***
В мире столько отличных книжек
Для Маришек, Иришек, Мишек,
Но для них это всё – излишек.
Только шелест страниц - он тише
Замечаний их в каждой речи,
Безразличья их и отмашек,
Он веселья и жизни мельче,
И совсем бесполезен даже.
Бестолковее, ниже, тише –
Оттого я его и слышу…




***
Храни нас от любых сомнений…
И имя не даём тебе…
Храни от лёгких избавлений
И от отказа жить в борьбе…

Укрой от знаков провиденья,
От шума нашей суеты,
От славы и благоволенья
Спрячь под покровом нищеты.

Мы просим, будь всегда нас выше,
И молим не внимать мольбам:
Пусть никогда нас не услышат
И не ответят небеса.

И пусть судьбе навеки будет
Дано укрытие от глаз…
Храни нас: мы всего лишь люди
Средь бездны вечного «сейчас».

Распустились соболя.
Славно вдоль дороги
Колосятся их поля,
И хвосты, и ноги.

По соседней стороне,
Где асфальт проложен,
Едет на своём коне
Парень темнокожий.

Мёртв король, но жив порой
Президентом первым,
И не стоит нам с тобой
Тратить наши нервы,

Потому что даже он
Всё равно такой же,
Как любой индийский слон,
Или даже позже.

Даже, может, он и клон,
Даже, может, мачта он,
Но мечта, но страсть и сон –
Ими взгляд не наделён
При броске на седока,
И седок смущён слегка.

И седок лежит в гробу,
На коне и в шёлке,
И в руке его гарпун,
Только всё без толку.

Приходили рыбаки,
Конюхи, девицы,
Но, хоть как отбрось коньки,
Мир не удивится.

Посудачили чуть-чуть,
Выбрав новых негров,
И опять свой вечный путь
Продолжали бегло.

Но приехал всё ж не зря
Первый средь обычных:
Распустились соболя
В наших северных краях,
Значит, новая заря
Станет симпатичней,
Если над таким взойдёт.
Так вперёд, друзья, вперёд.

Здесь нам не на что глазеть:
Слух прошёл, что где-то,
Средь хорьков и соболей
Посетил планету
Новорожденный писец.
Масло, стыд, тайга, конец…

Комплекс верности,
Комплекс древности,
Странное притяжение невозвратимости,
Страсть к безбрежности,
Подчёркнутая ощущением необходимости…

Вечер вечером
В неразмеченном
Подпространстве надменной дремоты,
Пепел, свечи, ром.
Здесь присутствует, видимо, кто-то.

Тень плетёная,
Тень претёмная,
У неё тоже есть и бокал, и сигара,
Только чёрные,
И к тому же, конечно, почти что задаром.

Есть ли разница:
Тень ли пьяница,
Или тот, кто по ту её сторону?
С нас ведь станется
Поделиться постыдностью поровну.

Освещённая
Светом плоть моя
Созерцает на стене ввиду невозможности бесконечной скорости,
Как минувший я
Допивает вслед за мной, чтоб заполнить чем-нибудь различные полости.

Это очень неплохо,
Это очень приятно,
Что такой собутыльник
Есть приватный.
С ним излишни и похоть,
И неуверенность в грядущем,
И даже мрак могильный
Не столь удушлив,
Раз уж моё прошлое
Всегда где-то рядом
На расстоянии летящего света,
Устремлённой мысли и взгляда,
И сияет кошкою
Тень комета
Хвостата-
я…

Люблю канализаций стоки,
Узор тенистых труб в подвале
И многоярусный, широкий
Коллектор тепломагистрали.

По ним придя, уйдут туда же
И кипяток, и огнегаз,
И Интернет, и свет, и даже
Потоки из фекальных масс.

Я радуюсь трубопроводу,
Готов его и обожать,
Другой бы кто такого рода
Заботой стал нас окружать?

А так счастливый и румяный
Сижу среди стальных чертей.
Они и лучший друг, и мама
Для крыс, ну, и для нас, людей.

От нечистот, от тьмы и скуки
Избавлен был и розов стал,
Чтоб мог я грызть гранит науки,
Не отвлекаясь на подвал.

Но помни, мой народ большой,
Что зазнаваться нет причины,
Ведь нашей истинной душой
И силой служат не вершины
Скалистых гор, на коих мы
Себя увидеть в тайне чаем,
Но пики скрыты в туч клубы,
И дым тот вовсе не случаен.
Дым означает выброс труб,
И пусть смог глуп, и густ, и груб –
Он наш провал и достиженье,
Победа он и пораженье.

И даже если маски-лица
На вид нежны, на цвет румяны,
Не стоит этим вам гордиться,
Ведь и под ними мир упрямый
Несёт зловонные потоки
Того, что тоже сущность ваша,
И лишь подкожные пороки
Ваш образ могут сделать краше.

Где-то под уровнем полночи
Тикают часы времени,
Передвигаются обручи
В такт диоксида кремния.

Но почему же думаю
Категориями такими?
Но почему же мысль мою
Не могу словами простыми
Выразить,
Выносить,
Вылизать,
Выбросить,
Вырезать.

И лишь оттого, что так очень охота.
Мне лень написать осмысленье творенья,
Придумывать как-то, зачем-то и что-то,
Сюжетную нить, и пути продолженья
Теченья того, что истает в мгновенье,
Когда изречётся, когда воплотится,
Поставив меня в положенье сраженья
С минувшим, сменившим все маски на лицах,
Все петли на спицах, все листья по ветру,
Все жалкие строчки по капле, по метру.

Без цели с отвагой,
Я вас упреждаю к тому,
Без скрытого знака,
Понятного мне одному,
Зато в честь движенья
Трёх стрелок сквозь бездну веков
И в честь положенья
Ног, рёбер, двух рук и мозгов,
По прихоти чисел,
Законов и радости дня
Я вышел/Он вышел
Из нас/из себя/из меня.

И потому-то
Где-то под уровнем полночи
Тикают минуты,
Эти неуловимые сволочи,
Характерные тем,
Что воспринимаются проще,
Если воспринимать что-то лень
Средь ночи.

Один глаз для того, кто видит.
Два глаза для того, кто ищет.
Три глаза для того, кто лидер.
Четыре для того, кто нищий.
Пять глаз для истинной картошки,
И больше тоже для неё же.
Глаза, вас вроде бы немножко,
Но всё же чересчур для рожи.

Вот ноги – с ними всё в порядке,
Вот ноги – их хоть сколько можно.
Одна беда – с ногами пятки
Растут нагрузкою порожней.
Такая сложная загадка,
Зачем при всём телосложеньи
Шершавая нам эта пятка?
Шершавость - древний враг скольженья.

По списку дальше отдых, жёны,
Доход, и радость, и тоска,
Фургончик, мебелью гружёный,
Тепло прибрежного песка,
Патриотизм и радость встречи
С влюблённым сердцем под луной,
Дни выборов и пьяный вечер,
А может просто так, хмельной.

И повторятся взгляды, знаки
Подряд, но ничего вовек
Не сохранят. И там, на плахе,
В конце уже не человек
Лежит, а целая идея,
Картина в тысячу мазков,
И мысли у него правее
Одна другой внутри мозгов.

Мозги покатятся по камню,
А может, даже, по земле.
Травой и мхом, что очень славно,
В неделю зарастут оне,
Столь непременное цветенье
Стократ сумеет превзойти
Всё то, к чему по дерзновенью
Сто тысяч ног хотят идти.

Чем больше глаз, тем больше красок
Для отмывания водой.
Чем больше глаз, тем больше сказок
Для подаяния едой.
Но больше раз не значит разность,
Раз-раз совсем не значит два
В пространствах, где разнообразность
Просторнее, чем все слова.

Я рисую круги на полях -
Я пришелец, и это положено мне.
Я рисую круги под глазами,
Чтобы краше смотрелась Земля,
А ещё я снабжаю масонов
Полотном и людскими слезами,
А ещё я воздвиг пирамиды,
А ещё я упал и разбился,
Чтобы ваши учёные гниды
Труп мой вскрыли. Но мощью Вселенной
Восстановлен был пухом из праха,
Воскрешён, словно дух на Венере
Постепенно.
Я пришелец, и это так свойственно мне:
Воскресать и круги на полях рисовать,
На тарелках пугать обывателей рать
И возиться с коровой и прочей скотиной
На лугах и в кроватях взъерошенных спален,
Но сегодня устал. Мне сегодня пора.
Даже высшим непросто из года в сентябрь
Избирать фараонов, брахманов и Будд.
Отдохну у киоска три пары минут,
С мужиками попью на скамейке двора,
Погрызу ваш мирок из бетона и стали,
Чтоб адронным коллайдером снова ворваться
В ваши судьбы глобальные,
В ваши сплетни кровавые,
В ваши доводы крайние,
В ваши тайны поспешные,
В ваши поводы хрупкие,
В ваши мысли янтарные
Пестрокрылою бабочкой
В самом сердце застывшей смолы.

***
Я люблю готовить сосиски,
Особенно, когда за окном дождливо.
Тогда достаю бережливо
Из закромов морозильных
Волшебную сказку
И в воду кидаю.
Вот-вот, сейчас распустятся, как цветы,
И даже лучше,
Ведь в цветах протеинов ничтожное множество,
А в сосисках так много сои.
А сосиски – это совсем иное.
Это песня, которую поёшь молча,
Это картина, которая рисуется на сердце изнутри,
Это музыка, которую слышу только я.


***
Снимая на память
Что-то жёлтое,
Как зубы старого обывателя,
Помни, что завтра
Может сделаться красным
Твой снимок, и ты не властен
Это хоть как-то изменить,
Поэтому будь внимателен
И осторожен
В мыслях о прошлом,
Чтобы не пропустить
Самое интересное.

По существу, ведь вполне объяснимая
Эта привязанность к собственной заднице:
Пусть неказистая, пусть некрасивая,
Ей и не нужно совсем быть красавицей,

Но без неё ни в музей, ни на лекцию,
Ни к парикмахеру, что удивительно.
Даже в Париж, в Амстердам или в Грецию
Взял бы её и хранил очень бдительно.

В хлопок и шерсть укрываю от холода,
Я и к лицу не всегда так внимателен,
И потому зад мой выглядит молодо,
Лик же обветрен и непривлекателен.

Зад защищают астральные крепости,
Тихи его непонятные радости,
А голова жадно смотрит нелепости,
Слушает глупости, кушает гадости.

         Зад копит мудрость, и речи пространные
         Не изрекает, и, в принципе, даже
         Если и вырвется что, то желанное,
         Честное и накипевшее скажет.

         Если молчанье есть символ здоровья,
         То голова отравилась смертельно,
         И из неё зачастую невольно
         Льётся какое-то мутное зелье.

         Льётся на головы столь же несчастных,
         Прячущих зад, но развесивших ушки.
         И лишь одно хорошо: не причастна
         Попа моя ко всеобщей кормушке.

         Не раздаёт и в себя не вбирает
         Бред, пустоту, развлеченья без цели.
         Задница – личность почти что святая.
         Если б мозги жить так тоже умели…

Вот потому мозг привязан наш к заднице
Как к роднику, к идеалу мышления,
Вот потому и прощаем проказнице
Все её странности и выделения.

Святость – одно, но журналам с газетами,
Сплетням с советами радостно следуем,
Только беседы все стали клозетными,
А почему – нам не важно, не ведаем.

Лучше бы вместо публичного множества
Нужников сделали больше общественных.
Мы же зачем-то разводим убожество
(Да и его, кстати, тоже посредственно).

Род наш похож на срамное пожарище,
Мир как корабль стал бедственный, тонущий.
Думайте задним умом, сотоварищи,
Раз уж ваш верхний настолько беспомощный.

Над страною патлы,
Запорошенные пеплом взгляды,
Переходы, недомолвки,
Славный праздник, вечно рядом,
Встречным взглядом,
От того, что
Полукровки,
Полуночно.
И под странным грифом «Срочно»
Поздравляю вас, родные
С днём великой ностальгии,
Раз уж все мы в отдаленьи,
Все из тех, кто может водку
По любому настроенью
Пить и даже покупать
Ради самонаведенья,
Ради самонаслажденья,
Ради самосамотенья,
Ради снова и опять.
Радий…
В небе самолёты,
Очевидно, чтобы помнили
Все мы, сколько керосина,
А не чувства для полёта
Нужно.
Можно.
Половина
Расплескалась.
Полно ли?
Или просто переполнили
Память малость.
Только это всё не важно,
Потому что в день вчерашний
Наступления сегодня,
День неназванный природно,
Непригодный для прогулок
Ностальгии день великий,
Чтобы чистый был рассудок,
Чтобы чисто под ногтями,
Чтобы чисто между нами,
И без тени.
И без ночи.
Без инако- и тем паче без несуразомысли.
Только очень
Устаёшь праздновать жизнь в её недоразумении.
Лучше присно
Либо совсем без мнения,
Либо с тем, у чего окончание
В безвременьи,
В безначалии
И, как следствие,
В приветственной
Бесконечности.

Ты не был так давно в лесу,
А толка ноль в образованьи.
Где школьный двор средь мирозданья?
Среди тайги не принесут
Плодов познанья в англоречи,
И даже Александр Блок
Обед стихом не обеспечит
(Он и живой при вашей встрече
Вас прокормить едва бы мог).

Так жри же, жри своих соседей:
Не ты – так бурые медведи,
И кабаны, и прочий сброд
Тебя, и их, и всех пожрёт.

Зарежь походной вилкой Свету,
Любовь своих наивных лет,
Пусть станет Светочка котлетой –
Её дразнили рифмой этой,
Забавно. Света на обед.

Костёр учительницей первой
Зажги смелей, ведь скоро ночь,
И пусть она совсем не стерва,
Но завела ведь, ведьмы дочь,
В такую глушь, так пусть горит –
Огонь отпугивает белок,
А запах будит аппетит…
Эх, жалко, круг друзей так мелок...

К утру вернёшься ты домой,
Пускай один, зато живой,
И завтрак твой сотрёт навек
Поход с ночёвкой, человек.

Ты не был так давно в лесу,
И все плоды образованья
Тебе лишь муки принесут:
Ты книги ел как колбасу,
А это, судя по преданью,
Лишь к несварению ведёт.
И засорился мыслевод.

И засорились мысли, вот.
И зачерствели души, вот.
Уж лучше водку лей в живот,
Нацистом будь или евреем,
Но не читай в немом безверьи
Словам – тому, что до всего.
И даже если люди – звери,
Уж лучше вы соседей жрите
И практикуйтесь в динамите,
Но только книги не читайте,
Раз их идеи на санскрите
Каком-то непонятном скрыты
Средь русских букв, средь гладких видов
(Среди всего, что ерунда),
Плитой из цельного гранита
На дне бездонного пруда.

Я выведу теорию безумия,
Но сам её, наверно, не пойму,
Ведь это, безусловно, полнолуние,
Хотя и непонятно, почему.

И ветки посрывало, и околицы,
И шум, и суета на голове,
Когда-нибудь всё это успокоится,
Но, кажется, что точно не во мне.

Наследники, надменники, нахлебники
Нахлынут, напролазят, налетят,
И будут прилипалы-проповедники
Пытаться возвратить мой мир назад.

Зачем? Ведь это будет слишком правильно –
Вернуться и всё заново пройти,
Но не хочу, чтоб было перетравлено
На белый лист всё смрадное в груди.

Истлеть хочу, постылые чудовища,
Изгнить, чтобы оставить в стороне
Вас, не умевших отыскать сокровище
Безумия в сияющей луне.

А по небу плывут паруса,
Только их не заметят глаза:
Паруса наполняются ветром,
А глаза подчиняются свету,
Не найти оттого им друг друга.
Разве только на дальнем Плутоне,
Где ни света, ни ветра, ни звука
Вечный космос вовек не проронит,
Паруса и глаза станут ближе,
Только пользы я в этом не вижу.

А ещё есть река и есть уши,
Есть строка и незрелые груши –
Много братьев, навек разделённых
Тьмой эпох и догматами веры
Через смысл наших фраз потаённый,
Через все недомерки и меры,
От рожденья Вселенной до мига,
Где наш мир как открытая книга
Яркой буквой сияет и плачет
Оттого, что не важно, иначе
Или так повернётся реальность –
Отражение нас повторяет,
Но не ведомо, где зазеркальность,
А где сами мы. Видимо, краем,
За которым понятно всё это,
Не является разум поэта.

Разум ест что попало,
И конец от начала
Отличить невозможно.
Я дышу осторожно,
Ведь по небу плывут паруса,
И дыханье сбивает их с курса.
Кирпичом начертил. Полоса,
А за нею какая-то муза
Мимолётная и на сегодня,
Лишь мгновенье она не обуза
И хотя бы на что-то пригодна
Или истинна.

Разоряются тресты и банки,
Кризис вдарил по всем без разбора,
Только, братья, - всё это обманка,
«Кризис» – это синоним «позора».

Кризис там, где слепые с глухими
Спорят средь нечистот либеральных,
Но идеями явно иными
Нужно жить, и их сущность не тайна.

Вот возьмём, для примера, Корею,
Ту, что с севера давит на глотку
Бюрократам, буржуям и геям,
Ждущим с бирж позитивную сводку.

Кот с Уолл-Стрит медь в кармане считает,
Экономя на всём и повсюду,
А корейский народ в сердце мая
Нам являет подземное чудо.

И трясётся порода от правды,
Чтоб дрожал сам Обама угрюмо,
Ведь без нефти, сквозь стену блокады,
Ким Чен Ир нос утёр толстосумам.

Громче взрывов любых килотонных
Прозвучала народная слава,
И враги пролетариев тонут
В налопаченных ближнему ямах.

Так пойдём же дорогой Восточной,
Пусть гниёт этот Запад в компосте,
В демократии этой порочной,
Нам препятствием служащей в росте.

Пусть сияют над нами зарницы,
А не «баксы», лжецы и проныры.
Бомбы есть, есть улыбки на лицах,
И лишь в них есть спасение мира.

Ты вспыхнула и погасла.
Физик нашёл бы причину,
А философ – следствие,
Но пробить стену молотком
Вряд ли любой из них
Решился бы.

Ты вспыхнула и погасла,
Как будто картина маслом
По Тёрнеру. Так прекрасно.
Смотрю в темноту, и света
Не нужно, ведь есть идеи,
И руки есть тоже где-то,
С другой стороны, нигде я,
А значит нигде и руки,
Нигде целый мир от скуки.

Замкнулось, мой космос сглажен,
Став жертвой наивной кражи,
Ведь выбор, быть голым или
Одетым (будь он мне важен),
Теперь потерял бы в силе
Стократ или, может, больше.
К тому же окрест на мили
Нет грусти, китов и Польши.

Похитивший эти тлены
Был явно самоубийца,
Но всё же проводка в стенах
Мешает мне веселиться.
Достану как дань наследству
И вдарю по беспокойству,
По старости и по детству,
По трусости, по геройству,
Чтоб было дырой в бетоне
Воззванье моё к Вселенной:
«Я здесь, в этом самом доме,
Беспечно и столь степенно
Пробью плешь в таком совершенном,
Что даже последнему из учёных,
Даже психологу, или экономисту,
Или скотине бездушной
Не пришло бы в голову
Разломать подобное».

Я красотою переполнен был,
А вы лежали трупом бездыханным.
Ну, не беда, я ворон чернокрыл,
И потому всё в вас благоуханно.

Как началось? Знакомства славный миг
Встречал я затрапезно вялым сыром,
Остатком прежних дьявольских интриг,
Средь крыс и тварей мусорного мира.

Но вы явились как пожар, как бред,
Звучали так наивно ваши речи,
На них грешно ответить было «Нет»
Или смолчать в тот незабвенный вечер.

Я сыр отдал, ведь ваш прекрасный стан
Для спринта непригоден был до смеха,
Я пел вам, вы бежали, но в кустах
Вас не могла скрыть ваша рыжесть меха.

Я ж продолжал вам петь и день, и ночь,
Когда вы ели сыр и спать пытались,
Когда меня прогнать хотели прочь,
В конце дня, в середине и в начале.

Следил за вами мой стеклянный глаз,
Влюблённой негой взгляд был переполнен,
И клюв начищен только ради вас.
От счастья выли вы и грызли корни.

Тьмой чёрною кружил над головой
И каркал ради вас ежеминутно,
Шурша крылами и неся покой,
Пока вы не издохли почему-то…

О, сколько накопил я красоты,
И как с ней сочетается удачно
Ваш труп. Вы воплощение мечты,
И час настал обет исполнить брачный.

И раз уж вы так сказочно мертвы,
Так быстро остываете средь ночи,
Позвольте «ты» взамен сухого «вы»,
Душа моя того безумно хочет.

Я выскажу признания свои
Но выражаться буду не словами:
Я плоть твою сожру в знак той любви,
Что навсегда останется меж нами.

Сквозь рёбра к миокарде проклююсь
(Любовь ворон не ведает преграды),
И сердца два соединятся пусть,
Поверь, моя родимая, так надо.

Raspberry heaven kokoro ni hane wo motte tsutate mune no sasayaki ima, kaze ni notte kokoro wa hoshi no kanata negai wa kanarazu kanau ai ni kitte sono kagi wa mirai e mado ni sotto yobu koe wa koi no yokan soshite mada tooku no ai demo shinjiteru asu wo shinjiteru kimi wo Rapsberry heaven hitori ja naite yakusoku shita ne heaven Raspberry heaven amai namida rakuen de mata hohoen de Raspberry heaven mukae ni kita no yasashii yume no heaven Raspberry heaven,I'm coming back to you rakuen no hana saita hi ni kimi to futari... futari de aimashou hikari ga oikaketeku mabushii shiawase no chizu hora, suteki da yo ne hikari ni yasuragu toki samishii kao ni sayonara mitsuketai omoi de no houseki "soba ni oide" sono koe wa koi ni yureru watashi? demo koushite shizuka ni matteiru asu wo matteiru kimi wo Raspberry heaven yorokobi no nami tadayou mama ni heaven Raspberry heaven hitomi tojite kobune wa doko ni nagareru no Raspberry heaven dakishimetakute tanoshii yume no heaven Raspberry heaven,I'm coming back to you rakuen ni hana utsukushiku kimi to futari... futari de aimashou

Малиновое небо Сердце шепнёт, и ветер окрылит Мой огонёк негаснущей надежды, Шёпот по ветру полетит. Мой адресат сегодня небеса, Только на них могу я полагаться В тонких переплетеньях столь непростой любви. Верю я – прозвучит в предночном окне Через всю бесконечную даль Твой ответ, ведь те чувства во мне Непрерываемы, Непредаваемы. Небо из малины! Поверь, что там, на небе, будешь одинок ты недолго. Небо из малины! Как сладок боли вкус, Раз твоя исчезла грусть в райских чертогах. Небо из малины! Я вижу сны о небе или небо видит о нас сны? Небо из малины! В момент твоей весны Распущусь на небесах цветом прекрасным, И мы, глаза в глаза, Будем всегда вместе и одни. Путь освещён уверенностью в том, Что только он ведёт к любви и счастью. Мир мой навек преображён. И оттого забуду про печаль. Ради чего рыдать и сокрушаться, Если в душе всё так же звенит любви хрусталь. Эта даль так близка, что моя рука Дотянулась бы в миг до неё, Но судьба не должна быть легка: Лесенки в рай, увы, Неосязаемы. Небо из малины! Весь океан воздушный нашу страсть себе не получит. Небо из малины! Но я плыву вперёд, И твоя звезда ведёт в райские пущи. Небо из малины! Весёленькие жмурки на просторе сферы небесной. Небо из малины! В момент твоей весны Я приду в цветущий рай. Будем мы вместе Встречать бескрайний май. В этом судьба любящих сердец.

***
Я куплю себе ботинки новые,
Если старые вдруг износятся.
Впрочем, это, конечно, вряд ли –
Есть у них ангел-хранитель:
Даже обувь имеет
Сверхъестественное
Что-то такое.
Так что буду
И дальше
Босым
Я,
Если старые ботинки вдруг износятся.

***
Если в душе женском вода отключится,
Или полчища комариные в мае появятся,
Верь, товарищ, – всё у тебя получится…
Или может сантехники комарами подавятся.

***
И наступили сентябри,
И что-то важное внутри,
А всё неважное забудь,
Наружу сунь куда-нибудь,
Чтоб не пропали сентябри
Средь маловажного внутри.

Заслоняйся ладонью от вечного света,
А ладонь у тебя широка как планета,
Как хвостатая в небе комета рука
От запястья. Кому-то, конечно, приветом
Взмах подобный казался бы издалека,
Но понятно – от страха жест суетный этот.

Что ты знаешь о вечном, глядящий в окно?
Чуждо чувство бессмертья идущим на дно.
И мгновенный поток, и бескрайность Вселенной
Сам с собой увяжи, если сможешь, в одно.
Слишком сложно всё, всё невзначай постепенно,
Начинай безначальное ткать полотно
И степенно внемли. Но не слышит твой слух,
Ведь он даже к себе нескончаемо глух.

Но есть прелесть и в вечности даже такой,
Что является силой в безмерном бессмысльи,
Что, покой принося, отнимает покой.
Говорят: «Пауком будь», но сети провисли,
И не видно в них линий судьбы и любви,
Только краткая отпись во славу ума,
Та авоська в твоей пребывает крови,
И в неё ты добычу лови – не лови,
Лишь потоки намёков и снов бахрома
Попадает, раз ты оградился стеной,
Не позволив фалангам род действий иной.

Не спасает толпа от петли и тюрьмы,
Прячет тьма не пороки, а средства борьбы.
У любой кутерьмы есть беспечный итог,
Заслонись от него – мир останется прежним,
Но надежды – они словно в горле комок,
И, к тому же, предмет, называемый стержнем,
Всем рабам упирается в скрюченный бок.
Вот крючок, вот курок, или, может, победа?
Прорицай наугад возраст, пол, имена,
И читай: «Свет вокруг, тьмы вообще в мире нету,
Свету, в принципе, тьма отродясь не дана».
И ладонь шириною всего в планетёнку
Не сумеет такую свершить работёнку.

Я сидел в тоске бессонной,
Только вдруг паркет бездонный
Приоткрыл потусторонний
Цельносделанный мужик.
Он не пил, пока возможно,
Смело взглядом осторожным
Как буравчиком подкожным
Вскользь меня свой взгляд на миг
Бросил…
Что-то греческое в носе
У него, а может осень
Вовсе…
«Водка есть?» «Лосьон в наличьи,
Сам-то я от непривычья
Воздержусь, но вам приличья
Не мешают (для чего
им, бессмертным, это психо-
-толерантно-штампо-лихо?)»
Пил стремительно и тихо
Из флакона моего
Он…
Исчез в ночном проёме
Сон…
Мой гость потусторонний,
Он
В космической короне
Самый крупный из алмазов,
Или просто способ дерзкий
Не идти на компромисс
С чем-то очень богомерзким,
Ведь скатиться подпол вниз
Лучше, чем лежать на полке
Сытым, в галстуке и в чёлке
Или в той тоске бессонной
Между полом и побелкой,
Между атомом и тонной,
Не гигантской и не мелкой
Мыслью…
Жить ни дном, ни в лом, ни тенью,
Но в тепле из страха с ленью
Пред опасным увлеченьем
Высью…

Я сидел в тоске бессонной,
Только вдруг паркет бездонный
Приоткрыл потусторонний
Цельносделанный мужик.
Он не пил, пока возможно,
Смело взглядом осторожным
Как буравчиком подкожным
Вскользь меня свой взгляд на миг
Бросил…
Что-то греческое в носе
У него, а может осень
Вовсе…
«Водка есть?» «Лосьон в наличьи,
Сам-то я от непривычья
Воздержусь, но вам приличья
Не мешают (для чего
им, бессмертным, это психо-
-толерантно-штампо-лихо?)»
Пил стремительно и тихо
Из флакона моего
Он…
Исчез в ночном проёме
Сон…
Мой гость потусторонний,
Он
В космической короне
Самый крупный из алмазов,
Или просто способ дерзкий
Не идти на компромисс
С чем-то очень богомерзким,
Ведь скатиться подпол вниз
Лучше, чем лежать на полке
Сытым, в галстуке и в чёлке
Или в той тоске бессонной
Между полом и побелкой,
Между атомом и тонной,
Не гигантской и не мелкой
Мыслью…
Жить ни дном, ни в лом, ни тенью,
Но в тепле из страха с ленью
Пред опасным увлеченьем
Высью…

В соседних квартирах живёт кто попало,
Наверное, чем-то прогневал я Шиву,
Раз должен теперь средь весны и металла
На стуле сидеть, улыбаясь им лживо.

И карма помой надо мною довлеет,
Зловонная, если быть слишком серьёзным.
Вокруг все мудры, как столетние змеи,
Но именно это до смерти несносно.

По-моему, много их слишком и часто,
Практически столько, что сложно руками
Душить их. Давитесь жратвою. Согласны?
Кормлю на убой этих тварей словами.

Аллё? Это ЖЭК? Надоели уроды,
Пусть чакры прочистит в ржавеющей ванной
Ваш слесарь-сантехник брахманской породы,
Не справиться мне одному с свадхистханой.

Сантехника нет? Пусть придёт санинспектор,
Ведь он санитар, это стоит немало,
Задам я ему самый правильный вектор
К тем тварям, живущим в квартирных подвалах.

Возьмёт пусть побольше крысиного яда,
Ведь нечем уже угощать ребятишек
Соседских, когда хороводят шарады
Они на моей накренившейся крыше.

Но нет, санинспектор в декрете бессрочном,
Плодит тех, кого убивать был обязан,
Я трубку повешу, хоть кто-то пусть точно
Повешенным будет в итоге приказа.

А после обязан глазеть на прохожих:
О, Шива, я вынесу ради тебя
Позор лицезрения собственной рожи
В их вялых чертах и в их складчатой коже,
(И даже во всём, что под кожею тоже
Похоже, похожи, похожи, похоже),
При этом ни им, ни себе не грубя,
Но лишь потому, что смеяться готов
Над всем, что придумал скучающий Бог.

Порою лучше скрыться в коме,
В стройбате на рытье окоп
Или в ухоженном дурдоме,
Чем так вот, в неприкрытой дрёме,
В колени упирать свой лоб.

Дурдом – отличнейшее слово,
И дело славное вполне,
Оденьте белые покровы,
Придите, слишком нездоровы
Дурдум кружения во мне:
В них отражаются коровы,
Висящие в ночном окне.

Не всё висящее стреляет,
Увы, людская лжёт молва,
И потому коровы в стаи
Сбиваются и улетают
На юг, где небо и трава,
На небо, где трава и юг,
На травку, где юга и небо,
И возвратятся, сделав круг:
Так жизнь свою без зла и вьюг
Катаются, как сыр по хлебу,
И маслом вниз всегда и вдруг
Коровы падают беспечно,
Их путь есть заастрально-млечный
Набитый звёздами сундук.

Блеск звёзд не подлежит обмену,
Он расточится в шуме дня,
И потому туда, где стены
Раскрасит осень под себя,
Туда, где мелкие проблемы
Заглушит старший брат, любя,
Где интересен бред несносный
Светилам всяческих наук,
Я ухожу из тьмы курносой.
Мычите – побреду на звук.

Бреду в бреду и набреду
Не на беду, так на еду…

По дну Гибралтара украдкой
Бредут обезьяны на север,
В Европу. Их цель не загадка –
Они здесь для кровосмешений.
Теченьем заброшено семя,
Чтоб помнили разные финны
Об истинном происхожденьи
Своём от нелепой скотины,
Мохнатой бесхвостой макаки.
Что строите постные мины,
Эстонцы, румыны, поляки?
Взирайте: в рожденьи и в смерти
Не многим вы лучше, поверьте.

Привет, берберийская дева,
Почти что во всём королева,
Как там, под водою пролива,
Живётся свободному зверю?
Молчит… Ищет вшей в братской гриве,
Подобно иранцу с евреем
На саммите антирасистском.
Приматы! Друг к другу вы близко!

Сольёмся же в родственной связи,
Пускай обезьяны пролазят
В Европу, в которой изжиты
Границы и все предрассудки.
Макак, подчинившийся быту,
Трудящийся в офисе сутки,
Уплатит налоги,
И в старости ноги
Протянет в гробу монпарнасском.
По дну Гибралтара
Придите к нам, твари,
В порыве, конечно же, братском.

Откроем им двери,
Терпимее будем:
Хоть люди – не звери,
Но звери ведь люди.

Ты чувствуешь? Это туман.
Твой скруббер Вентури не справится с этим,
Увы, барботажные пенные сети
В условиях данных – обман.
Туман выжимаем в стакан…

Ты помнишь июнь? Быстротечные ночи
И дымка на гране зари,
Ты чувствуешь, сердце стучится и хочет
Войти в двери чистой любви,
Но ты инженер, дух твой истинно прочен,
Ты, в сопло туман загоняя, хохочешь
Над сонмом слюнявых идей,
Ведь истину лишь КПД отражает,
Фильтрация – вещь, безусловно, святая,
И выше пристрастий ничтожнейшей стаи,
Зовущейся миром людей.

Форсунки, провальные сетки, упоры,
И фланцы, и трубки, и гидрозатворы –
Почти что живой организм.
И воздух очищенный в лёгкие входит
Назло бесполезно-пахучей природе.
Прекраснее лишь коммунизм!

Однако, всё тот же туман,
И пусть неизвестно, что более вечно –
Законы Ньютона иль ветер беспечный,
Бегущий по хлебным лугам,
Но ты постарайся, чтоб воздухом чистым
Дышал пролетарий и все коммунисты.
И Ленин чтоб был в мавзолее лучистым,
Без лени фильтруй облака
И пей их, на то и стакан
Прилажен к твоим загорелым
Натруженным смелым рукам,
Ты тело, воистину, тело,
И телу сегодня ура!

Но всё-таки, это туман…

А что, если рамки
(На то ведь и ночи)
Раздвинуть, приличия света поправ,
Эстетики в банке
Не всякий захочет,
Древнейшие мысли в янтарных стихах
Для зим у камина,
Для гнущего спину
Под гнётом обычных страстей,
Но крылья и перья
Не станут в неверьи
Расти у застывших идей.

А мне бы на небо,
На юг или лошадь,
Поминки, конечно же, тоже сойдут,
Широкого хлеба
И свежую площадь,
Да рыбы шершавой в японском пруду,
Но вместо полёта
Сухая дремота,
И вместо лошадки овёс,
Я сам чья-то булка,
И паперть, и втулка,
С меня незатейливый спрос.

И вот потому-то
Без лишних увёрток
Скажу назначение заданных строк:
Чтоб спать ближе к утру
Сном красочно-мёртвым
Я к радости мира и собственной мог,
Пишу, чтобы было
Не кстати, не мило,
А просто чтоб было вовне,
Так просто спокойней,
Когда мыслей войны
Проходят уже не во мне.

Стихом зашвырну я подальше их все,
И будет во сне радость мне по весне.

– Привет. Мне кажется, ты говоришь с кем-то по телефону.
– Да, это так. Я был среди ночи разбужен желанием поговорить. Мне нужен был нужен был нужен был нужен был повод был жить.
– И что же могло породить это странное бегство в общение? Чему возмещением может служить бесконечная болтовня?
– Ни дня я не жил без себя. Надоело до чёртиков. И даже не я надоел, а отсутствие мнения и тени спасения в свете проснувшейся лампы.
– И кто же ответил тебе в телефоне?
– Я этого даже не понял. По-моему, я…
Дай лапу мне, мой аппарат телефонный, виляя сигналов хвостом. Закапай мне в уши свой воск непрерывных гудков. Ничем я от слов отличить их не смог бы, но тут вдруг неожиданно друг незнакомый (практически незаконный) без предварительного уведомления набором…
– Привет. Мне кажется, ты говоришь с кем-то по телефону.
– Да, это так. Сегодня случайно свой ужин сумел наизусть проглотить. Скажу даже больше: по лужам сквозь двор пробежала собака. Молчать о таком совпадении просто преступно!
– Но разве не сам ты твердил, что цветёшь пузырями и что растопление льдин приведёт к наводненью словами в стакане?
– Нет-нет. Это всё это было вчера. Но всё-таки решился позвонить, дурак. Наверное, напрасно, но, конечно, так, а может и ток – я часто плутаю в фонемах.
– И кто же ответил тебе в телефоне?
– Я ясно вспоминаю март, бездонный своим непостоянным очертаньем. Я, видимо, с утра был вялосонный и ничему не уделял вниманье, а тут ещё болела голова. Я спать пошёл. Пока. Бросаю трубку.
– И не забудь одеть сомнения на ночь.
– Овечья тьма. Я жажду сновиденья.
Гудки…

Как много всемогущий Бог
За день шестой придумать смог,
И вот уже по всем долинам
Гуляют кошки и слоны,
И некошерная свинина,
И несъедобнейшие мы.

Козлы сбиваются в стада,
Всегда кучкуется по миру
Разнообразная еда:
И бык, и овцы, и тапиры,
И даже люди, чёрт возьми...
Он взял… Без страха… Без возни…
Теперь мы все, когда не в стае,
Многосторонне изнываем.

Страдаем от даров с небес,
Боимся своего бессмертья,
Плутаем, создавая лес
Непониманья. Крутит вертел
Слепой, но хитроумный бес.

Незрячих просто заблудить,
Связав в кольцо надежды нить,
И вот уже довольны вместе
Тупою радостью в хлевах.
Мясник, мне окорок отвесьте,
Он будет лучшею невестой
Как с виду, так и на словах.

Вот и фата… Но, стоп! Зачем?
Не тороплюсь, приплод не к спеху,
Всё это шум, тоска, помеха,
Со стадом сам себя я ем.
Я на диете, кто со мной?
Ведь где-то есть и день седьмой…

Я не спал сорок восемь часов,
Но почти что везде я здоров,
Так здоров, что могу между строчек
Над собою читать облака,
Но, однако же, вскользь, между прочим…
И листать поленилась рука.
Дайте мне самый новенький том,
Чтоб не как у Коэльо всё в нём.

Помню смутно минувшие дни.
Что же мне написали они?
Ах, припомнил, там что-то про ночи
И про свалки небесных светил,
Только был я тогда неурочен
И другим свой досуг посвятил.
Пропадут же они непременно,
Ведь вся память без памяти тленна.

Нужен символ удачному дню,
Как весной первоцвет нужен пню,
Чтобы вспомнить о чём-то хотелось,
Что-то стадное прямо до слёз
(Потому что лишь стадное смело,
И при этом без явных полос),
Но желательно, чтобы рога,
Или жабры и блеск плавника.

Раз в секунду стабильный удар,
Раз в полгода по плану пожар,
Газ и воду пустили по трубам,
Жаль, что рыб не пускают по ним.
Только шепчут упрямые губы:
«Голос правды оставьте глухим
И, прошу, приведите коров,
Чтоб весь мир мог узнть – я здоров».

Вот приходят коровы и рыбы,
Чтобы важный член мира не выбыл,
А ко мне не пришли…

Полчаса назад поэты
Все истратили сюжеты,
И теперь нет тем новее
«Илиады» с «Одиссеей».

Мой мир сегодня был обогащён,
С обычной шпонкой стал прекрасен он,
Проход, поковка, истина и счастье
С корнями в скальной прочности сов. власти.

И так уж получается по жизни –
На час мы впереди капитализма.
Прости нас, синекурая планета,
Для нас фреза первичней солнцесвета.

Кудряво облака уносят смуту,
Туда, где над бескрайней шапкой льда,
С небрежной ленью морж вещает чудо
Кому-то и, наверное, всегда.

По-моему, моржа зовут Андреем,
И этот Пётр средь всех Антонов Марк,
Но для удобства назовём Сергеем,
Не важно, даже если это так.

На истину открыл мой взор Серёга
Потоком самых верных в мире слов,
Они просты, но скрыто в них так много:
«Карай врагов народа как коров».

Назад, в Москву, где все известны ночи.
Я ничего не понял, ну и что?
Мне будет впрочем, будет в меру прочен,
И, вероятно, даже очень-очень
Сегодня этот праздностный поток.

Я устаю, но мир твердит: «Попозже»,
Хотя куда приятней слово «нет»,
И за окном первичный в марте дождик,
А на душе такой сезонный бред.

Шипит, шкворчит и капает на стёкла,
И, кажется, под кожей шерсть промокла.
Погладьте же котов, внутри живущих,
Чтоб паразитный ток стал в венах гуще.

По жилам облака свинец приносят,
Раз морж ныряет в прорубь – значит осень.
И небо льёт печально смуту-воду,
Ведь сам народ – главнейший враг народа.

Проснулся утром –
А в небе солнце.
Российскому пролетарию радостно
Почему-то,
Когда в оконце
По тротуарам ботинки
Прохожих сверкают,
Как чёрные льдинки,
Предвестники мая.
Товарищи, слава рабочему классу!
Пусть дымно трубы
Играют гимны
Над могилами врагов классовых.
Любо, братцы, любо.
Посреди рутины
Яркой вспышкой,
Революционным взрывом
В сферах вышних,
С широтою первой пятилетки
Красиво
Знаменем светило,
Насквозь пронзая грудные клетки,
Ослепительное,
Пленительное,
Удалое, заразительное,
Желанное, сродни коммунизму,
Солнце…

Ах, фрезеровочный станок,
Ты многое на свете мог,
Но всё ж не знал, что значит рок
И что придёт однажды время,
Когда забыт ты будешь всеми
На свалке призрачных эпох.
Но не понятно, чем ты плох?
Однако ночь не даст ответа,
Ответы – это искры света,
Но свет перерождён в кристалл
Водой, и словно пепел рая
Пороша вяло опадает
На шпинделя недвижный вал,
Нет-нет, совсем ты не устал,
Но просто вечность холостая
Теперь твоя, твоя навек,
И не растает даже в мае
Пустой заброшенности снег.
Но этой ночью будь мне другом.
Вздремну я на твоей станине,
Мы так похожи. Тьма и вьюга
В кармане, в истине, в помине.

Троцкист Петров,
Враг народа,
Встал с утра,
Вскипятил воду
В кастрюле,
Заварил чай
В стакане.
Здравствуй, червь,
Что пишешь ты, прихлёбывая,
Карандашом в блокноте кожаном?
Читай, отродье. «Кто же мы?
И для чего эти действия, думы?
Эти бессонные ночи часами?
Мир обмельчал, отощал, стал угрюмым,
Стал пустотой и внутри, и меж нами.
Только мгновенными тёмными снами
Вспыхнет Вселенная, отблеск и пламя,
Молнии грёз, но те бури чужие,
Не узнаю в них знакомые лица,
Ветром-толпой закружи… окружили,
Души на древках распяли как знамя,
Не позабыть, даже если напиться.
Вы ли мой свет нескончаемый? Вы ли?
Нет, вы мой бред предотчаянный… Взмыли
Правые в небо, а я под святыми,
Значит, в аду, в безутешной пустыне.
Сердце остыло, и пламя геенны
Мне не нагреет его содержанье.
Утро и чай замерзают. Проблема?
Кто-то предатель, и льдом мирозданье
Мстительно вечность к обеду покроет –
В круге девятом бывает такое.
Тьма остывает…» Чувствует, бестья,
Близость народной ярости,
Скоро ответишь за левонаправленности,
Петров-троцкист,
На теле народном банный лист,
Допивай свой чай,
Но завтрак ты
Запоминай,
У подобной тебе сволоты
Он теперь каждый раз как последний…

Забытое невзначай
Солнце в моём стакане,
В обмане,
И мятный чай.
Встречай.
Приветственно встанем
Грядущему октябрю,
Выпьем за то, что в марте
Осень,
И вместо вьюг
В интернациональном азарте,
В низком февральском старте
Тоже осень.
Просинь.
Испуг.
Бросим
Солнца кусок в чашку,
Горсть апрельских тезисов,
Гость из вечных сумерек,
С какого-то Альдебарашка,
Красного, словно знамя,
Словно кровь пролетария.
Чашка – она же лестница,
Бесится, вертится,
В честь революционного месяца
В небо тянется
Закатом, красавица.
Она заварится.
В ней
однажды заварится.
Верь…

На основании тоски
Периферийная надежда
О стены плещется безбрежно,
Стучит ударами в виски.

На основании иглы
Шептанье вечного винила,
В нём чья-то музыка застыла,
Заиндевела от игры.

Запорошилось, разнеслось,
И, проходя, не спросит ветер,
Зачем сидим опять при свете,
Глядя комете на крыло.

Привет, уставший Дон Кихот,
Во всём обставленный народ,
Зачем хмурной по непогоде,
И для чего скучаешь ты?
Ведь в мире всё как прежде, вроде,
И лишь твои глаза пусты.

Ах, если б был чуть помоложе,
Чуть понаглее если б был,
Ты сам бы всех вокруг тревожил,
Достав свой бодрый дух из ножен.
Но подождём, возможно, позже
Какой-то зуд под дряблой кожей
Вернёт тебе первичный пыл.

Не в сновиденьях скрыта суть,
Пойди, сожги чего-нибудь.
Мечта не заменяет дело,
И тишина ещё не звук,
Начни, а там, кто знает, вдруг
На основаньи слова «смело»
Чуть лучше станет мир вокруг.

Покрываем голову блинами,
Испеченным тестом,
Ты моя невеста,
Есть устанем.

Не откусишь голову в услугу?
Самому себя кусать непросто.
Но лежит блином моя подруга,
В круге на досуге, в масле постном.

Покрываем мысли именами,
Без конца и края,
Без лица до мая,
Прах словами.

Назови, произнеси с надеждой,
С верой в то, что это что-то значит.
Пустота… А правда где-то между.
Только между чем? Забыл. Удача.

Встанем босиком на сковородку,
Пахнет чем-то грустным,
Шепчет чьим-то вкусным
Подбородком.

Покрываем голову блинами,
Чтоб начинкой мысли наши стали,
Чтоб съедобней было людям с нами
За стенами из стекла и стали.

Волосы не мойте, не сушите,
В них потоки света
Сплетены в сюжетов
Косы-нити.

Баночка сгущёнки, чай с жасмином,
За окном снег тихо облетает,
Что ты корчишь недовольно мину?
Я ж тебя блинами как цветами
С головы до ног покрыл, однако
Ты всё так же злая, как собака.

Закрываем дверь, живём мечтами,
Вот бы завтра осень…
Прочь ушла – и чёрт с ней –
Страсть с блинами.

Как же мне тебя не доставало,
Имя без конца и без начала.
Вечность, я позвал тебя устало,
Вечность в сковородку вылью тестом,
Вот кровать, поспи, моя невеста.

«Откуда ветер, капитан?»
«А чёрт его поймёт, откуда!»
И рвётся, бьётся ураган,
Чтоб сквозняком влететь в каюты
И пролистать страницы вспять
У книжки, что устал читать…

«Ах, капитан, встаёт стеною
За грозным валом новый вал!»
Лежу усталою спиною,
Матраса завершеньем стал.
А капитан кричит опять:
«Задраить люки, вашу мать!»

«Волна нас всех перевернёт!
Наш капитан, тут выжить трудно!»
«Спокойно, крысы, все за борт!
Спускайте шлюпки! К бесам судно!»
Так тихо за моим окном,
Глаза рисуют мир вверх дном.

И в наступившей пустоте
Не слышно криков бесполезных,
Но в глубочайшей высоте,
Почти на пике этой бездны,
Мне всё же слышится порой:
«Матросы, с палубы долой».

Под вечной бронзою заката
Не в килограммах, а в каратах
(Да даже легче света, тени
И всех естественных идей),
Среди немногих впечатлений
От ощущения людей
Так тихо, что едва услышишь,
Звучит печальной плач струны,
Он проникает неба выше
И ниже адской глубины,
Он заблудился в пальцах рук,
И осязаем этот звук.

Скорей избавься от мгновений
Его к тебе прикосновений,
Спеши, круши, пиши как можешь,
Излей бумагой и пером,
Ведь недостоин и ничтожен
Нести в себе раскат того,
Что заглушает тишиною
Весь шум бесцветной суеты,
Не стать тебе судьбой иною,
На звук прав не имеешь ты,
Надменно-лицемерный плут,
Слова твои как ветер лгут.

Струна же всё поёт игриво,
Струна болезненно правдива,
Покой, печаль и радость жизни
Свистят бичами по душе,
Но стихнут. Пировать на тризне
Лишь потому, что ты уже…
Что ты уже не тот, что прежде,
Что для тебя бредовый сон
Любые всполохи надежды
И всякий яркий унисон.
Здесь каждый на своей волне,
Здесь каждый на своей войне.

Опять неколебим рассудок:
Всё разум, прочее простуда,
Хотя ты знаешь, что не прав.
Твои идеи ниоткуда,
Твоё проклятье – тусклый нрав.
Но этот мир не для тебя,
Он для звучания огня,
Он для вибраций тонких струн,
Для звёздных и сердечных сил,
Он для того, что жалкий ум,
Похоже, впопыхах забыл.

Закат – он декаданс вполне,
Он вечен и бестечен он…
Тон цвета и звучанья тон…
А кто-то на одной волне…

…и те города переполнили массы,
Толпясь и крича беспорядочным басом.
В них каждый бредёт произвольной дорогой,
Глядя не вперёд, но себе лишь под ноги.

На лицах годичных кругов наслоенье,
На душах бессмысленности настроенье,
В заботах сплело безразличие путы,
Но всякий доволен собой почему-то.

Смешались желанья и вечные цели,
И вехи веков умалились в недели,
Зато в их домах свет горит беспробудно,
Зато в их гробах и тепло, и уютно.

Свободен не тот, на кого нет управы,
Но жителям здесь далеки эти нравы,
И терпят из страха, и робщат, не судят,
А чаще глаза закрывают те люди.

Не верят в судьбу и не верят в удачу,
Не верят, что всё в их же власти, тем паче,
За то по труду и, конечно, по вере,
Слились с пустотой по космической мере.

А где-то над миром затеплились звёзды,
И поровну мир меж созвездьями роздан,
И свет Андромед пустота пропускает,
Поэтому шут с городами… Мечтаю…

Когда преображает вечер
Свой зачарованный покой,
Я приглашаю вас на встречи,
Зову куда-нибудь с собой.

Кто вы – не важно, выбор узок,
Но широта его крупна,
И произвольно, без нагрузок
Шумит словесная волна.

Но звук за звуком, речь за речью
Среди людей и их миров
Моей вселенной обеспечен
Непроницаемый покров.

Среди толпы быть незаметным,
Пусть даже видят все тебя,
Быть тенью средь людей и ветром,
К ним беспристрастным быть, любя.

Когда ночные небоскрёбы
Украсят светом горизонт,
Не вижу я причины, чтобы
Бежать от шума и невзгод.

Ведь внешность – тень на вдохновенье,
Игра в таинственность души,
А игры – это наслажденье,
И потому мой ум спешит

Гадать упрямые кроссворды,
Что вы, друзья, не для меня,
Но всё же составляли твёрдо
За годом год, день ото дня.

Средь вас смеюсь, пою и плачу,
И жду реакции порой,
Хоть род её и мало значит,
Приемлем мне ответ любой.

Ведь мой вопрос не напрямую,
Я не спрошу: «Кто ты, мой брат?»
Возможно, сам он плохо чует
Свою структуру наугад.

Я не знаток – всего любитель,
Медведем в душу не ломлюсь,
Но вечер – славный покровитель
Для откровений и для чувств.

И потому заварку в чашки,
Или скамейку в парков мрак,
Пусть проявляются «замашки»,
Пусть умный ты или дурак,

Мне всё равно – я верю свято,
Что предо мною человек,
А потому я здесь, ребята,
Средь шума пятничных утех.

И закружились, запестрились,
Засмехотались, понеслись,
И треском стрекозиных крылий
Перевернули суток лист.

Пришла пора, и снова вечер,
В который раз, в извечный час,
Я познаю, и путь сей вечен,
Он человечен без прикрас.

Post scriptum, взгляд какой-то хладный,
Но у меня, а не у них,
И, очевидно, невозвратно.
Души покой мой сепаратный
И в гимнах жизни слишком тих.

Странно… Странно… Заколочен…
Двери в окна, окна в ночи,
И, похоже, безвозвратно,
Ни туда и ни обратно.

Вот лежит под одеялом
То, чего на свете мало:
Тишина, в которой можно
Обретать любые мысли
Утешительно-тревожно,
Вот матрас, а рядом мы с ним,
Без конца и без начала,
Безвозвратно, мало, мало.

Положись на мягкость тела,
Безраздумно, просто, смело,
Всё возможное ты сделал
По причине лишь того,
Что возможна лишь реальность,
И другой, какая малость,
Никогда не доставалось,
Вне Вселенной никого,
Тишина и распорядок,
Смерти нет, жизнь вечно рядом.

Спящие живут успешно,
Мёртвый тоже жив, конечно,
Мух над ними рой безбрежный
Явно полон светлых сил,
И не важно – скромный, гордый,
Теломягкий, лоботвёрдый,
Будь с равнины или с гор ты –
Засыпай среди могил,
Чтоб проснуться в этой яме
Клумбой с летними цветами.

Для меня же мир очерчен,
Без условий лишних вечен,
И кровать – лишь способ веры
В бесконечность превращений.
Постоянство, тьма и сферы,
Бог в стремительстве мгновений,
И кладу под одеяло
Всё, что за день подустало.

Результатом результатно
Утром вылезу обратно,
А сейчас в пределах ночи
Заколочен… Прочен… Прочен…

Интересно, а синие вы потому,
Что в вас лёд? Но ведь как-то течёт…
Не пойму.
И устало удары таинственный счёт
Непонятно, невнятно уводят во тьму.
Кровоток захламлён, потому что опять
Мне безумно охота во всём размышлять.

Выпить тёплого вермута хрупкий стакан,
Чтоб обман, чтобы звёздочки лет
И туман,
Вот и снова на миг миновавший согрет,
Так во веки теперь безустан, беспрестан,
Только так, и лишь тихо воркует при мне
Вечно бодрый рассудок, темнея во тьме.

Интересно, а синие вы потому,
Что замёрзли? Ну, что ж, прогуляюсь по льду…

Без еды нет кота.
Там есть кот, где еда.
Есть еда – кот придёт
Есть еду в свой живот.

Без кота нет кота,
Без кота кот мечта,
Там есть кот, где есть кот,
Только так кот живёт.

Кот да кот – будет два,
Два кота. Но едва
Кот уйдёт – будет кот,
Кот как кот, вот так вот.

Если кто вдруг не кот,
Стать котом пусть не ждёт,
Ведь котом быть лишь тот
Может, кто сам идёт
Под луной в темноте
Тишиной о еде,
И во сне о еде,
И шкодлив о еде,
И вообще о еде
И всегда, и везде.

Если ты не рождён
Быть котом, будь собой,
Не тебе этот сон,
Этот жир неземной,
Этот пух полосой,
Эти мысли о том,
Чуден как день любой
Если день тот котом.

Но миллион чванливых фраз
Не заглушит молчанья глас,
И взор не возмутит покой
Вселенской вечности любой.
Так наблюдает тайный зритель
За торжеством чужих мазков.
То полотно в нетленном виде,
Но вечен так же посетитель,
Запечатлённый прародитель
Своих овец, отцов, оков.

И пусть нам мнится переменной
Потоки суеты мгновенной,
Пускай стремимся разрушать
Порядок, кем-то заведённый,
Но миг заминки – и опять
Пред нами мир несокрушённый
Стоит без всяких совершенно
Перемещений: всё нетленно,
Всё бесконечности под стать.

И потому лишь наблюдатель,
Лишь пациент в глухой палате,
И промышляют самоедством
Соседи, мысли вопреки,
Но есть отличнейшее средство,
Помимо опаданья в детство,
Прогнать порок тоски из сердца,
Хоть тропы те и не легки.

Погрузим смело каждый атом
Без сожаленья и возврата
В сознанье собственного смрада
И в то же время чистоты.
Мир никакой, он просто прежний
Или грядущий. Может стержнем
Стать что угодно в нём в надежде
На опраданье, на мечты.

Ты здесь любой, ты здесь герой,
Ты враг и друг здесь свой, чужой,
Ты нескончаемый навек
И неизменный человек.

Дорогие мои золотые оболтусы,
Цвет и блеск бытия бесшабашного, юного,
На котором всегда белоснежные полосы
Чередуются лишь с ещё более яркими,
Вы опять победили при помощи умного
И ленивого до безобразья, так празднуйте,
Зимы делайте спьяну и свеселу жаркими,
И всегда повсеместно-беспечное «здравствуйте»!

Мы приветствуем вас, сыромятые будни,
Попытайтесь пронзить нас! Мы скальный поток,
Вы насквозь разобьётесь, мы пчёлы, мы трутни
И огромною ложкой вкушаем медок,
Что стекает на нас просто так и за то,
Как нам радостно всё и как всё нам простор.

Мау! Как кот самый жирный на свете лежу,
Свет прогнулся под мягкой довольной спиной,
И над пропастью пусть, но зато и во ржу,
А точнее во ржи, виски тоже вино,
Если литрами в час его мерить начать,
Крупный яркий мазок, и не важно, что день
И что руки трясутся, мы рубим с плеча
Скуки всякой и всякой тревожности тень,
Лень во истине – лень, лень – во истину лень.

Бриллиантами ваших торжественных шалостей
Откупились от жизни тоскливой рецессии
И отдали долги, эти жалкие малости,
Что зовутся у плоских вульгарностей сессией.
В пустоту тратить время на этот раз хватит нам –
Пробил час тормошить глухаря-обывателя,
Две недели всего, поспешим, поднатужимси,
Не жалея себя мир раскрутим на вертеле,
Жизни глупо бояться, тем более смерти тем,
Кто бессмертен по признаку пламенной юности.

Но, между нами говоря,
Сейчас мне всё до фонаря
И в то же время от балды,
Не вижу в том большой беды.

И даже если вкривь и вкось
Идёт, мне разом удалось
Забыть, но помнить в тот же миг,
Простить и мстить в одно движенье,
Молчаньем заглушая крик,
Тьмой засветляя освещенье.

И только с глупой головой
Мне не остаться, расставаясь,
А вы представьте, каково
Не верить в рай вне рамок рая.
Пусть вижу больше взглядом дня,
Но не ценю те виды я.

Насмешник-суховей пустынь,
За горизонты в море кинь
Свой флегматический скепсИс,
Разбавь его придонным мраком,
И пеной волн, переродись
В пучинный бриз без злоб и страха…

Но это разве лишь от скуки
И ради смеха, смайлом дуги
В пространство линией Земли,
Мной наблюдаемою с крыши.
А утверждают, что, чем выше,
Тем всё круглей черты твои,
Моя весёлая природа,
Но дальше лезть мне не охота.

Я отдыхаю… Дайте срок,
И взгромозжусь на той вершине,
С которой шар наш – огонёк
И точке в сумраке-эфире,
И уж тогда я отосплюсь…
Скорей пусть будет миг сей пусть…

У слабого всегда всесильный виноват:
Придумать проще тысячу историй,
Чтоб в неудачах собственных устроить
Преступником страшнейшего на взгляд.

Козлёнок в жаркий день решил испить водицы,
Но на крутом брегу
Случилось вдруг ему нелепо оступиться
И рухнуть набегу
В речушку. И промокший, и конфузный,
Он вылез, весь испачканный в песке,
И закричал с досадою и с чувством
Медведю, что лежал невдалеке
В теньке и в ус не дул, предавшись дрёме:
«Вы провокатор, вы подлец и хулиган!
Смешно наверное, что ближний ваш утонет?
Зачем вам этот стыдный балаган?
За мной следили вы, лишь из-за поворота
Я появился на свою беду,
И сглазили меня сквозь лживую дремоту,
И взор ваш из-под век понёс меня под воду!
Так знайте, хоть сейчас я и уйду,
Но рано или поздно покарают
Вас молнией святые небеса
За то, что я страдал, сорвавшись с края!»
И с тем ушёл крикун бродить в леса.

Медведь лишь изумился на мгновенье
Такому обороту, но затем
Его опять сморило сновиденье
Забвением козлининых проблем.

Так будем помнить истину от Бога,
Ища вину в себе, а не в другом,
Чтоб не предстать перед медведем строгим
Таким вот неотёсанным козлом.