***
Библиотека представляла собой высокое куполообразное здание. Всё внутреннее пространство занимал единственный зал, многочисленные ярусы которого были связаны системой лестниц. Этажей было достаточно мало, взгляд вполне мог охватить их все, и даже самые верхние не терялись в высоте. Однако, их было достаточно для того, чтобы лень не позволяла сосчитать точное количество. Полки и шкафы были выстроены вдоль внутренних стен, в центре же была пустота, возмущающая мысль чудовищной неэффективностью использования доступного пространства. На верхних этажах царило запустение. По сути, они и не были кому-либо нужны, но были необходимы для защиты от непогоды и окружающей среды в целом - здешние обитатели терпеть не могли даже упоминаний о ней. Да и забираться на них было банально трудно. Соответственно, наиболее оживлённым местом по праву считался нижний уровень, единственный имеющий связь с внешним миром. Он был предпочтителен ещё и потому, что дым от пожара, в основном, шёл наверх.
Основными обитателями библиотеки являлись монахи, мрачные фигуры, облачённые в коричневые балахоны, закрывающие всё тело. Одеяния не были украшены какими-либо узорами или знаками, не было даже карманов, однако, никого это не волновало. Лица монахов скрывались под капюшонами, поэтому судить о возрасте не представлялось возможным. Очевидно было лишь то, что детей и совсем немощных стариков в библиотеке не было. Несмотря на отсутствие каких-либо существенных физических нагрузок, местные обитатели были далеки от полноты, что вероятно, объяснялось пренебрежением к питанию.
Каждая неделя в библиотеке начиналась, да и заканчивалась, одинаково. Ранним утром понедельника во всём здании не спали лишь два человека - ответственный за еженедельное зажигание факелов, самый счастливый обитатель библиотеки, и звонарь, второй после него.
Ранее должность ответственного за колокольный подъёмный звон считалась довольно тягостной, ещё бы - ведь колокола висели на самом верхнем ярусе. Но недавно звонарь перенёс их в самый низ. Процедура была нетривиальной и заняла пять дней, но, поскольку колоколам полагалось звучать только в воскресенье вечером и в понедельник утром, а других занятий у назначенного монаха не было, привычный уклад жизни не нарушился, а число счастливых людей возросло до двух. Работник очень гордился своей смекалкой, и гордится до сих пор. Единственное, что его беспокоит - не следовало ли получить у кого-нибудь разрешения? Эта мысль занимает его большую часть недели, но, примерно к вечеру четверга, он убеждает себя в том, что раз он назначен ответственным за колокола, то во всех связанных с ними делах никто ему не указ, и обретает частичку простого, доступного счастья от очевидности смысла своего существования. Да и просить разрешения было объективно не у кого. В воскресенье вечером, однако, подлая мысль сомнения восстаёт из небытия.
Ответственный за зажигание факелов, в отличие от своего товарища, был счастлив семь дней в неделю, начиная от зажигания их в понедельник утром, и заканчивая вечерним воскресным обходом по тушению. Его роль предельно ясна, важность собственного труда никогда не ставилась под сомнение, а всякие дурные мысли просто обходят его стороной. В тайне он немного недолюбливает звонаря, но старается относиться к нему с сожалением - факелов ведь чрезвычайно много, а колоколов всего несколько, не мудрено и почувствовать себя бесполезным с ними.
Последний факел довёл освещённость нижнего яруса до привычного уровня. Звонарь поднялся с пола, стряхнул пыль и пепел с балахона и направился в центр зала.
Зазвенели колокола.
Читать далее

Всего по чуть-чуть: ложка свежей сметаны,
Немного черники, клубники, банан
И сахарной пудры буквально два грамма,
Глазури и сливок, и сока стакан,

Штаны из Америки, кеды, футболки,
Японские бренды, германский покрой,
Чтоб как у соседа из кожи кошёлка,
И чтобы машина не хуже любой.

Подставка под кофе: естественно, варят
Его, доставляя в руках негритят.
Шампанское пенится в мраморной ванне,
И лебеди по водной глади скользят.

Не больше пяти папарацци скрывают
Кустарники пышные стройных оград,
И пальмы склоняются в признаках рая,
Когда приближается в ночь маскарад.

Грохочут фанфары, за что - так неважно:
Ведь сбиться легко на десятке втором.
И сверху для пряности тройка сутяжных,
Чтоб вкусы усилить, как с колою ром.

Тут лёд в каждом взгляде и в каждом бокале,
Как острые грани хрустальных часов,
Отсчитывая до конца биеннале
Двоичные коды чужих голосов.

И нет ни намёка на признак печали,
Пусть даже под слоем икры невдомёк
Вкус хлеба, а, может, того, что вначале
Хватало с излишком, хоть было чуток.

Должно веселье продолжаться
На радость рьяных папарацци,
Нас ободряющих гуртом.
Мы можем лаяться, кусаться
И умножать себя на двадцать,
Чтоб спровоцировать дурдом.

Голосовать начнём за Путин
Так, как и все в народе люди –
Ответит Путин тем же нам.
Неинтересно вплоть до жути,
Но дар есть дар, и точно будет,
Едва лишь к нам придёт весна.

Хотя, наверно, сразу лето,
Как говорят апологеты,
Наступит раз и навсегда.
Повсюду вывесят портреты,
Где до сих пор ещё их нету,
Чтоб не настало ни черта.

Что пустоты страшней найдёте?
Завесьте ширмой тьму в пролёте,
Окно замажьте шумным днём.
Кричат на бирже о дефолте,
Горланят о дурной погоде,
О слитках, скидках, про жильё.

Есть где-то чёрная планета,
Сияющая красным светом –
Кошмар для тех, кто ни при чём.
Её нельзя продать. Там в среду
Всё то же воскресенье. С веток
Слетает пепел на плечо.

И всюду смыслы и идеи.
А на Земле лишь тьма людей. Я
Не вижу сущности в толпе.
Лишь Кеплер прав, хоть он неблизко,
Пускай и на орбите низкой,
Но рядом с чернотой теперь.

Ревность приводит к ещё большему недопониманию
Причин ранения копьём,
Что со временем превращается в определённую манию
Детей его карать огнём
Или грудью вскармливать, впрочем, всегда не досыта,
Пускай побегают потом,
А недоеденное лучше блестя по небу бросить так,
Чтоб не собрали жадным ртом.
Вот так всегда – кому-то струны и шлем с конской гривою,
Хоть им шестнадцати не дашь,
А кому-то хромоногие дети и брат в мужья силою,
К тому же бабник и алкаш.
Постараешься, нарядишься, не бегать же вечно голою,
Суп с потрохами на обед,
Так нет ведь, то война, чтоб ухлестнуть за подолами,
То сам подол как факт побед
Под нос. Ещё ведь и бельё не стирано – где колесница?
Где те быки, что возят груз?
Самое интересное, что все признают как царицу,
Но хоть один где в этом плюс?
Выйдешь воздухом подышать, так ведь нет, пристанет, зараза,
И острой палкою в живот,
Отпрыск даже чужой, ну и что: пыталась убить два три раза,
Так ведь не удалось, и вот
Потом ещё и виноватой будет, мол, провокация,
Припомнят вечной молодости грех.
А толку что в том? У кого её нет? Будто грации
В подругах гарантируют успех.

Воспарил орёл над равниной,
И крестьянин, поев, сеет семя
В семь утра, а ты, как скотина,
Просто жрёшь, хоть встаёшь в то же время.

А ещё не встаёшь порою,
Выходным лень свою называя,
Но, подохнув, полезней втрое
Был бы ты для родимого края.

Плоть и кости многим помогут
И собачек подкормят бездомных.
Люди веруют в единорога
И растопят дворняжками домны.

Небо скроют серые тучи,
Отразят золи в них передачу,
Чтоб эколог меньше канючил,
И не делал вид, что мир стал жарче.

В этом есть заманчивый бонус:
Космос, видя себя в отраженьи,
Встретит смерть без всхлипов и стонов,
Ибо сможет принять положенье

Максимально к месту и сроку
Подходящее. Слава прогрессу!
Впрочем, в этом столько же прока,
Сколько и во всём, что нам известно.

Двенадцать дней вершилось благо,
И войны света жгли костры,
Друг с другом меряясь отвагой,
Увечья исцеляя брагой,
Над рвами наводя мосты.

Купались кони в красных лужах,
Взбиваясь пеной, выбрав курс:
Им словно воздух очень нужен
Был кровоток. И зуб жемчужных
Не пожалели б на укус.

У факелов людских желтели
Глазницы счастьем и теплом,
Которое, разлившись в теле,
До дров в пленительной постели
Могло дойти ненастным днём.

Но, впрочем, были так безбрачны
Серебряные облака,
Что не давали мыслям мрачным,
Да и вообще любым в придачу
Лезть в орган с именем «башка».

И в этот миг ушло сомненье,
Народы сдвинули столы,
По-братски слившись в единеньи:
Так наступило озаренье –
Все стали прыгать со скалы.

Серая туча
Счастьем накрыла меня -
Дождь начинался.

Трепещут крылья негров на ветру,
И лошадь белая грядущей смерти
Приветствует скитальцев поутру,
Нанизывая будний день на вертел.

Четвёртый я в созвездии трёх звёзд,
Сижу на небе в области подмышки:
В одной руке пылающая гроздь,
В другой – прожектор на надзорной вышке.

Сиона дети, вам привет свой шлю,
Лучом пронзая бороды и спины,
Высвечивая стариков и шлюх
На бесконечной выжженной равнине.

И небо покрывают груды тел,
Грохочет смех и крики прокажённых,
Исчезли смыслы, разум опустел,
Прогнили дети и увяли жёны.

Найдётся тот, кто твёрдо обвинит
Безжизненные тлеющие трупы
Или надгробный мрамор и гранит
В беде, но это и смешно, и глупо.

Тут дело не в полёте чёрных масс,
Не в кудрях пышных и не в книгах белых,
Но просто страшно ткнуть живому в глаз,
А с мёртвым можно быть предельно смелым.

И падальщики пригодятся нам,
Пока есть пища им среди собратьев,
Хотя, конечно, вскоре по столбам
Развесим их: столбов на всех ведь хватит.

Так будем есть живьём тела коров,
И слёзы нам заменят соль как прежде:
Не может замарать добычи кровь
Ни рук, ни совести и ни одежды.

Я потому и выбрал близнецов,
Держа их пальцы хваткою звериной,
Что в них в двойном размере есть мясцо
В сравнении со всеми остальными.

Колокольчик-свинья
Заливалась весельем,
Разбежалась семья
И закончилось семя,
Три столетия вспять
Раздавалось как эхо,
Чтоб теперь замолчать
Оборвавшимся смехом.

Черепки под землёй
Охраняют надежду,
Что однажды свиньёй
Станут части как прежде
И потянутся в бой,
Язычком бок тревожа,
Уводя за собой
Тех, срастись кто не может.

Только нужно отрыть
Из породы порожней
И подвесить на нить,
Если склеится всё ж в ней
То, способное петь,
Хоть не суть даже в звуке:
Тут важней, чтобы смерть
Не грозила от скуки.

Пятачок, уши, хвост –
Лучше кончиться вместе,
Оставляя свой пост
Не из страха и мести,
А всего потому,
Что звенел колокольчик,
Оставляя уму
Запах сумрачной ночи.

Закат, парк, плывём лишь вдвоём,
А гребля – мужская работа,
Что, в принципе, право даёт
Быть правым, когда мне охота.

Весло – это символ любви,
Удар – аллегория силы.
Я лишь комара раздавил,
А ты заорала, завыла,

И кровью залила лицо,
Шатая лодчонку бесстыдно,
Меня назвала подлецом,
Что мне как мужчине обидно.

Кляла, что я сбился с пути,
Размахивая маникюром,
Пыталась руками грести,
Что очень логично для дуры.

Грозилась судом и отцом,
Не слушая доводов против,
Хотела закончить концом
Всех чувств инцидент этот вроде…

Ударил второй раз слегка,
Симметрии ради, не боле,
Ведь кожа твоя так мягка,
Что просит пощёчины что ли.

Ты стихла. Счастливый сижу,
Весло горделиво вздымая.
Куда-нибудь завтра свожу
Ещё я тебя, дорогая.

Плавучая республика,
Судёнышко на роликах,
На крестиках и ноликах,
На дырочках от бубликов,
Выкатываясь затемно,
Берёт как обязательства
Пустые обстоятельства,
Случайного предателя,
Погодой непогодного,
Придоньем непридонного,
Зато на борт наклонного
И по признанью годного.

И сядут на него, и он
Сам может сесть и даже лечь,
Когда с волною поперечь,
Чтоб после с неба перезвон
Сто двадцать раз в протяжный звук,
В гудок на низкой частоте,
В дымок на скрученном листе
Из Беломора в пальцах рук
И из ноздрей, ведущих в край,
Что так богат своей мечтой,
Такой же, как и все, пустой,
Но раз заказ, знать, сразу в рай.

Вперёд. Грохочут небеса,
И дан зелёный цветом красным.
Пирует взором мутно-ясным
Без мотивации слеза.
И руки взялись за штурвал,
Разносят пиво и матрасы,
Чтоб кончиться могло всё сразу,
Едва начнётся первый вал.
Ведь в суматохе не поймут,
Где открываются ворота,
И кто там, дьявол или Пётр
Меняет муки на уют.

Интересно, а как повлиять
На проход электричества в теле?
Может, пол или цвет поменять
Или выпить магических зелий?

Говорят, помогают зонты,
Но гарантии нет в них, конечно,
А ещё хорошо, чтобы ты
Был один и при этом беспечным.

Чтобы верил в счастливый исход
И в людей доброту, честь и славу.
Чтоб душою болел за народ
И прослыл благородным по праву.

Сочетал кроткий нрав с красотой
Как души, так и помыслов каждых,
Отличался во всём чистотой
И входил в воду минимум дважды.

Тут ещё бы десяток друзей,
И любовь сослуживцев с роднёю,
А ещё пару малых детей,
Для надёжности пусть будет трое.

Вот тогда проводимость тебя
Станет в целом достаточной, чтобы
Средь грозы сноп небесный огня
Пропустил через тело и сдох ты.

Каждое время года – новый особый ад,
Только совсем неважно разнообразье это.
Будто различной боли больше кто будет рад,
Чем при одной и той же. Вот наступило лето.

И ничего такого. Жарко, кусает гнус.
Бегают псы и крысы, мрут старики и дети.
Всюду дымят пожары. Пламя сбивает грусть,
А в остальном гордится нечем на белом свете.

Можно тонуть в асфальте с верой в консерватизм,
Чтобы прослыть бессмертным или хотя бы чёрным.
В мире всегда найдётся вдоволь людей-подлиз,
Но превосходит битум все их слова, бесспорно.

Ты рисовал меня на белом,
Вкрапляя отблески по венам,
Глядясь как в зеркало в себя,
Встречая дни календаря
Бессмысленно и ошалело.

Я проходил, года и годы,
Рожали, отходили воды,
Стократ умножились полки,
Но это было не с руки,
Как непригодные частоты.

Ты оставался непременно
На потолке, полу и стенах,
Воруя ночи в закрома,
Овеществляя имена
И исчезая постепенно.

Я отвечал на это волей
На пограничье лиозолей,
Где подозренье на спирты,
И звёзды с массой пустоты
Меня как прежде беспокоят.

Ты наконец стал лишь собою,
Не больше и не меньше вдвое.
Как невозможно и смешно
Бояться света за окном,
Но думать о таком не стоит.

Мы – это ширма для картины,
И потому непобедимы.
Когда тебя сотрут, я вновь
С неё срисую плоть и кровь,
На ощупь и интуитивно.

Ты вновь и вновь меня рисуешь,
А, значит, мёртвый, хоть живу, я.
И ароматные куски
Мои, как признаки тоски,
Твоё сознанье образуют.

Немцов страдает вчетвером,
С резистенсом в сто мегаом.
Ему бесплатно нужно морс
За это выдавать
И головы кудрявый ворс
Ласкать рукой.

Красноречиво говорит
Его свободный гордый вид
И взор, пронзающий насквозь,
Как каждый либерал,
Которому всё удалось
Свершить сполна.

Непротивленье злу добром
Демократично выбрал он.
Свободы вместо пирогов
Пекутся в голове.
Настанет день, когда готов
Будет народ.

Вперёд, как солнце на Кавказ,
Восстал из праха в сотый раз,
И не получит ни шиша
Кровавая гэбня,
Ведь истина так хороша,
Когда Немцов.

Жить одному – это здорово,
Словно ты на концерт Киркорова
Не попал, хотя должен был принудительно
Под контролем бюрократиков бдительных.

Захотел плюнуть – плюнул:
Ни в кого не попали слюни.
Захотел – помылся как надо,
Хоть в горячей воде, хоть в прохладной.

Сдохнуть? Да пожалуйста, если заняться нечем,
Ведь в одиночку ты практически вечен.
Воскреснуть? Это не всякие могут,
Разве что одиночки от Бога.

Естественная вентиляция не даёт задохнуться.
Почти всё на свете заменяют бинты и пуговицы.
Улицы, когда на них один, подобны проспектам,
А проспекты в бесконечности не пересекаются, где там.

Для чего только нужны Григории?
Без них или с ними – есть разница что ли? И,
Заменяя на любое подходящее имя,
Не меняется состояние покоя:
Полагается правильным, что и чёрт с ними.
Голова – холодильник, в ней что-то пустое
Стоит, ждёт богатого наполнения,
Если со скуки появится время на мнение.
По счастью, и того, и другого бездна,
Раз не надо на концерт Киркорова,
Потому что вообще нет никого по соседству.
Одному быть, без сомнения, здорово.

Хорошо бы встать рано Татьяной
Или Светой какой-нибудь даже,
И пусть ноги и руки вдруг станут
Соответственно Ирой с Наташей.

Чтоб буррито сменили на Риту,
А конфеты, логично, на Олю.
И была б Катя вместо артрита,
Ангелина ж взамен острых колик.

Пусть уверенность сменится Яной,
Из размерности выйдет Надежда,
Белла скроет поля Казахстана,
Осыпаясь из Насти безбрежной.

Вслед за этим, конечно, облерит,
Объеленит весь мир и пригалит,
Места хватит и Маше, и Вере,
Хоть последнюю мы и не ждали.

Софья Мартою Викнет Анютно,
Жанно вздарьится Зоевой Нелле,
Разлюдмилится, Жени Леюдно,
Лилияя в Лидиновой Гелле.

Говорят, что так было и будет.
Есть, однако, и этому мера:
Просят рифму постыдную «груди»,
Но напрасно – увы, manus meas.

Не смогла сберечь,
Ни к чему тебе цветы мои.
Отправляйся в печь
И в огне безжалостном умри.

Не смогла сберечь,
Ни к чему тебе цветы мои.
Отправляйся в печь
И в огне безжалостном умри.

Не смогла сберечь,
Ни к чему тебе цветы мои.
Отправляйся в печь.
И в огне безжалостном умри.

Олег устал ходить по краю
И предпочёл с него упасть,
Теперь печали он не знает:
Живёт, ест, пьёт, спит утром всласть.

Олег в грехах погряз по уши,
И что ни день, то новый срам:
Вот он поёт фальцетом в душе,
Вот торт несёт своим друзьям.

Олег в разврате погибает,
Хотя не сознаёт того,
И ношей тяжкою сгибает
Работа и семья его.

Олегу бы остепениться,
А не идти на стадион,
Не наслаждаться с дамой пиццей,
Пусть даже он в неё влюблён.

Но неотступен мрак порока:
Женившись, наплодит детей,
Позволит выбирать им бога
По каждой прихоти своей.

Он предоставит всем свободу
И станет требовать для всех
Единых прав. Молитесь, чтобы
Не стать такими, как Олег.

Походом в темноте
Разбавленные тени
На всю поверхность тел.
И среднее растений
Как плод эквидистант,
Как пепел от свободы,
Как с чистого листа,
Но грязного природой.

Работа, дом, семья,
Двенадцать на двенадцать,
Плывёшь… Раз полынья,
К краям не прикасаться:
Нельзя томить снега
Угрюмою заботой.
К тому же, к берегам
Не прибивает что-то.

Урывком упорхнуть
Сквозь форточки улыбку,
Наверное, не суть,
Кощунство старца с рыбкой,
Нет-нет. Уже не то,
Хоть всё течёт и будет.
Так ночь, крутя винтом,
Выруливает в люди.

Бросая взгляды вдаль,
Не важно, ведь не видно,
Пусть глаз разрежет сталь
И буквы пишут слитно,
Раз не дано понять,
Где право, где надежда.
Мир в темноте. И вспять
Грядущего безбрежней.

Это общая наша победа,
Если что-то случается где-то,
Или вдруг отключение света,
А ещё лучше запуск ракеты
С непременным падением в море,
Не всегда смерть есть спутница горя –
Чаще повод к веселию это:
Очень мало хороших историй,
Чтоб не гибнул никто по сюжету.
Только вы не подумайте, что я
Буду скукой прельщаться такою,
Как восторг неизбежным и вечным.
Мне охота вина, мандаринов
И поспать после дней скоротечных,
А потом почесать себе спину
И, возможно, сходить в супермаркет,
Там купить химикатов для пищи
И на крышах чертить мелом знаки:
Вдруг ГЛОНАСС с GPS их отыщут
И столкнутся, и рухнут на Землю,
Обнажив ненадёжность прогресса.
Впрочем, я что угодно приемлю.
Мне не жалко. Пусть дальше без веса
По орбите плывут штуки эти.
Всё равно не они, так другое.
А напишут и скажут, что втрое
Стали лучше мы жить на планете
За минувшие четверть столетья.
Врать не стану: сей даты ровесник,
И мне здесь, чем в утробе, чудесней.
Это общие наши победы,
Революции, кризисы, лето.

Ты проклял нас разумом
И уберёг от глупости.
Теперь мы можем не просто страдать,
Но и понимать, что мы страдаем,
А так же сознавать своё бессилие
Что либо изменить.

Ты дал нам полное право
Жить так, как мы должны жить,
Мудро заменив прочие права
Обязанностями и запретами,
Чтобы мы не отвлекались от главного,
То есть от всего.

Я иду по тонкой линии
Между безумием и безумием.
Скорее всего, линии не существует,
Вероятно, движение тоже
Лишь категория восприятия,
Но мне так проще.

Сейчас мне нужны эти рамки:
Я хочу ограничивать сам себя,
Потому что твоих ограничений,
Всеобъемлющих и неотвратимых,
До невозможности мало,
Чтобы быть свободным.

Нападение как форма защиты.
И не нужно к безопасности их приучивать.
Пусть узнают: каждый ход их просчитан
И подвластен исключительно воле случая.

Захотим – и пнём ногой прямо в пах им,
Или в ухо воткнём ржавые ножницы.
Трупы наши одинаково пахнут,
Принца сын ты или дочка сапожницы.

Говорят, таких в Китае немало.
Всё, что на сердце ляжет, то с ними и сделаем.
Лишь бы вдоволь отыскать самосвалов,
Чтоб телами забить штолен тьму запустелую.

Или после из них вырастут геи,
А из некоторых либералы паразитные,
Если ныне эти твари сумеют
Защищёнными себя почувствовать и сытыми.

Так что смерть им, а не день всепрощенья.
Ну, хотя бы так, чтобы угроза насилия.
Чтоб в глазах застыло тенью смятенье
И желание, вот бы мы просто забыли их.

Хватит жизнь давать как деньги кредитом,
И не путайте гендиректора со служащим.
Контрацепция – вот форма защиты
От казалось бы неизбежного будущего.

Друг наш мусоропровод,
Что с утра и хмурый?
Ты наш парень, не задрот:
Так давай покурим.

Помнишь, братец, как с тобой
Веселились кряду?
Как играли мы в забой
И в «Ребят, не надо!»?

Засыпали как в тебе,
И в тебя, и мимо,
Как в одежде или без
Грелись пантомимой?

Много есть нам вспомнить что:
И побег к соседям,
И как прятали котов
Трупы мы в пакете.

Ты всегда нас прикрывал,
Поощрял на подвиг
И надёжно вёл в подвал
Твой прямой отводник.

Так не будь же как хорёк –
Вот тебе окурок:
Чтоб сказать никто не смог,
Будто я придурок.

Свежая поросль зелёного пламени
Между Тунисом, Дубаем и Турцией.
Скоро там будет всё просто и правильно,
Ибо лишь так может быть в революцию.

И, как колибри, стрекочет Калашников,
С пеной у рта счастье рвётся из жителей.
Свежую грязь на могилу вчерашнего
Льют неродившиеся победители.

Смело в мечети войдут с синагогами
И во все прочие учреждения,
Править рукой благодатной и строгою,
Свыше им данной по факту рождения.

Ведь большинство быть не может обманутым.
Дверь на цепочку: Европа тревожится.
Как быть спокойным, раз даже с Кораном ты
Не ознакомился, ввязнув в убожество.

Это тебе по долгам обязательства.
Зеркало смотрит на нас, или мы в него.
Впрочем, народ не потерпит предательства,
Верности и ничего безразличного.

После найдутся ещё недовольные.
Дров для костра не бывает достаточно.
Но это только лишь бредни крамольные,
Чья очевидность совсем непорядочна.

Однажды, когда предрекли тебе девственность,
Ты смеялась и бросала в ветер палку.
Рождённая из головы непосредственность,
Из которой сделать статую не жалко,
Тебе лишь одной до такого додуматься
Удавалось. Может, дело не в безбрачии.
Ведь просто красиво, когда кровью улицы
Как пожаром на закате дня охвачены.
Нет спора, что внутренности – это весело,
За улыбкой строгих и упругих мышц лица,
Укроется мрак бесконечного месива
Рассуждений о Борее не случившемся.
А после сандали песок месят без конца.
Где-то остров к горизонту жмётся щёчкою.
Блестит шлем как череп, пробитый, как водится,
Новорождённой непокорной дочкою.

Кто-то верит в Бога с малых лет,
Полагая, что иной вероятности нет
Кроме наличия какого-либо бога
И соответствующего бесконечного итога.

Другие не верят в бога вообще,
Принимая, что это в порядке вещей –
Игнорировать квантили, эксцессы и прочее,
В чём они и не разбираются очень.

Да, и, кстати, бывает ещё многобожие,
Но оно, пожалуй, первых двух ничтожнее:
Мол, не знаем мы, сколько их, – и не важно,
Главное – класть на алтарь журавлей бумажных.

Число богов должно быть статистически правильным,
С необходимой дисперсией, с вменяемым матожиданием.
По-моему, четыре третьих плюс минус две «высшие силы» -
Это вполне правдиво в доверительном интервале третьей сигмы.

Телом соколов
Кормят с рук котов
Где-то около
Неба рокота.
Там их сколько-то.
Съешь – и что потом?
Словно сто потов
Мысли шёпотом.
А потом ничто.
Ставши раз едой,
Не уйти в раздол,
Не связать бинтом.
Разрубил винтом,
Разломил итог.
В блюдце за порог.
Порешил на том.
Чтоб пять наглых ног,
Подхватив когтём,
Разносили впрок
По полям говно.
На полях сынов
Наплодится вновь,
Чтоб есть соколов,
Чтоб ещё говно,
Чтоб ещё сынов,
Чтобы соколов,
Всех до одного
От вершин на дно,
В холод или в зной
Штрафы за простой
И за недобой,
Чтоб всё в жиже той,
Ставшей им святой.
Жалко очень, что
Мало соколов.

Люди,
Я к вам обращаюсь как к братьям:
Хватит
Винить во всех бедах евреев,
Негров,
И ум алогический женщин.

Будто,
Ослов называя ослами,
Сами
От них отличиться сумеем.
Недра
Души остротою не блещут.

Разве,
Хромому сказав о недуге,
В круге
Не станем подобием белки,
Скучно
Вертя колесо тавтологий?

Или
Слепой, обнаружив, что слеп он,
К свету
Направит незрячие зенки?
Лучше
Не станут ни очи, ни ноги.

Да и
Они же и сами всё знают.
Таин
Таких десять есть миллиардов.
Правда
Безлика и неинтересна.

Люди,
Не будьте подобны друг другу.
Скука
Не в этом, но всё же отрадней
Стадо
Из пёстрых кривых разновесок.

Вызов
Был брошен. Зачем же как раньше?
Значит,
Пора новых ставить героев:
Камень
Заложен для свежих атлантов.

Есть же
Ещё кочегар и дизайнер
Знаем
Мы подлость их грязных устоев.
Травим?
Кого? Безразлично, раз надо…

Не создавай ненужных трендов,
И не груби, и не ленись,
Ведь (резко или постепенно)
Мы всё равно окончим жизнь.

Так для чего убогий выброс
Творить без шансов сгладить пик?
Не дай эмоции постыдной
Пятнать сознанья ясный лик.

Чтоб не ходить потом угрюмо
Обиженным на ход вещей.
Приятней перед делом думать,
Чем в миг ничтожности своей.

Твой красок полон мир огромный.
На общем фоне ничего
Не выделить в нём. Световолны
Секунды меряют длиной.

Но с бесполезным преломленьем
Сквозь толщу чистую воды
Проходит луч. Нет поглощенья.
И души чистотой пусты.

Но всё в руках твоих, коллега:
С холодным искренним умом
Мути, дроби, топчи с разбега,
Сжигай, сминай, пускай на дно.

Ведь свежей плоти килограммов
С успехом хватит на года.
Ну, так сияй звездою алой
И кровью крась края пруда.

Сантехник и бобёр.
Один влюблён, другой – грызун.
Сантехник и бобёр.
Он чистит сток, а он грызёт.
Сантехник и бобёр.
Один в кирзе, другой с хвостом.
Сантехник и бобёр.
Объединила их судьба.

Мне так странно, что ты молчишь,
Не пищишь, не хрипишь как обычно,
Не звучишь как пьяная мышь
Под колёсами бури столичной,
Не стучишь в окно головой
И не пачкаешь кровью паласы,
Не мутит тебя тошнотой
И не рвёт зловонною массой.
Не течёшь, и не льётся гной
Ни из уст, ни из прочих отверстий.
В отдночасье стала иной,
Хоть как прежде без цели и чести
Ты сидишь на полу в углу,
Головой упираясь в коленки,
И минует сто тысяч лун
Тишины и покоя в застенках,
Прежде чем ты издохнешь для
Всей вселенной и даже не только.
Ведь за то и люблю тебя
Что ничтожной своей душонкой
Ты способна на смерти акт.
Я б и сам сдохнуть мог, будь в этом
Смысла больше, чем жить. А так
Всё равно, что мы есть, что нету.

Боевой порядок тени
Лжёт, кривясь на подоконник,
И в сомненьи пожелтели
Серые твои глаза.
Бегали-галдели братья,
Бункер штурмовал полковник,
Вдохновения не хватит,
Чтобы взвесить «против» с «за».

Лёжа на своей постели,
Создаёт кот треугольник.
Есть фигура в каждом теле,
Даже и наоборот.
Раздробившись на объятья
И смешки до острых колик,
Убегает мысль с кровати
В бесконечный хоровод.

Я, конечно, видел это,
Зная, что всё так и будет,
Предвкушая без ответа
Мною заданный вопрос.
Может быть, отчасти скучно
Или просто лето будит
Домыслы, ведь так сподручней
До момента первых гроз.

Тень есть фактор силы света,
Это как весна и люди,
Порождаясь незаметно,
Но всегда как два в одном.
Мне не важно, кто ты, где ты…
Пусть за домысел осудит
Мир меня, но если нет, то
Будет так уютно в нём.

Ветры снегом лето согревают.
Сплю, разувшись и отбросив одеяло.
Пусть в висок упёрлась ось земная,
Но зато и храпа по ночам не стало.

Черти ходят бесконечной стаей
Вкруг кровати хороводом адским алым.
И черты свои не разбирают,
То ли рыло предо мною, то ли жало.

Не понять: в глазах лишь пепел мая.
Воск в ушах, во рту кулак, в душе усталость.
Жизнь сейчас бы подошла любая,
Жаль, её на этот вечер не осталось.

Говоришь молчать, не понимая,
Что и тем мне для молчанья не хватало
Раньше, и теперь, и в будущем их, знаю,
Не найдётся. В этом смысл провала.

Как искать, лежа среди развалин,
Если суть от взглядов скрыта идеалом,
Разукрашена и никакая,
Как под Рождество ель в центре зала?

Этот плод не выманишь из рая
Без того, чтобы надежда воссияла.
Вот уже рабочий поднимает
Ковш судьбы и от прораба ждёт сигнала.

Стену экскаватором копают,
Сквозняков как-будто надо мною мало.
Полночь, тьма и логика простая –
Завтра утром всё опять начну сначала.

Великая утка одиноко стояла на глади изумрудов и превращала минералы в молоко. Её лапы перепонились в предощущении торжественного момента наступления солнца, когда заиграет миллиардами граней сокровище, находящееся под ней. Утка молчала, молчали и люди у берегов изумрудного озера, не решаясь нарушить шорох камней неловким звуком своих голосов. Люди надеялись пройти по поверхности или хотя бы умереть, и чайки с нетерпением ждали возможности полакомиться сладким глазным соком последователей, сходящих в толщу драгоценностей. Идя по ладоням, первый из людей демонстрировал свои пышные волосы, а второй разъяснял пришедшим суть знаков. Знаки приходили с неба, с земли и из самой гущи, и было их столько, что говорить приходилось лишь о наиболее незначительных, умалчивая о важном и благоразумно запасая существенное в бездонную бочку памяти. С приближением к центру символы, образы, понятия и идеи приобретали вес и тонули в зыбучем бархате поверхностных слоёв, и только утка, неспособная быть тяжелее, чем положено быть утке, обозначала реальную ось притяжения всеобщего внимания, ибо ничто, кроме неё, не могло бы приблизиться и не утонуть. Разве только первый из людей, да и то лишь идя по ладоням.

Наука – удел одиноких людей,
Ведь правда всегда одинока.
Вовек не найти ни за что и нигде
В отечестве нашем пророка.

Но всё же не будем с того унывать,
Что целую жизнь неодеты,
Пока есть у нас что поесть, и кровать,
И центростремление к свету.

Пускай не достигнем того, чего нет,
Пускай не согреем беспечных.
Бывает важнее вопрос, чем ответ,
А путь слаще точек конечных.

Идя через тьму, открываем глаза,
Хоть нет в том ни счастья, ни прока.
На тонкой пронзительной грани ножа
Свободны от чувств и без срока.

И пусть одинок в бездне знаний итог
С учётом бессилия тела,
Когда прерывается мыслей поток
Стеной бесконечных пределов.

Однако в таком одиночестве суть
Слегка превосходит себя же.
И ради любых незаметных «чуть-чуть»
Есть смысл в изоляции даже.

Лес засыхал. Темнели зори.
Теряли люди интерес.
Дымил усталый крематорий
И длился третий век прогресс.

Трындели скукой сквозь дремоту
Учёные свою мораль,
Но словно вспышка над болотом –
Невежества святой Грааль.

Теперь утешены и вдовы,
И инвалид, и сирота,
И восстановлены основы,
И нравственность, и доброта.

Душа воспряла в озареньи,
Ведь пред ней преграды нет,
Ступни приводятся в движенье,
Не оставляя гадкий след.

Так левитируют в Тибете,
Хотя и там наука есть.
Но ни к чему заботы эти –
Лишь чувства делают всем честь.

Народы счастливы как дети,
Не зная дням и литрам счёт,
И их тела уносит ветер,
Смешно и просто ни о чём.

«Привет. Не знаю ничего».
Улыбка – это тоже речь.
Не понимаю, как его
Мне от разлуки уберечь.

Хоть вроде просто всё пишу.
«Не знаю ничего. Привет».
А он молчит, и сердца шум
Не долетит к нему, о, нет.

Произойти не может так,
Чтоб было очень хорошо.
Я дура. Он стократ дурак.
И мы бредём впотьмах душой.

И прислонилась бы к груди
Его. Но мимо проношусь.
Улыбка. Снова позади
Без слов. Неодолима грусть.

Напишет. Ёкнет миокард.
В толпе лишь отзвук голосов.
День новый – значит, новый ад
Невыразимости основ.

Тут мало букв. Тут мало фраз
Для выражения себя.
Уж лучше б с глазу и на глаз…
Но знаю всё, судьбу кляня.

В стесненьи скобок как во сне
Недостижимое тепло,
Принадлежащее не мне.
Привет… Не знаю ничего…

Чёрные всадники из Вавилона
Скачут войной на Элладу.
Прыгают турки из спальных вагонов,
Как люциферы из ада.
Звёзды сияют и падают в бездну
Глаз океанских бездонных.
И где-то рядом живёт по соседству
Дядя Володя бездомный.
Ходит Володя, котят поедая
И избивая прохожих.
Держит его твердь гранита земная,
Турок и всадников тоже.
И лишь у края восхода порою
Щит литосферный так тонок,
Что тишина душит вечным покоем,
Плача, как сирый ребёнок.

Я страну свою разрушу.
Отслужившись демократом,
Стану депутатом в думе,
Напложу детей-уродов,
Буду заниматься нефтью,
Дорожа счетами в банках,
Демократией и властью,
И с мигалкой буду ездить,
Раз в два года для детдома
От щедрот куплю медведя
И портрет премьер-министра
Или даже президента
Под рождественскую ёлку,
Кстати, стану верить в Бога
Рядом с главным патриархом,
Пусть он только лично скажет,
Как положено мне верить,
Чтоб без лишних проволочек
В нужный час ворота рая
Отворил мне Пётр-апостол,
Впрочем, это всё не к спеху:
Нужно мне прожить подольше,
А иначе не успею
Я страну свою разрушить.

Они могли бы быть честнее,
Но честным быть довольно скучно.
И с ними радость неотлучна,
Когда они хотят быть с нею.

Но чаще не хотят, точнее
Не знают о своих желаньях,
И на обочине сознанья
Вести раскопки не умеют.

Да и зачем? Стремглав дорога
До горизонта всей планеты,
Круг замкнут: то зима, то лето,
И ради страха вера в Бога.

А после слёзы втихомолку
Или навзрыд, или притворно,
Как шут и баловень придворный
Без бубенцов и треуголки.

Но мимолётна скорбь с весельем.
Пора вперёд. Жизнь ждёт, зовёт.
И, кажется, ломают лёд
В бокалы, якобы с похмелья,

Хоть и не выплеснуть отраву
Им в зоб бездонный и пустой.
Хрип мертвеца звучит весной,
Принадлежащей им по праву.

Но описать не хватит смысла,
Зачем слова и жесты рук,
Которых без того вокруг
Не выразят ни мы, ни числа.

Ещё нежней, чтоб стёрлись грани,
Не стать им. Знают и молчат,
Кричат, трещат, и дым, и чад
Из бесконечности желаний.

Как созерцают глади вод,
Стремясь проникнуть вглубь Вселенной,
Так и теперь главою бренной
Бросайся в их круговорот

Смотри на них. Они прекрасны.
Ты счастлив был бы с ними быть
Во имя искренней любви,
Ну, или так, ради контраста.

Ему не хотелось пони.
Ему хотелось ракету.
Он прятал в своих ладонях
От стуж двадцать пятое лето,
Хоть не было в этом смысла:
Пытаться спасти калеку
И в целях лишь эгоизма
Войти дважды в ту же реку.

Бесцельно, впотьмах, напрасно
Брёл мира осколок мимо.
К нему не спешила в красном
Ни страсть, та, что непобедима,
Ни даже желанье страсти.
Умом её не согреешь.
И плесенью зрело счастье,
Но не для него скорее.

И ветер свистел часто,
И мысли сжались до точки.
И дети в саду напрасно
Ходили гурьбой по цепочке –
Он их перерезал шторой,
Закрыв беспричинность эту.
Ему не хотелось пони.
Ему хотелось ракету.

Он засыпался за шкирку и на волосы
(Хорошо хоть не кудрявится от этого),
На дороге утопил и стёр все полосы,
Сделав все миры насквозь необогретыми.

И вина бы, чтоб не сбиться, в эти лужи бы.
Чтоб как грекам, только лишь с единобожием.
И троллейбусы тюками перегружены,
Оттого сидит кондуктор с кислой рожею.

Вспомнил он про что-то детское и чистое,
Может быть о том, как пил сок из бутылочки.
И покрылись грязью ветви словно листьями,
Оставляя крайности без серединочки.

Остановка. Дружно вывалили. Съёжились.
Для чего? Да просто чуют одиночество,
То, которое безвыходно под кожею,
От которого и суицид за творчество.

А троллейбус – он пустой лишь по потребности,
Контролёр в нём ночью пенье токов слушает.
Нужно зрелищности и обильной хлебности
Только тем, кто с переполненными душами,

И которым тесно так наедине с собой,
Что они довольно быстро задыхаются.
Лучше жить с раскрытой настежь и пустой душой,
Чтобы, будь ты пассажир, кондуктор, заяц, но

Вылезал бы на конечной без претензии,
Избавляя суть пространства от ненужного,
А сознанье от излишества с болезнями
Или мерзости надразума потужного.

Чтоб смотреть глазами дальше бесконечного.
Космос весел, сер, промозгл и восхитителен.
Хлопья липкие летят по поперечному,
Или просто стал я к ночи слишком мнителен.

Скрываться, прошу, не надо,
Ведь их у тебя есть два.
И то, что не видно взглядом,
Таить просто не всегда.

А ты, безусловно, знаешь,
Как важен твой мир внутри,
И хитрого сердца заяц
Бежит за предел зари.

Известно, что счастье будет
Познавшим суть мелочей,
И я, вопреки простуде,
Всю ночь не сомкну очей,

Следя за тобой с надеждой,
Которая больше, чем
Поверить могли бы прежде
В подобном тебе ключе.

Отбросит всё наносное
В могилу грядущих дней.
Наш первый восторг освоен –
Не стать нам уже новей.

Шептаться начнут с укором:
Бессмысленность, скажут, – грех.
Да нам и самим не в пору
Ребячество и успех.

Проходят и страсть с интригой,
Но чувства не сгинут, нет,
И мне на лицо так тихо
Струится твой нежный свет.

У меня никогда не было брата,
А мы могли бы быть как два солдата,
Убивая никчёмных случайных прохожих,
Сдирая с их трупов дряблую кожу.

Или, допустим, была бы у меня сестра,
Может, вдвоём мы б в мире сеяли страх,
Или катались на лыжах, а летом на скейтах,
И осенью в отпуск на пляжи Кувейта.

А так никого ни убить, ни катать не можем,
Ведь её у меня нет, его, между прочим, тоже.
Одному как-то скучно, но всё же неплохо –
В своей комнате я на правах полубога.

Пью воду для детей
И алкоголь для взрослых.
Мне говорил сосед,
Что в жизни всё непросто.
Он знает. Он был с ней.
Я не был, и не надо:
За серость бывших лет
Хоть это мне награда.

В кудрявых волосах
Встречаю много граней.
Они и на ногах
Кудрявятся порой.
Не стану утверждать,
Как будто одурманен –
Скорее даже так,
Что всё наоборот.

Вся значимость в тире,
В пробелах и в молчаньи,
А тут всё на устах,
И на ушах, без тайны,
Так однозначно мне
До беспредела просто,
И перед скукой страх
Затянется коростой.

И в тот же миг пойду
И встречу ту, с которой
И блеск, и красоту
Найду в её глазах.
И буду словно он,
Надеждой и опорой,
Бессмысленно влюблён
И безрассудно здрав.

Определённо прав
Сосед. А я без толку
Встречаю то рассвет,
То речи без умолку.
Но, шансы уравняв,
Шагаю на работу.
Пути иного нет,
Точнее, не охота.

Скачу на траурном коне
С горящей шашкой на ремне
И режу остротою шапки
Крылатых ангелов культяпки.

Меня ловила кутерьма,
Грозила счастием тюрьма,
Грустили без меня машины,
И метры съёжились в аршины.

Тряпичной куклой на пути
Тот, кто плетётся позади.
И уха два, и два глазища,
Волос – так и вообще за тыщу.

Посмотрит безысходно вслед,
Почешет брюхо, съест обед.
Он людоед и просто душка,
С которым литр как полторушка.

Забудешь с ним, на чём сидишь,
Что под тобой совсем не мышь,
Не ёж, не страус, не мартышка,
И пустишь мысли об излишках.

Конечно, с неба сразу снег,
В печаль скакун ускорит бег,
Так что сегодня не к обеду:
Испуг, дыбы, иду по следу.

Есть дороги в пустынях, в лесах, среди гор,
На которых вершится судьбы приговор,
Но однажды и горы искупят сполна
То, за что накопилась годами вина,
Чтобы тонной песка опуститься на дно,
Хоть не вечно, подобно скале, и оно.

Держишь горсть из того, смысл в чём дОлжно найти,
Ставя разум подпоркой себе на пути
Без особой надежды, что он подопрёт
От дыханья реальности тающий лёд:
Не останется камня на камне опять,
И одна пустота будет в будущем ждать.

Неподвижность таится в основе основ
На инерции, на постоянстве висков,
Повторяющих пульс и глушащих его,
Огибая витками в оковы веков
Мысли, судьбы и даже полёты грачей,
Что не может укрыться от глаз и речей.

Для единства не надо ни слов, ни торжеств
Как осколков упавших с комода божеств,
Стратосфера звенит от падения их,
Заплетая вселенский закон в белый стих,
Предлагая несчётное множество мест,
Пантеонов, постов, с соцпакетом и без.

Выбирай или нет – всё одно к одному,
Хоть найдутся и те, кто совсем не поймут,
Продолжая без шансов хоть что-то начать.
Как и все, ведь подобна для целого часть,
И пусть знанием не изменить ход вещей,
Но, однако же, с ним в сотни раз веселей.