По первой, тонкой грани огня,
По всполохам едва заметным
Ты утверждал как истину для
Унылого ночного ветра
И строил словно бы стену от,
Хотя на самом деле вместо…
Но прерван вольной тени полёт,
Трусливо, каверзно, бесчестно.
И кто теперь поведёт народ
Через пустыню и страх вперёд,
Через проливы и реки вброд,
Через все недра в трубопровод?
И как луна ближе всех был им
Раз в восемнадцать лет примерно,
Гремело и поднимался дым,
Как всем казалось, из геенны,
Хотя и не сумели причин
Найти себе для оправданья.
И солнце стало едва свечи
Светлей и неприкрытым дланью
От ветра из племенных пустынь
И от пределов горизонта.
И тонкой гранью огня застыл
Твой взгляд на протяженьи фронта.

Проснулся утром – тепло, весна,
В окошке солнечная блесна.
Сожрёшь – и кроме простой изжоги
Получишь в печень коварный крюк.
Там, за пределом галактик, ноги
Рыбацкие ты увидишь, друг,
Когда возьмёшь телескоп побольше
Или в колодец без дна нырнёшь,
Что проще и эффективней тоже,
Чем ждать, когда же наступит ночь,
Дабы других, не тебя, довили:
На Андромеду в чём смысл клевать?
И будут тонны межзвёздной пыли
Заботливо погребать кровать,
А с ней тебя, молодой упрямец;
Нет смысла вдавливаться в матрас,
Ведь на щеках гробовой румянец
Пока ещё не совсем угас.

Ты враг Вселенной. Точнее, жертва.
Её не стоит считать своей.
Свой для неё может быть бессмертный
Да тот, кто всех остальных мертвей.
Вот во дворе дети рвут на части
Ормазда, Будду, Шан-Ди, Христа,
Их лица перекосило счастьем,
Они ворвутся, неся в устах
Весенним утром улыбку смерти
И солнца луч словно адский вертел.

На гребне волн гробов громады,
Наивное рокочет стадо
Невероятно-точных строк,
И не спасёт ни балюстрада,
Ни современный водосток,
Ни даже пламя Хиросимы
От повседневности такой…
А это ведь ещё в полсилы
Планеты нашей голубой.

Покрыть семитами цунами.
Но вы же по себе и сами,
Так не стоните, что болит,
Раз вечно школьниц труселями
Интересуется ваш вид.
Вас небеса не перестанут
Как будто бешеных коров
Карать. И поменять местами
Нас с вами невозможно вновь.

Хотя, конечно, десять метров –
Довольно много для страны.
Но прах развеется по ветру,
Восстанут новые сыны
Из стали, кремния и нефти,
Китов, отходов и смертей.
Ведь мы же тоже чьи-то дети,
Хотя и от иных идей.

Люди падают, цены растут.
Имя дали другое менту.
Проповедуют вновь пустоту.
Ловят сказанное налету.
Жрут попкорн на девятом ряду.
Жгут покрышки в цветочном саду.
То, что плохо лежит, украдут.
Что неплохо лежит, тоже прут.
Даже что не лежит, всё в одну
Попадает судьбу и страну.
Поменяли на цели мечту.
Поменяли на цены весну.
С опасением ждут нищету,
Словно смерть, опасаясь вздохнуть.
Потому и не ищут свой путь,
Соглашаясь прожить как-нибудь.
Потому и потеряна суть,
И искать не охота ничуть.
Но, по-прежнему, многие ждут,
Хоть и мил им домашний уют,
Хоть и путают рабство и труд,
Хоть и жаждут то пряник, то кнут,
Уповая на Запад и Русь.
Может быть, я однажды проснусь.

В норах квартир. Кто не прав, а кто прав – не известно.
Впрочем, всегда будет правым сильнейший.
Выведут новых, беззубых, покорных и пресных,
Чтобы волнений опасных поменьше.
Будут с балконов глядеть с любопытством и скукой,
Кто из соседей загнётся первее,
Или протягивать нищим порожнюю руку,
Те, что дают, ведь просящих беднее.
Сложно во всём разобраться, но свин знает тайну,
Да и слонам это тоже известно,
То, что людишки съедобны и мрут моментально
От ерунды и неловкого жеста.
Дети свиней жрут, и свиньи ответят им тем же.
Слон убивает и будет убитым.
Путь юных тел по цепи пищевой неизбежен,
Это не то, что в кишках паразиты.
Тут весь вопрос в равноправии, а не в обеде,
Хоть и гурманству имеется место.
Видишь младенца? К чему церемонии эти?
Съешь! Раздави! Это, право же, честно.
Да и, к тому же, куда веселей размноженья.
В вечной борьбе есть и чувства, и сила.
Свиньи горят, и висит на цепи без движенья
Слон, что, как минимум, очень красиво.

Снег белый выглядит как вата,
А, может быть, как соль Земли.
И снеговик стоит солдатом,
Готовый к гибели зимы.

Такая сладкая утеха
(У сахара ведь тот же цвет),
Когда прольётся алым сверху,
Оставив пятна как портрет.

Наступят крики, даже вопли
Под красный день календаря,
Мамаши детям вытрут сопли,
Наврав о смаке янтаря.

Подтянут варежки, штанишки,
Уложат в пламенный сугроб.
Чем вам, девчонки и мальчишки,
Был неугоден прежний гроб?

Пусть будет новый и блестящий,
И не смотрите, что сырой.
Пространство только в мыслях ящик,
Который навсегда с тобой.

И потому, когда растает,
Пусть жизнь течёт так, как текла,
Ведь склеп плотнее прирастает
К инертно движимым телам.

А, впрочем, тут без исключений,
И брату брат, конечно, рад.
Да будет мрак (пророк и гений)
Над строем снеговых солдат.

Костёр. И искры рвутся в небо
Наследством канувших эпох
Для совмещенья зрелищ с хлебом.
Потухнет. Вот и весь итог.

А сейчас в Австралии осень.
Ведь должна же она где-то быть.
Там народ стоит на покосе,
И с овинов взмывают клубы.

И ведут хороводы в вечер
Сарафановым пёстрым ручьём,
Назначают в ерниках встречи,
И морозный сентябрь нипочём.

А когда в берлогу коалы
Заползут от угрюмых песков,
Трудовые люди устало
На амбары навесят замков,

Чтоб зимой налаживать лапти,
Согревая тела на печи,
Или разрисовывать батик
При лучине в бездонной ночи.

Только это придёт попозже,
Укрывая под золотом сад.
Эй, в квашню замешивай дрожжи,
Чтобы сыт был твой муж или брат.

Миновала почти страда
Эндемичных посевов зерна,
Мать-земля одарить рада
Тех, кто полнит свои закрома.

И печалиться нет потребы,
Если осень там всё же есть.
Может, в ней отыщу я, где бы
Смог спокойно побыть в себе.

Истинными событиями торгуя без правила,
Ночь разрезая как ткань ножницами,
Движемся массой, неприлично бескрайнею,
Чащей, тропою, где тень рожицами.
Лешего всякий тут увидит, зажмурки,
Слышишь дыхание, может и ветер,
Но, вероятней, завывают белуги
В памяти о послемертном свете.

Проще не замечать и ходить кругами,
Легче съесть гриб, чем впадать в сомнение,
Непонимание понятнее станет,
Если смириться с таким положеньем.
Сколько раз сможешь по гати пройти повторно?
Ноги ведь разной длины в движении.
Вьются с ветвей русалочьи волосы-волны,
Пенится плёс, головокружение.

Солнце когда-нибудь взойдёт над холмами
Новыми, в пёстрой росе, как мёд с вином.
Встанут, проснувшись, глухари с кабанами,
Будут искать – не найдут, бессмысленно.
Слишком пьяны льются в новые русла реки,
Кутаясь в корни дубовых хоромин.
Это кикиморе больше всего потехи,
Мы же лежим в пустоте и не помним.

Очаровательно наивна –
Скажу: «Ползи» - она ползёт,
Изящно изгибая спину,
Холодная, как в виски лёд.

Но чует, где теплей, и тихо
Нырнёт под одеяло ждать
Крысёныша или ежиху,
Слегка гремушкою дрожа.

Невинным взглядом, не моргая,
Глядит и знает наперёд,
Где буду раз и навсегда я
Сидеть, наткнувшись на неё.

И отливает малахитом,
Успешный делая бросок,
А после с философским видом
Себя наденет как носок

На то, что прежде было рядом.
Поест, ничуть не наследив,
И станет спать неделю к ряду
На фараоновой груди.

Но золото её не красит,
Скорей, она брильянтам льстит,
Лежа на них. И неопасен
Ей мой неблагородный вид.

Оставьте хоть музей в покое,
Ведь вы же всё равно изгои
И, обменяв осла на пони,
Навряд ли двинетесь вперёд,
Но жил средь ваших территорий
Высокоразвитый народ.
Вам у него бы поучиться,
Как строить на века гробницы
И как евреев хитрый род
Заставить на себя трудиться.
Как боевою колесницей
Заткнуть соседей алчный рот.

Решили доломать свой дом?
Аллах вам в помощь, не Амон:
Он пусть и был один из сотен,
Но знал толк в честном ремесле.
Так что живите как живёте,
Не оставляя в мире след.
И революций рьяных знамя
Не для тупой безликой стаи,
Не знающей себя самой,
Не отличающей сарая
От храма с истиной святой.

Стремились до нас избежать пораженья,
А можно вообще никуда не идти:
Хожденье по кругу ведь тоже движенье,
Но без вероятности сбиться с пути.

За днём день плутали немытые орды,
Забыли уже, кто виляет и кем,
Родят вялый плод кисло-тусклые морды,
И стихнут слова на людском языке.

Запомнятся многим ушедшие звуки,
И ждать станут, чтобы услышать их вновь.
Но кто же тогда нас возьмёт на поруки,
Раз сами себя в глаз мы бьём, а не в бровь.

И хвост от кометы хватаем со страстью,
Забыв, что главнее всего голова,
Которая, пусть и помеха для счастья,
Но в сто раз надёжней концов без ума.

Ведь проще геккона поймать за отросток,
Тот, что подлиннее, чем выдержать взгляд,
Дающий понять, как всё в мире непросто,
Когда от хвоста отделяется зад.

И будут зады убегать беспрестанно,
Нас с носом оставив, себя – с головой,
А мы, хоть по логике это и странно,
Безумство своё называем борьбой.

Кривые ножки, ручки тоже никакие,
Но по дороженьке идут сквозь всю Россию,
То по колено в грязь, а то локтём в сугроб,
Не говоря уже о том, что в шишках лоб.
Я видел сам. Смотреть второй раз не проси,
Хоть вид подобный и привычен на Руси.

Взвалить себе на горб, сто метров пронести
И уронить, не протянув и полпути,
Которых два: «страдать» и «делать что-нибудь»,
Хотя и там, и там неплохо отдохнуть,
Когда устанешь или ногу натирает
На магистрали между раем и сараем.

Но занавески прикрывают всё, что можно.
Краснеет ржавчиной путь железнодорожный.
И лёгкий дым стирает грани и черты,
Когда одни, забыв про «вы», пойдут на «ты»,
Ну, а другие бессознательно умрут,
Назло себе себя же приковав к кресту.

А ножки шаг за шагом, словно бы часы,
Не отвлекаясь на ботинки и трусы.
Хрящи одни и сухожилья. Пальцев тьма,
Притом из каждого по сотне грамм ума
Возможно высосать, когда прижмёт. Но всё же
То льдом по голове, то в грязь широкой рожей.

Не спас Мубарака Барак
И не помог ему никак.

Хрусталь любви как знак победы
Над неудавшимся концом,
Хоть есть, конечно, прелесть в этом –
Быть без зачатия отцом.

Кристалл разлуки и прогресса
Как способа преодолеть.
И набираем смело вес мы
За месяц, но зато на треть.

Вдруг слух пронзает как иголкой,
Скрипит, визжит, скворчит, дымит,
Ручонкой тянется к бейсболке
Et mon amour tel mon ami.

И говорят: «Привет и здрасте».
Синоним подменяет смысл.
Всё, безусловно, в нашей власти,
Пока не грянет катаклизм.

Произойдёт – и не заметят,
Продолжив верить в чудеса
И ждать с наивностью, как дети,
Что мимо обойдёт гроза.

Что можно спрятаться под крышей,
Что бриллиант у них в руках.
И станут действовать чуть тише,
Как будто в шуме слышен страх.

Играясь бусинкой блестящей,
Ведь грань царапает стекло,
Они не знают в настоящем
О прошлом ровно ничего.

Отпечаток уха на камне у моря.
Кто-то ждал, кто-то любил, кто-то верил
И клал ухо на камень, а сам в санаторий
Шёл, устав бесполезно топтать берег

И, наверно, забыл это ухо на камне,
Как забывают шлёпок с полотенцем,
И прошло много лет, и захлопнулись ставни
Уставшего ждать бесконечность сердца.

А ухо лежало, в гранит врастая,
Покрываясь китовым суицидом
И внимательно слушая чаек стаи
С их брехнёй о погибшей Атлантиде.

Но однажды высохнет даже море,
На Земле не останется ни души,
Сгинут звёзды, в прах обратятся горы,
Чтобы ухо могло отдохнуть в тиши.

Ты кабан, я егерь,
Мы в одном лесу
И, идя по снегу,
Чуем за версту
Наше приближенье.
Ты придёшь сюда,
Где несёт теченье
Талая вода.

Я, конечно, тоже
В силах умереть:
Браконьерский ножик
И шатун-медведь –
Всякое бывает,
Но начну опять
И пойду до края
Через мглу и гать.

Но и ты, приятель,
Хряк, а не пророк.
Мы друг другу братья,
Просто со всех ног
Убегаешь в чащу,
Чтоб пожить хоть час,
Только чувства наши
Превосходят нас.

Потерпи немного.
Скоро я приду
И, клянусь пред Богом,
Будет нам в аду
Или в райских кущах
Хорошо вдвоём…
Дробью выстрел пущен
И горит огнём
Дружелюбной хрюшки
Благодарный взгляд.
Понял, даже лучше –
Принял, горд и рад
Быть со мной единым
С помощью свинца:
Мы то, что едим мы,
Раз и до конца.

Все говорят о правах на собственность,
Исчисляя курс в долларах или рублях.
А я утверждаю, что вот эта ночь
Моя, ведь она больше на одного меня.

Право собственности – это право содержания,
Когда можно без затруднений находиться вовне
И при этом быть частью, явной или тайною,
Словно пейзаж за окном, который, всё же, в окне.

То, что моё, оно ведь тоже я,
Просто с некоторой надстройкой,
Даже если надстройка и покрыта кожею
И имеет форму кресла перед журнальной стойкой.

И я далеко, на работе, а кресло стоит, моё
Ровно настолько, насколько оно во мне,
А я в нём. Перестановка слагаемых не даёт
Смены значений, которых, по сути, нет.

Так что пускай забирают, в бок пистолет
Глухо уткнув. Ничего не утешит их.
Я отдаю только то, в чём пропал мой след…
Это всё так, для примера попало в стих.

Кнопку нажму, погасив электроогня
Глаз, как своё настроение скверное.
И если ночь больше на одного меня,
Значит, за две её можно считать, наверное.

Звёзд в кармане не счесть у меня,
Продавать можно их за рубли.
Только кто бы их употреблял,
Покупая созвездья мои?

Подавай им колбас да бород
Или то, что похоже на них.
И вгрызаются в толщу пород,
Чтоб светлей стало только на миг.

Но ведь не за мгновенье зари,
А затем, чтобы толще живот.
Нет, не то, чтоб они дикари,
Я и сам их не лучше, но вот

Не растёт вес, хоть очень тружусь,
Вроде так же как все ем и сплю,
И смеюсь, и порой даже грусть
Озаряет мой мир как салют.

В остальном же: в лучах фонарей,
В магистралях шоссейных дорог,
Посреди городских площадей
И везде, где проникнуть взгляд мог –

Наблюдается некая мгла
С частотой в пятьдесят ровных герц,
И молчат красотой купола
Как послушный эпохе мертвец.

Лишь карманы блестят в тишине,
Не давая жирку отрасти.
Но и этим доволен вполне –
Всё же я лишь в начале пути

И успею ещё толстым стать,
А такое не факт, что потом
Мне удастся… Ещё и кровать
Вся в огнях глаз, носимых котом.

В человеческой жизни, казалось бы,
На немногое так мы способны.
Распуская занудные жалобы,
Флуктуируя с завистью злобной,
Источаем флюиды разврата
И не знаем, чего же нам надо.

Но есть путь лишь один ко спасению,
И о нём говорить неприлично.
Он подобен цветенью весеннему,
Хоть стократно его эстетичней,
Краски ярче эдемского сада
Будут избранным славной наградой.

И стоим посреди, одинокие,
И взирают из зарослей в дебри
Наших душ существа разноокие,
За идеи держась как за стебли,
И поют песнь лесного примата,
Презирая и ложь, и догматы.

Оглянуться и стыдно, и боязно
Нам на тех, кто уже победитель,
Просто зайцами едем в их поезде,
Притворяясь, как будто мы лидеры.
Педерасты нас лучше и пьяницы,
Ведь никем они не притворяются.

Тут ведь как: либо ты у окошечка
Говоришь о проложенных рельсах,
Либо молча по лезвию ножечка
Тянешь вечность в угоду прогрессу.
И раз мы разговорами тешимся,
Значит, вскоре из поезда спешимся.

Очень скоро как небо обрушится
Ярость Маркса смирением Будды,
Чтоб навеки сломать наши тушицы
За какие-то доли секунды.
Растворимся в коллойдном экстракте
По традиции, принятой в стаде.

Государствам давно понятно,
Что учиться не нужно людям,
Что они от учёбы хиреют
И увиливают от познанья
Кто как может, с лихвой, с азартом.

А народу всегда приятно
Сознавать, что никто не будет
Перемалывать их идеей
Или, хуже того, баранью
Сущность станет ломать за партой.

Потому все мы за реформу,
Чтоб догнать тех, кто плёлся сзади,
Чтоб признали в нас либералов,
Патриотов веротерпимых
И вообще европейцев юных.

Биологию сдобрим порно,
Вместо физики демократы
Нам законов дадут немало,
А историю древних Римов
Нам заменит любовь к Госдуме.

Пусть Донцова детей научит
Тем основам моральной жизни,
Коих даже не знал Тургенев.
Остальные предметы смело
Заменяются физкультурой.

Над страною исчезли тучи
И окончились катаклизмы.
Мы избавились от сомнений,
Ощутив, что без мысли дело
Понадёжней, и при умелом
Макияже узреть халтуру
В ней не многие вскоре смогут,
Слава штатам и партии строгой.

Поток. Кручусь водоворотом,
Хотя бегут куда-то вдаль
События, народы, годы,
Оставив за собой печаль.

А сзади я… Плетусь в хвосте,
Точнее, лишь стою и полной
Встречаю мыслью на листе
Оставленные камнем волны.

И, говорят, замкнулся круг
И рыбой мечется на леске.
Но логика – надёжный друг,
Раз всё равно здесь знаться не с кем.

Не в этом суть, но в том, что мелко,
А так я б с радостью в разнос.
Забавно, и у рек есть стрелки,
Как вектор или чей-то нос.

Сияет красками премьер,
И президент кудряв и весел
Среди обитых кожей кресел.
Как идеален интерьер.

Мы слушаем, ушам не веря,
Взираем в рот с непониманьем,
Мол, не туда идут старанья,
Кругом растраты и потери.

И если б Путин был неправ,
И если б был неправ Медведев,
Смогли б они на белом свете
Дожить хотя бы до утра?

Но правы оба для себя
И верят в то, к чему стремятся
(хотя про единенье наций
И твёрдость нашего рубля

Не говоря про инноваций
Бесчисленный и шумный рой,
Наврут, но не себе ж, Бог мой…)
Так не престало нам смущаться.

В ответ солжём, что верим им.
В глаза начальству и коллегам
Не грех для славы и успеха
Пускать пыль или сизый дым.

Но будьте мудрыми, как те,
Кто нами ловко управляет,
И не обманывайте сами
Себя в угоду пустоте.

Я сижу, словно в дуле патрон,
В бесконечном вагоне метро,
Жду момента для выстрела в спину
Или в сердце, а, может, в бедро.
Даже будь мне и не всё равно,
Обернулось бы это в одно –
И молчанием серой рутины
Потянуло меня бы на дно.
Лучше пулей навылет побыть
И от пороха дымом клубы,
В этом смысла уже вполовину
От того, что хотелось мне бы.

Анклав, а, может быть, оплот.
И мысли задом наперёд.
По счастью, реверс безразличен,
Я сам себе внушил, и вот
Раздроблен лёд, эгоистичен,
Но в одиночку, без отличий,
Как было раза два… Пройдёт…

Немного времени в тоске,
Удары чётче на виске,
Прощай, безумная победа,
В очередном вишу броске,
Веду неспешные беседы
С самим собой, и не поеду
Я пировать ни с кем в Москве.

А где-то, говорят, потоп.
Там тоже задом наперёд
Всё, и меня не удивляет,
Не напрягает долгий лоб –
И глух, и нем, и пух земля им,
А так же миновавшим знамя
И тем, кто следом... Новый год!

Уверен, молодость пройдёт,
Для некоторых уж прошла.
Так увядают наперёд,
Не оставляя ни гроша,
И свежих губ лихой дурман,
И выжатый из плода сок,
Когда, полезшая в карман
Рука уткнётся вдруг в курок.
Расправит полы, но опять
Неизгладим мгновений след,
И всюду вместо слов печать,
А вместо дел немое «нет».
Возможно даже закричать
И продолжать ходить впотьмах,
Я слышал крики, только вспять
Ничто не повернулось. Взмах –
Того, где были два орла –
И прах опал на волосах,
И, откровенно, не мила,
Зато слепа и на весах.
И занесён над головой
Кровавый щит, консерватизм,
Пускай завидует живой
Тем, кто стремится камнем вниз,
Раз можно только так идти
Достойным истинных торжеств,
Оставив где-то позади
Парадный полосатый жезл,
Зато костляво прихватив
Уверенности в правоте,
Чтоб вечный реквием-мотив
Петь по отравленной мечте.
Забудем все, забыли и,
Оставив только тень и дрожь
Для нескончаемой Земли,
Так есть. А, впрочем, ну и что ж?..

Ты понял всё и даже больше,
Ушёл, оставив нас одних,
Не как сын захудалой Польши,
Не как московский мэр-старик,

Но словно солнце за ветвями,
Играя красками огня,
Чуть-чуть укрылся, хоть не в праве
Укрыть тебя и вся Земля.

Нам вспомнятся былые встречи,
Ты, стоя скромно за столбом,
Столб затмевал. И скупость речи
Мог волевым дополнить лбом.

Всё изменилось. Стал лишь шире
В метафизическом ключе,
Хоть больше не тягаешь гири
И чуть уменьшился в плече,

Но так же твёрд, как наконечник
Остготской молнии-копья,
И, сделанный из стали вечной,
Блестишь как прежде в свете дня.

Но всё же скучно править миром.
И ты осознанно ушёл…
Так в день шестой, создав кумира,
Бог понял – это хорошо.

Так в июле не растут плоды, как растут суждения
В рамках моего родного учреждения,
Но, спеша к таинственной дате успеть,
Ухитряются вызреть только на треть,
Что, конечно, никак не видно снаружи:
Соберут – и пусть дозревают сами,
Словно если есть у кого-то уши,
То они априори полны речами,
Или будто бы мозг – признак мудрых поступков,
Хотя чаще достаточно не его, а прописанной степени,
Или должности, или наличия в списке покупки,
Подходящей для того, чтобы по одёжке встретили.
Но ведь на то и голова, чтобы делать открытие,
Или, словами великих говоря, совершать развитие.
Лично мне всё понятно – сижу и пишу уравнение,
Слева нуль, справа нуль, каждый нуль – это тоже суждение.

Многие говорят о различиях пола,
Ища в них причины и средства,
Как будто от положения полок
Зависит наличие свободного места,
Хотя логичнее рассуждать о различиях массы,
Или, может быть, о разных объёмах,
О соотношении жидкости и газа,
О метрах или количествах омов.

И пусть даже есть у кого-то пенис,
Пусть есть даже те, кто его не имеют,
Для чего преклонять перед ними колени?
Советую эту оставить затею.
Действительно, было бы, ради чего стараться –
За отросток или его недостаток.
Всё равно лет через тридцать-двадцать…
(Ведь конец вам тоже известен, ребята).

Нелегко признать, понимаю,
Как и смертность, которая, кстати, тоже
У всех рано или поздно бывает
Вне зависимости от волосатости ножек
Или прочих конкретных признаков,
Не просто так ведь зовут их вторичными –
Этих надутых циничных призраков
Чего-то первобытно-безличного.

Так что не мучайтесь по скудным поводам:
Ведь пол или есть, или его просто нет.
Он как данность, как ноль или единица по проводу,
Отметка в графе – весь несложный сюжет.
И соотношения почти случайны,
Хотя это как раз не грех и проверить,
Но, скорее, в беседе за чашкой чая,
Всё же мы люди, а не дикие звери.

Он ждал довольно долго чуда,
Смотрел каналов очень много,
На всякий случай верил в Бога,
В пришельцев и порою в Будду.

Она склонялась к приворотам,
Довольно вкусно суп варила,
Взывала ночью к разным силам
И знала, что найдётся кто-то…

Среди толпы, спешащей к смерти,
Они брели назло насмешкам,
Степенно, без излишней спешки,
С идеей о грядущем свете

И даже с чувством превосходства
От тайных знаний, взятых в книгах,
Ведь если ведать об интригах
Всепланетарного масонства,

То вероятность влиться в вечность
Гораздо выше, чем обычно.
И шла она, и он шёл лично,
Два одиночки к общей цели.

Шли, незнакомые друг другу,
Но оба знали в равной мере,
Что рядом есть единоверец,
Ей – верный друг, ему – подруга.

И оба умерли однажды,
Хоть он и сомневался больше,
Что кто-нибудь за ним продолжит
Путь многотрудный и отважный.

Ведь доверять чему попало
Безмерно сложно в этом мире.
И чтоб поверхностно быть шире,
Родиться нужно бравым малым.

Веселье, блик на букве О
От лампы старой и советской.
И ничего нам не дано
До колыбели первой детской.
Так взгляд задумчивый в окно
Бросаешь, как ключи на нэцкэ,
И видишь темноты покров…

И ничего. По коридорам
Иду за спинами во след,
Порой задёргиваю шторы,
Чтоб не терять напрасно свет,
Но будет ставни ладить впору,
Да только смысла в этом нет,
Раз жизнь подобна приговору…

Теряя всё, и обретая
Взамен ничто, никем, нигде,
И в полумраке набредая
На тени с признаком людей.
А рядом, тоже молодая
В тысячелетней красоте
Стоит холодная, чужая…

Я знал её в отрывках звёзд,
Когда писал их на ладони,
А, может, дождь упавших слёз
Был это на стекле в вагоне,
Чтоб в километрах расплылось.
И кто-то на балу застонет…
Нет, не заметят… Как и до,
Нам и по смерти не дано
Ничто за вычетом агоний.

Пахнет зимой отчуждения ночью,
Ветер срывает попутные тени,
И потому в этом мире нет прочных
Или похожих на них положений.

Лишь бы дойти до конца коридора,
Где говорят часовые в бытовке,
Не растеряв гробового задора
И бледнолицести по малокровке.

Может, за этим напишут про гений
(Как по побелке зари кирпичами)
След на лице мировых поколений,
Мерно бредущих этапом за нами.

И, вечно пьяные, будем встречаться,
В стены врезаясь, ступая по трупам,
Слыша команды, вставая по двадцать,
Кутаясь, словно спросонья, в тулупы.

Словно светлее от мысли о правде,
И одиноки чуть меньше, чем прежде.
Крикнут довольные слева: «Вот, нате!»
Справа не менее радостно: «Съешьте».

Нужен лишь повод для полного счастья,
Знак, или, может, подобие чуда,
Чтобы всем вместе стать властью отчасти,
Не отвечая за всё то, что будет.

Даже в метели увидев знамений
Краски, пойдём до конца вдоль по ветру,
Не замечая упущенной тени
В тьме отчужденья с дистанции метра.

Категория класса,
Категория расы,
Категория массы,
Категория трассы,
Категория страха,
Категория вида,
Категория праха
И пустого корыта,
Категория смеха,
Категория боли,
Категория века,
Категория воли,
Категория града,
Категория смерти,
Категория правды…
И снежинки на ветер.

Верю в силу своего паркета.
Легче жить на свете с мыслью этой.
Ламинат – дешёвый подражатель,
Ерунда, бессмыслица в квадрате.

За полдня сотру китайским тапком.
Ну, и пусть. Такого нам не жалко.
Что за блажь – искать замену дубу
Со структурой прочною и грубой?

Или клёну, или даже кедру.
Пуд бессмертья на погонном метре.
Прислонюсь щекой – и мощь вселенной
В плоть мою проникнет постепенно.

А когда лежит кусок пластмассы,
Это стыд для инженерской расы.
Пусть его гуманитарий стелет –
Род пассивный и в душе, и в теле.

Я же тип натуры очень нервный.
Всё хожу, бьюсь головою в стены.
Мне стократ важней надёжность моды,
И чихать на скрип и на расходы.

Звук всегда приятнее беззвучья,
Раз и мне порой бывает скучно,
А цена – всего лишь повод к счёту,
Мне считать полезно и охота.

Потому весь ламинат бездушный
Брошу в печь и красоте наружной
Не поддамся, ведь все войны света
Верят в силу вечного паркета.

Доживу до нового лета.
В этом тоже имеется плюс.
Сорок плюсов. Видимым светом
Над планетой согретой промчусь.

Чтобы вымерло и сгорело,
Или плавилось, словно свеча.
Дети в жидком асфальте мелом
Нарисуют топор палача.

Я взгляну в их пустые лица –
Как чисты все их мысли теперь.
Чем не повод повеселиться?
Море, поле, открытая дверь…

В сотый раз, умытые счастьем,
Потускнели от солнца глаза,
И слепой салютует власти,
Признавая лишь право быть «за».

И рисует, рисует что-то
Там, где не остаётся следа:
Например, по глади болота,
Бывшей прежде печалью пруда.

Вероятно, отмёрзнет к лету,
Отвалившись кристалликом льда.
Хорошо быть псевдо-поэтом
И творить каждый день без следа.

Вывод напросился сам собой:
Хоть вставай, хоть не вставай ты рано,
Прежде чем кунуться с головой,
Выползи-ка из-под одеяла.

Только перед этим пробудись
Минимум процентов на двенадцать,
Чтобы незначительная жизнь
В принципе могла в тебе начаться.

Но до жизни надо бы уснуть –
Для того и уготован вечер.
Звёзды зажигались по чуть-чуть
В небе, как копеечные свечи.

Чтобы загорелся водород,
Нужно гравитации пространство
И невероятно долгий год
В миллионы лет григорианства.

Пронеслось из прошлого вперёд,
Расширяя горизонт событий
И из ничего создав полёт
Для всего, что мы доселе видим.

Что там было в вечной пустоте
До того, как время появилось,
Знает, может, Бог, а, может, нет –
Ведь бывает и случайной сила.

По иному статься не могло:
Цепь причин и следствий нерушима.
Вот и солнце свесилось в окно,
Чтобы мира озарить вершину.

Миллиард светил взорвались в прах
И слились опять в едином рвеньи,
Чтобы кликом мыши мог ты мрак
Разогнать хотя бы на мгновенье.

Так восстань, ведь ждёт World of Warcraft,
Фотошоп, вконтакте, и, к тому же,
В интернете кто-то вновь неправ –
Для того Вселенной ты и нужен.

Без сопротивления уходит,
Как вода-слова в песок-народ
В слишком рано прерванном полёте
С неизменной мыслью наперёд.

Как цемент, скреплённый сталью славы,
Пустотой представленный пинок –
Не изъять его и не добавить
В каждом миге будущих эпох.

Да и как подвергнуть искаженью,
Раз великим говорил «мой друг»,
Нанося бездействьем пораженье.
Сансара пошла на новый круг.

Полюбив детей, людей, арабов,
Признавая бренность бытия,
Был для всех, для сильных и для слабых,
И вторым, и даже первым «я».

Ну и что? Он жизнь брал полной грудью,
И не только грудью мог и брал.
А теперь конец. Уже не будем
Говорить с ним острием пера…

У любви и мира нет пределов,
Пусть студенты не отводят взор.
Не речами нужно жить, а делом,
И пассивно встретить приговор.

Помню разумом сон:
Полон чувствами он,
Что совсем на него не похоже.
Целый вечер молчу
И дышу на свечу,
Чтобы тени мелькали по коже.

Я был где-то собой
В тишине гробовой,
Различая биение сердца.
Только мысли твердят
Разложение в ряд
И совсем неуместные герцы.

Не попишешь… Таким
Я хотел. Мы хотим
(Ум отдельным участком сознанья)
Быть. Творить день седьмой.
Только снова с сумой
Разбредёмся в немом ожиданьи.

Не устали ничуть.
Продолжаем свой путь
Через ночь в подтверждении тела.
Помню мысленно сон:
Полон чувствами он –
Значит, просто ничто не сгорело.

Делаем шаг за шагом -
Видимость нулевая,
Но слепота во благо
Лидерам волчьей стаи.

Делаем звук за звуком -
Слышимость нулевая.
Шум бы мешал поруке.
Тихо. И все всё знают.

Делаем страсть за страстью -
Чувственность нулевая.
Опыт забвенья счастьем
Внутренне принимаем.

Делаем мысль за мыслью -
Логика нулевая.
Разум порос корыстью,
Жадно себя сжирая.

Делаем жизнь за жизнью -
Жизненность нулевая:
Ставшая неподвижной,
Вряд ли она живая.

Впрочем, остались ногти -
Прост рост их и понятен,
Да и воняет, вроде,
Чем-то от всех нас, братья.

«Брось её». «Боюсь. Что дальше?»
«В мире слишком много фальши.
Брось её». «А вдруг накажут?»
«Нечего с тебя взять даже.
Смысла нет тебя карать.
Брось её». «Боюсь бросать».
«Страх – не страх, а бросить надо».
«Ну, а вдруг прискачет НАТО?»
«В НАТО бабы. Помни, Ким,
Что мужик непобедим.
Брось её, дай волю птице,
Чтоб добром сияли лица».

Гриб громит гробы горбатых,
Резво бегают солдаты.
Гриб цветёт клубами счастья,
Воедино слились части.
Гриб гремит. Смеются дети.
Гордым шагом по планете
Марширует взвод надежды:
Никогда уже как прежде
Не придут немые стены.
Мир стал ясным. Мир стал белым.
Сотней солнц он обеспечен,
Потому почти что вечен.

«Брось её» – кричат шахтёры,
Пионеры, комбайнёры,
Доктора и инженеры,
Дворники, пенсионеры.
Лишь банкир дрожит от страха,
Ведь ему единым взмахом
К воровству закроют двери.
Эта мысль его не греет.
Срок последний свой живёшь,
Либеральная ты вошь.
Призовём тебя к ответу.
Хватит ждать! Вперёд, ракеты!

На алтаре свежий ломоть хлеба.
Не важно, зачем, но он будет здесь.
Как серебро посерело небо,
Что небу, конечно, делает честь.

А помнишь, плыли иные краски,
Слишком пёстрые, словно с испуга.
И шло всё гладко, точь-в-точь по смазке,
Не узнать мы могли бы друг друга.

Но всё же встретил. Ты был как раньше,
Таким же, хоть прежде не довелось
Тебя встречать в прошлом настоящем,
Прожитым сумбурно и на авось.

Но в том и ценность дремучих терний,
Когда и колючки, и вечный мрак,
Что можно по наличию тени
Судить о любых мирах и ветрах;

Что можно верить: как будто в детстве,
Когда изранено и побито
Всё естество, от надежды греться –
Мол, наша кровь недаром пролИта;

Что есть возможность найти отличья
И даже изредка забыть про лень…
Тебя узнал по мазкам величья,
Мой новый тусклый обычный день!

Абстрагируя мысли, прогонит тоску,
Предаваясь то пенной воде, то песку.
В этом слабость сильнейших – быть выше других,
Понимая бессмысленность роста и веса
Средь мертвецких потоков культуры прогресса.
Первым встал в пустоте – и не видно ни зги:
Тьмой египетской вьётся галактики рой,
Предрекая движеньем извечный покой.

Проповедовать можно любые грехи,
Если будут удачными в песне стихи,
Если будут достаточно люди глухи,
Растопырив все пальцы ленивой руки.
Существа в этом мире довольно легки,
И наличие их словно в бездну шаги,
Так взмахни же во мраке, пусть знают враги,
Что ты спишь. Просыпаясь, себе помоги.

Будет всё хорошо. Звёзд холодных кристалл.
Будет всё хорошо. Звон в ушах как бокал.
Будет всё. Будет шо. Разбуди поутру,
Шлёпки сняв у порога, войди босиком,
Флаг неся или, может, поднос с пирогом,
Брюкву неба впуская в барсучью нору,
Приставляя будильника дуло к виску,
Абстрагируя мысль, прогоняя тоску.

Более нет Собянину веры.
Менее тоже её не стало.
Хоть мы и не английские пэры,
Хоть не всегда на обед жрём сало,

Но отличим подделку умело.
Глаз наш намётан и беспристрастен.
Был мэр наш раньше лысым на тело,
Следом пришёл волосатый. Здрасьте!

Вроде, сидит, как и прежний, в кресле,
Модно блестит благородной гривой,
Только занозой в мыслях «если»…
Слишком седеет товарищ криво.

Крашен как есть. Вероятно, даже
Рыжим был прежде. Беда в том что ли?
Помним, такой есть Чубайс продажный,
Но ведь на то Бог и метит сволочь.

Нет, тут мы чуем иные токи.
Надо стать ближе к Сергею, ближе.
Вот я, стою, руки вперив в боки,
Жду: может быть, самого увижу,

Чтобы вцепиться в его прохожий
Чуб, ложь сорвав полотном с кулисы.
Знаем мы: пусть непохожи рожи,
Но этот новенький тоже лысый.

Прозреть, но когда слишком поздно,
Чтоб не было шансов успеть.
Скрипят волокуши полозья,
И снег покрывалом как смерть.

Чтоб бегом вполне насладиться,
Не тратя усилий на цель,
Мороз щиплет алые лица,
Глаза застилает метель.

Движение ради движенья –
Мир плоский и кажется сном:
Не может вовек совершенней
Случиться события в нём.

Продолжат вращаться планеты,
Сменяя сезоны, года.
Найдутся любые ответы,
Раз задан вопрос в никуда.

А факт понимания будет
Влиять только сам на себя.
Изящно плетение судеб
У парок в огне октября.

Писать стихи я никогда не перестану,
Раз уж заняться больше нечем
В вечер пространный.

День удачнее сложно даже представить.
Не случалось событий чудесней,
Чем когда революцию Ленин и Сталин
Возвестили победною песней.

В этот миг молодеют от счастья берёзы,
Птичий хор в небе весело вьётся.
И как будто бы даже весна, а не осень,
Только с истиною вместо солнца.

Словно славных чудес в подтверждение мало,
Свирепеют буржуев режимы:
Наша правда – источник их мрачных кошмаров
И предсмертных убогих ужимок.

Наша вера сожмёт гидравлическим прессом
Их дома, черепа, интересы.
Тьмы отродья, взирайте, мы дети прогресса
В ожидании праздничной мессы.

Нас идеи ведут, а не выгод минутных
Преходящая вязкая гнилость.
Всё, что подло таили от пламени бунта,
Нам за миг в коммунизме открылось.

И теперь наши руки в мозолях и саже
Алым знаменем реют над плахой.
Морду будем любую бить, царскую даже,
Без сомненья, без лжи и без страха.

Право есть подлецу дать размашисто в ухо,
Раз октябрьским светом предвечным
Озарили нам путь пролетарии духа:
Энгельс, Маркс и сам Ленин, конечно.

Ты видишь, что нет больше места для мысли.
Пора уже действовать, пусть и спонтанно.
Расставить все точки, назначить все числа,
Чтоб не было видно ни тени обмана.

Чтоб не было видно ни тени обмана
В любом набежавшем случайном порыве.
Без интерпретаций, без метатумана.
Хоть скучно, зато по душе и по лире.

Хоть скучно, зато по душе и по лире
Как пальцев талантливых ход вдохновенный.
Устал разбираться в запутанном мире,
Охота быть даже с собой откровенным.

Охота быть даже с собой откровенным
Во всём, что возможно и даже не очень.
Но мысли по нервам, а чувства по венам,
И, кажется, только в движеньи мир прочен.

И, кажется, только в движеньи мир прочен.
Статичное падает, сдавшись покою.
Ищу постоянство изменчивой ночи,
Чтоб, вечно меняясь, быть вечно собою.

Чтоб, вечно меняясь, быть вечно собою:
По плану не значит, что фатум тут лишний
С фортуной и тем, что зовётся борьбою.
Ты видишь, что нет больше места для мысли.

Как огонь высекает на сердце буквы.
Славя мир и учась коммунизму в пути,
Мы идём, шаг держа пролетарский, гулкий,
И душа за сакральные сферы летит.

Комсомол ото всюду звучит как мантра.
Вижу, как задрожал олигарх в мандраже.
Для богатого истина хуже мата,
А народное счастье опасней ножей.

Пусть без малого век истребляли гниду,
Пусть венки к мавзолею носили. Опять
Либеральной клоакой, тая обиду,
Одноглазо взирает буржуйская рать.

Ждут: забудем Заветы и большевистский
Красный флаг на платочки для девок порвём.
Не дождётесь! Товарищи! Путь не близкий,
Но идти по нему надо ночью и днём!

Ленин нам указал. Ленин дал нужный вектор.
Зиму сменит весна. Коммунизм сменит лето.

Я размышляю о тебе, девятый:
Ты первым был. Не дать и не отнять
Величия перед лицом сената,
Прося пред смертью: «Дайте мне коня».

Шут недалёкий в образе народа
Смеялся. И еврей злорадно дох.
Недели проходили, дни и годы
В блужданьи лабиринтами следов.

Но словно снег в июльский знойный вечер,
Шаг в сторону на чистый белый лист.
На важное способен тот, кто вечен
Или хотя бы сердцем коммунист.

Пункт первый, чтобы к небу устремиться.
Не говоря про антисемитизм,
Терпели, искривив гримасой лица:
Охота всем, и каждый всё ж платил.

Философы из Греций и Италий
Мудрейшим жестом выброшены прочь.
Такое повторить смог только Сталин,
Чтоб над страною расточилась ночь.

Чтоб был водопровод всегда исправен:
Кто ж станет портить то, что не за так?
И дело не в запятнанном кармане,
А в том, насколько ярок в нём пятак.

Лучисто. Ты девятый, пусть и первый.
Два сына и ещё зачем-то дочь.
Нить жизни. И, опять же, парки – стервы,
Зато Везувий – он как ты точь в точь.

Луна практически летит,
Едва Земли касаясь,
Скользя по тонкой глади луж
Светящимся концом.
Я вижу звёзды и пути,
Судьбы черта косая:
И не женившись будешь муж,
И без детей отцом.

Мой торс практически летит,
Едва Земли касаясь,
Скользя по тонкой глади луж
Светящимся концом.
Всё остаётся позади.
И густота лесная
Сотрётся под напором стуж,
Укрывшись сребрецом.

Дыра практически летит,
Едва Земли касаясь,
Скользя по тонкой глади луж
Светящимся концом.
Невыносима тягость тин,
Когда бежишь босая,
А ты невероятно дюж,
Слывя в ночи борцом.

Корти практически летит,
Едва Земли касаясь,
Скользя по тонкой глади луж
Светящимся концом.
В эпоху посеревших льдин
Травой желтей. Я зая?
Такое даже хищный уж
Не скажет мне в лицо.

Земля практически летит,
Едва Земли касаясь,
Скользя по тоненькой Земле
Светящейся Землёй.
Ты – это я, я – это ты,
Мы – это мы, и та я,
Которую ты скрыл во мне,
Останется тобой.

Вошёл – а тебя греют снизу.
Не перестаю удивляться.
Как будто я царь, и капризам
Моим подчинилось всё царство.

Нет ветра – лишь свет и сиденья,
И пахнет довольно прилично.
Колёса стучат вдохновеньем
И сущностью, той, что первична.

Вот взять карусель: многократно
Проезд обойдётся дороже.
Прокатят туда и обратно
Какие-то постные рожи.

А тут и вожатая встретит,
И дверь предо мною откроет,
И час целый можно на этих
Перилах лежать головою.

Кругом жизнь кипит разговором,
Назвать могут падлой, скотиной.
Вздымаются лица как горы
Над серой осенней рутиной.

Пусть льёт за оконцем ненастье –
Цвету, словно кактус под солнцем.
Я снизу согрет – это счастье
Мне чуть ли ни даром даётся.