмелело и завыло,
Покосилось, протрезвело,
Что-то слило, сверху, с силой.

В сентябре – оно ведь тоже,
Просто всё чуть-чуть короче,
Чуть неспешней сок под кожей
И немного меньше строчек...
Отдаём всё то, что можем:

Вот букет и две косички,
Бантики, промокший зонтик
В тему нынешней погоде,
От природы истеричке,
Или как-то в этом роде,
Я не помню, с чем там раньше,
С счастьем или с наслажденьем
Прибегал к тебе, пропащий,
В хладном красочном виденьи.

Здравствуй, Осень, С Днём Рожденья!

Нас наизнанку,
Нас в обманку,
Нас заманили в пепел, в прах,
И мы застыли,
Лижем ранки,
И смирно ждём в чужих руках.

И вечно льёмся,
Дети солнца,
Но не пролиться до земли,
Лишь завихриться
В волоконца
И серебриться до зимы.

Все платья наши
В кровь и в сажу,
Коростой жёсткою теплей,
Точнее, просто
Без чувства даже,
Без мягкой шёрстки из ушей.

Поковыряюсь
В чьём-то рае,
Но, безусловно, не о том,
Не будет ровно
Даже в мае,
Будь май хоть ветром, хоть огнём.

Они всех лучше,
Эти души,
Но я простужен сквозняком
Последней стужей
Перегружен –
Впервые с ней я стал знаком.

Они всех лучше,
Эти души,
Но под коростой их не видать,
Приложим уши,
Чтоб послушать
Под коркой толстой тот хор опять.

Гоняет август по небу звёзды,
Морозит что-то в пустых словах,
Кричать не нужно, молчать не поздно,
И с тишиною на небесах
Как раз по росту.

Я никогда не буду как они,
И плюс к тому мне лень впадать в страданья,
Корить в непонимании, винить,
Волной кипеть совсем уж нет желанья.

Зато я точно знаю свой шесток,
Точнее, лишь стремлюсь к нему упорно,
И пусть мой торный путь и не жесток
По жизни рок – тем гаже быть проворным.

Не так уж важно в жизни наследить,
По крайней мере, специально изводиться,
Толпиться, выделяться посреди
И мэров будущих кормить как та волчица.

Ну, перепутал вторник и четверг
И рифму отглагольную добавил –
Кого-то оскорбил и пренебрег
Очередным набором вечных правил.

Но я и не пытался как они,
Вини меня иль не вини – напрасно:
По линии не стану строить дни,
По мне и без того здесь всё прекрасно.

Моё вчера, моё сегодня…
Всё непогодней за окном,
Всё дымоходней, огородней,
А между тем всех мыслей сотни,
И я, к тому же, босиком.

Возможно, кто-то с этим не знаком…
Но мне немного грустно каждый вечер,
Что он так небывало быстротечен,
Но рад, что не упрятать под замком
Его и не взвалить мешком на плечи.

Моё вчера. Моё сегодня.
На всё гожусь и всем негодный.

Пробежит по спине
Капля солнца, глядящего вдаль обо мне.
Пробежит – и забудь.
И, по ветру бродя,
Не теряться во тьме, ведь тьма тоже не я
И пройдёт как-нибудь.

Я в себя, посмотри,
Одинок, но, конечно, нас много внутри.
К ним в себя – кто со мной?
По глазам искры встреч.
Для кого за витринами счастье беречь,
Если можно с душой?

В клетку правый рукав,
Левый, тоже в себя клетковатость вобрав,
На полах хлам ковров с грудой пыли.
При цене трудодня
С удовольствием нрав с парой стен бы сменял
На небесный покров
И на тройку ослов,
Только чтоб они верными были
Или чуть поновей
Старых стен и дверей.

В колонках играет - Воскресенье - "Звон"
Настроение сейчас - приподнятое

В зависимости от приложенного напряжения
Слоняемся и склоняемся под силами притяжения
В изнеможении
От вечного трения,
Скольжения,
Качения
И прочего телодвижения,
Хотя могли б просто
Слепительным лотосом лет девяносто
Валяться,
Стучаться
В старые коробки из-под холодильников,
Работая на полставки
В цеху по производству будильников
Или по опусканию рубильников,
Не думая ни о прибавке,
Ни о почковании,
Не заостряя внимание
На полуночном желании,
Глупо ведь почковаться,
На матраце
Пупырышками себеподобными покрываться,
Мурашками подкожными
С масками-рожами,
В сердцах своих тоже мы
Себя ничтожили
На почкование,
На повседневность как увядание,
На силы трения
О стены здания,
О нетерпение.
Ах, лучше б лотосом каким, лежащим в вечности,
Или котов усатых быть конечностью
Хвостатой.

Напиши мне, но только побольше,
Неуклюжее светлое детство,
Про ленивых откормленных кошек,
Обитавших у нас по соседству.

Что-нибудь про наивную глупость
Между клеток потёртой бумаги
Напиши… Но молчишь почему-то
Вопреки мальчиковой отваге.

Без зелёных чернил на одежде
И без жёлтого солнца с глазами
Проживу каждый день, как и прежде,
Только это не я здесь и с вами.

Ни строки, и уже не напишет,
Да и, может быть, к лучшему это.
Вдруг всё прошлое стало бы тише,
И убавились в нём искры света
От посланья на многие лета.

У народа белые волосы
И глаза неподвижно стеклянные,
А по коже тенями полосы,
И под кожей, кажется, тоже сыпь.
В зазеркалье прожилки багряные
Деревцами к зрачку-солнцу тянутся.
И смотрюсь в них… Конечно же там не я.
Или я, просто слишком в багрянице.

Выстрел пулей пробил,
Выстрел пепел принёс
И маршрут для могил
Из стекла первых слёз.
Выстрел впрыснул мороз
В синеву юных жил.

Греться взглядом в каком-то вареве,
Если сытость пороком не кажется,
Поминать между делом старое
И слепыми рядиться в избранницы
Научились и больше не ранятся,
Монотонность затмила зарево.
Кровь на воду – обмен по чести,
В календарь каждый вечер пятница.
Но вся правда чудится лестью,
Или я просто скрылся в багряницу.

Прокажённость для всех -
Щедрый дар ста эпох,
И в нагрузку успех
Среди стада козлов.
Среди скомканных слов
Без труда и помех
Вышел дух. Вышел вздох

Слышишь ветер? Он просит праздника,
И не Вакху за то нам кланяться,
Но опять от козлов ждём пряника
С молоком, раз уж все мы пьяницы.
Слышишь, Ветер? Пропала осень.
Из копытца не пей – обманешься,
Лучше в мыслях моих без спросу
Заблудись тоской-бесприданницей,
Безнадёжницей в яркой багрянице.

В колонках играет - тишина, так как сломаны
Настроение сейчас - дождь

Небо плачет алмазами
Без особого повода
И над мокнущим разумом
Забавляется холодом.

Бриллиантовой сволочью,
Псом с кристальной накидкою
Я скитаюсь до полночи
С идиотской улыбкою.

А оно расщедрилось вдруг,
Раззвенелось мечтательно,
Заменив ярко-жёлтый круг
Серебром привлекательным.

И, отбросив сомнения,
В лужу рухну новаторски,
В бесконечном мгновении
Поживу императорски.

Что ж вы прячете головы
Под зонтОвые тряпочки?
Это вовсе не здОрово –
Поиграть с небом в пряточки.

Может, лучше все сразу мы
Станем страшно богатыми?
Небо плачет алмазами,
Загребайте лопатами.
Запасись бриллиантами
          По кармашкам и сумочкам
                  (Подари же их лужам),
          По кастрюлькам и рюмочкам,
                  По сердцам и по душам.

Я за тобой на край Земли пошёл бы,
Да я и без тебя туда пошёл бы,
Но, в целом, ты совсем мне не мешаешь
И помешать не можешь, безусловно.

Готов я даже крюк немалый сделать,
Но только бы он был по краю света,
А если вдруг ты далеко от края,
То бегать за тобой не вижу смысла.

Во вторник, 29 июля, "Мир-1" достиг дна Байкала на глубине 1680 метров, установив мировой рекорд погружения в пресноводном водоеме. Этому событию и посвящается стихотворение.



Так глубоко, на самом дне,
Под километрами прохлады,
Недосягаемы для взглядов
И на ничейной стороне
Лежат, попрятавшись в ракушки,
Моллюски с мягкотелым брюшком.

Тоскуют птицы по рассветам,
В зной лань спешит на водопой,
Зимой медведям снится лето,
А совам – ночь дневной порой,
И только жителям подводным
Нельзя мечтать о благородном.

Их ощущения – мороз,
Хотя и он здесь постоянен,
И всё, что в жизни удалось,
Здесь ничего не означает.
И неизменен сотни лет
Мир тьмы под вечным грифом «нет».

Впадёт в отчаянье мгновенно
Любитель резвой беготни
И ярких красок переменных
От невозможности войны,
Ведь «за» и «против» так похожи,
Когда почуешь дно ты кожей.

Но странный брюхоногий ум
Упорно тут страдать не хочет,
Не плачет, не наводит шум,
Его не давит мраком ночи,
Дашь солнце – им легко опять,
Свет не мешает процветать.

Похоже, есть манера счастья
В том, что не нужно ничего,
И даже жалко их отчасти.
В чём радость, если нет ненастья?
И без борьбы зачем покой?
Слепорождённые моллюски –
Ну, чем не повод к лёгкой грусти.

Там, глубоко, на самом дне,
Лежат, счастлИвы поневоле,
И, может быть, в своей юдоли
От нас ждут помощи оне.
Но путь один лишь им помочь:
Он в том, чтоб счастье превозмочь
И дать почувствовать страданье
Тем, для кого вся жизнь – молчанье.

Шаг через солнце
Твёрдою поступью,
Шанс побороться
С облачной россыпью,
Море из неба,
Тьма без отчаянья,
Спирт, ломоть хлеба,
Жарко, молчание.

Два через солнце.
Рученьки лодочкой.
Всё удаётся
С песней и с водочкой.
Перегородка,
Тени немножечко.
В банке селёдку
Выловлю ложечкой.

Прыгну повыше,
Не загореться бы,
Серые крыши,
Шиферные грибы,
Слышу душою –
Ветры вокруг шумят,
И подо мною
Солнце мне греет зад.

Резко споткнулся…
Просто, закат уже.
Разум вернул всё
Пьяным на гараже.
Красным лучится
Небо чудесное.
Может быть, птицы
Просто нетрезвые?

Крылья для трезвых –
Лишние органы.
Умным любезно
Крылья разорваны,
Лишь дураками
Небо наполнится.
Шлю вас всех в баню,
Пью за бессонницу…

Такая белая вата,
Что даже немного больно,
Хоть кажется очень мягкой,
Такая она белая.
Пушняется необъятно,
Приятно, почти без приставки,
Без суффиксов недостойных,
Такая она смелая.

Порою невольно красной
Бывает белая вата,
А можно ещё и йодом,
Такая она белая.
Но, в общем-то, всё напрасно,
Пытаться и неохота,
Все грязи шахом и матом
Торговля прибьёт смелая.

Продайте чуточку чистой
За пару засаленных денег,
За время пути к аптеке.
Пусть будет она белая.
А к ней зелёнки, но быстро:
Я не убеждён в успехе,
Но всё же есть смысл в обмене
Бесцветья на цвет, верую…

Мне предлагают – я не вижу,
Твердят, но я почти глухой,
И всё, что преподносят ближе,
Встречаю сонною тоской.

И данные неинтересны,
И информация пуста,
И в пустоте безумно тесно…
Охота жить за просто так.

Не для наживы или славы,
Не для решения проблем
Быть правым и всегда неправым
Наперекор желаньям всем.

Не ради доводов надёжных,
Не чтобы время мчалось вспять,
Но потому, что очень сложно
И невозможно умирать.

Существовать зимою в лете,
Искать так, чтобы не найти,
Из немощи творить бессмертье,
И быть собою лишь в пути.

Но не реветь, моля о странном,
О том, что предлагает страх,
Ведь под увесистым обманом
Не утвердить мой жалкий прах.

Нет смысла изменять реальность,
Раз совершенен каждый миг,
И глупость это – машинально
Страдать, хоть к боли ты привык.

Не одинок в скитаньях вечных:
Через невнятный общий дым
Меня поймёт случайный встречный
Непониманием своим,

Совет даст, ничего не слыша,
Вручит вслепую важный хлам
И, заскучав, уснёт, глупышка…
Люблю вас, братья! Счастья вам!

Раскинулась бездна в моей голове,
И мысли в ней вертятся целые две,
А всё потому, что мысль тоже частица,
И ей в одиночку так скучно крутиться.

Проникнув до сути, до крови, до дна,
Упала морозная капля одна
На всё, что обычно, на то, что успел,
Пронзив пустоту ощущением острым,
Разрушив наросших привычек коросту.
Мгновенье – и мир мой как лист чист и бел,
А может как ночь, если только она
Темна, бесконечно длинна, холодна.

Но мысли кружились в моей голове,
И вовсе не важно, пятьсот или две.
Я в летние грозы
Подвергся склерозу,
И прежнее кажется как-то новей.

В колонках играет - Yaki-Da - "I saw you dancing"
Настроение сейчас - самое замечательное и очень лёгкое

I saw you dancing,
И хоть ты тресни…

Лежит устало домик мой
Под полуночною ногой.
И темнота, и шум дороги
Бывали сотни тысяч раз,
Менялись мысли и тревоги,
Но невредим остался строгий
Миг под названием «сейчас».

Я вижу тени
И прячусь в лени.

Мир околдован тишиной
И оглушает шум любой.
Невыносимое понятно,
Невыразимое яснО,
Ночь старая пришла обратно,
Всё в тот же час походкой ватной
Ступает сквозь моё окно.

Чердак мой даже
Мнооэтажен.

Но вот слетает с потолка,
Как пыль, сонливая тоска,
Скребётся мрачно по подвалу,
Стучит ритмично у виска,
Но только ничего не стало,
Не поменялось, не пропало,
Тоска отнюдь не покрывало,
И уж конечно, не река.

В ней не отмыть от грязи руки
И не укрыть себя от скуки,
Зато в ней место есть для песни.
Say Yaki-Da, I saw you dancing.

Ведь слово «грустно»
Не значит «пусто».
И мы с луною
И с мглой ночною
Поём все вместе:
«I saw you dancing».