Появился среди поля.
Ты не знаешь, кто я, что я,
И, не ведая покоя,
Побежишь куда-то вдаль.
Тёмной тенью за тобой,
Неотступною, немою,
И в мороз, и среди зноя
Полетит моя печаль.

Ну, а я останусь в поле,
На свободе и просторе.
Всё же глупо бегать что ли
Мне за тем, кто не уйдёт.
Может меньше быть и больше
Круг. Быстрее или дольше
Ты бежать сумеешь, что же –
Просто длинный поворот.

Но однажды он замкнётся,
Закатившись, словно солнце,
В бездну мрака. И проснётся
Ум твой поздно ото сна.
Дело даже не в печали.
Ей-то что? Она вначале,
Ну а ты в конце. Едва ли
Для тебя она видна.

Но она пойдёт по следу,
По тому, где путь разведан,
Потому её победа
И судьбой предрешена.
Ты опять вернёшься в поле,
Где стою я, полон воли,
Без печали. Не с тобой ли
Навсегда теперь она?

Монстры живут в детях, злые, чтоб мучить,
Чтобы над детской кроваткою тучи
Чёрные, страшные, без состраданья,
Мрачно клубились, стесняя дыханье.

Добрые монстры приходят к злым монстрам,
Чтобы убить их привычно и просто,
И расчленить тело на компоненты,
Кинуть в мешок и скрутить изолентой.

Злые покорно толпой умирают,
Грязная не дорога ведь душа им.
Что в ней за радость? Одни лишь мученья:
Смерть предоставит для них попеченье.

Ведь потому и пришли, чтоб облегчить,
Всех убивают, страдать чтобы нечем
Было в огромном таком человеке,
Да и во всём мире впредь и навеки.

Дети и сами скончаться сумеют,
Нет у добра на них времени. Зреют
Планы иные в умах мудрых монстров,
А с малолетками всё слишком постно.

Зла не хватает. Сломался конвейер.
Ныне все пони хотят быть, не змеем.
Вот и сидят от рожденья пустые:
В детстве – без монстров, потом – холостые.

Я вижу – ты становишься смелей,
Хоть и молчишь, но тишина – оружье:
Крикливых орд нет никого послушней,
А ты не говоришь, и снег аллей
Тревожит аккуратный скрип сапог,
Как будто хор небесного оркестра,
И ангелы повскакивали с места,
Чтоб этим звуком запасаться впрок.

Что можно в утешение сказать,
Раз и без слов понятны перемены,
А фразы всё равно уходят в стены,
В которых уши. Погляди – звезда,
И неужели ей кричать мы станем?
Довольно прошептать – оно слышней.
Но лучше лишь подумать нам о ней,
Лишь помечтать в прокуренном дурмане.

Под ноги не гляди – там грязь и гать
Сквозь города, пустыни, денег реки
И всё, что быть не может в человеке,
Когда пора наступит умирать.
Да и вообще, там пропасть, и зрачки
В пустую не ломай, смотрясь в конечность,
Хотя, конечно, нам не за беспечность
Начислятся среди светил очки.

Но то не повод без толку болтать,
Переживать, копить в себе сомненья,
Препятствовать себе в своём движеньи,
Идти кругами или в никуда…
Как много букв, а ты и так смела,
И посох есть, и булка на дорогу,
И водорода во Вселенной много,
За что она мне, как и ты, мила.

Оставив машину, идёт по следам,
Туда, где в норе ожидает мечта,
Чтоб прихоти мог все исполнить свои
В суровые зимние серые дни.

Сидит в тёплом доме надёжный барсук,
Всех геев и карликов истинный друг,
Способный согреть или даже убить,
Прервав беспричинности скучную нить.

Гость лезет уже. Он нашёл нужный ход,
Который искал не один долгий год.
В лесах и оврагах, под каждым кустом,
И даже в сугробе при снеге густом.

Настала пора для сближения масс,
Для истинных чувств без сомненья и фраз.
И если судьба твоя – горестей ком:
Убей себя тоже живым барсуком.

Дитя шло задом наперёд
Во славу сатаны.
Оно читало приворот,
Держа рукой штаны,
На неизвестном языке,
Смешном и озорном,
Свободным пальцем по строке
Водя и нужный тон
Избрав. А вдруг приидет жнец
На вороном коне?
Вдруг прав тот, кто нам всем конец
Предвосхитил к зиме?

Но, видно, тёмный властелин
Был занят ясным днём.
Лежит адепт в земной пыли.
И думает о нём
Вся бесконечность естества
В пределах глаз зевак.
Хоть он дышать не перестал,
Но дал нам ясный знак,
О том, что мы здесь не одни,
Хоть всем и наплевать,
Что бездны сумрачной огни
Пророчат нам опять.

Дай руку, подтяни портки,
Пойдём в наш старый сад,
Ведь наши сутки коротки,
А скоро боль и ад,
Так не растратим же себя
На мысли о пустом,
И, сердце волею скрепя,
Пойдём и под зонтом
Пройдём сквозь зиму, что, увы,
Расплавленная тем,
Как нагреваются котлы
Для наших душ и тел.

Заблудишься – останешься навеки,
Ведь сердце – это сложный лабиринт,
Не говоря уже, что в человеке
Нутро насквозь пропитано в крови.

Замешкался и наследил немного.
Так тесно. Опрокинутый сервант.
А что хотели? Если недотрога,
То у вошедших сразу все права.

Молчат. Так затаились перед бурей
И чувства мыслей, и слова идей,
Глаза перед рывком своим зажмурив,
Чтоб выглядеть немного посмелей.

И в речку. В полынью. Во мрак бездонный.
А вдруг дельфин поможет и спасёт?
Вода жар тушит, остужая домны,
Миг миновал. Остановилось всё.

Останешься, как в янтаре, навеки.
Ведь сердце – это, в принципе, гранит,
Когда оно потухло в человеке
И больше никогда не заболит.

Там, где сейчас тепло и нет снега,
Выходит человек на улицу
И смотрит на признаки нового века,
От удовольствия даже жмурится.

А тут вдруг нежданно смерть. И солнце
Как раньше сияет, но мёртвому.
И не изменился стремительный стронций,
И что повредить бы могло ему?

Зажгутся звёзды. Придут собаки,
И крысы, и даже черви.
Устроят немало потех и драки,
Но не раздражая нервы.

Такие вот весёлые похороны.
Такое вот рождение заново.
Короткая ночь. Разошлись во все стороны
Тени и прочие части с изъянами.

Прекрасно, тепло, и всё так же нет снега.
И вновь кто-то выйдет с рассветом, и
Конечно умрёт, ведь отнюдь не помеха
Прогнозы погоды для этого.

Пограничный пёс Герман всей правды не знал,
Так как был далеко от добра или зла,
Но зато мокрый нос мог учуять гашиш,
И он нюхал его каждый день от души.

Пёс на пенсию мог бы уйти год назад,
Но не в силах учуять наркотик солдат,
Автомат для солдата важней, а не нюх,
А устав заменяет и зренье, и слух.

Ночь. Темно. У огня Герман мирно лежит.
Мимо тонны проносятся нефти и ржи,
Что ему не важны, что ему не нужны,
Что за прок псу от них? Нет, ну, правда, скажи.

Герман видит во сне не породистых сук,
А колёс бесконечный размеренный стук
И афганских степей полевой аромат,
И тротиловый эквивалентный заряд.

Видит хвост свой, облезлый за годы труда.
Мавзолей, хоть и не был в Москве никогда.
Потроха, что кладёт ему в миску сержант.
Звук пронзительный предновогодних курант.

И патруль не тревожит заслуженных дрём.
Герман спит. С анашой разберутся потом.
Там на улице снег, вредный старым костям,
И вагоны угрюмо в пространстве летят.

Я на льдине сижу последней.
Я на льдине сижу, последний.
Жду тюленя, который тоже
Распоследний уже, быть может.

А вокруг океан весь серый.
И свод неба зеркально-чёрный.
Я гляжусь и не вижу меры
В нём как в чёртовой преисподней.

Вновь вода кругом прибывает,
Затопив горизонт до края.
Я плыву и ищу спасенья
Под нависшею звёздной тенью.

Сверху белый, но с тёмной кожей.
Как тюлень с лупоглазой рожей.
Как обед мой, что недоступен,
Но желанен, любим и крупен.

Проплывусь. Раз вода не мёрзнет,
Значит, в ней не замёрзну телом.
Может быть, мне ещё не поздно
Переплыть горизонты смело.

Вдруг на юге или востоке
Есть и сало, и даже самки.
Я плыву в ледяном потоке.
Я плыву леденящем мраке.

Голос плыл одиноко и слышал себя
В отраженьи земли через скалы.
Мрак гасили созвездья, победу трубя,
Но внимали им редко и мало.
Шли верблюды и ехали джипы в песках,
Увозя на восток сновиденья.
Появлялась то радость, то просто тоска,
То навеки, а то на мгновенье.

Исходили как толпы, бредя навсегда
Одинокими в крае безбрежном.
Шли по собственным в цикле зажатым следам,
И чем больше кругов, тем поспешней,
Глядя под ноги, видя в пыли ковыли,
Или грязь от распутицы вешней.
Им же верилось в то, что их боги вели
Через трудности в счастье, конечно.

Но когда пожелает надежды иной,
Чем идти в никуда с ниоткуда,
Та душа, оглушённая всей тишиной,
Порождённой отсутствием чуда,
Значит, в небе опять загорится звезда,
Быть не может, наверно, иначе.
И откроется мир, чистый, словно с листа,
Чтобы тушью всё переназначить.

Чтоб светилась и тьма, чтобы шли по пути
Только млечному, полному смысла.
Чтобы было куда и откуда идти.
Вот и тучи краюха повисла,
Прикрывая рассвета стеснительный взгляд.
Значит, время рождается снова.
Звери, люди и камни сегодня молчат
В ожидании первого слова.

Мокрый нос сеет смерть,
Хорь ползёт по лесам.
Берегись и не верь
Обречённым глазам,
Жар телесный измерь,
Дрожь по коже бежит –
Это мерзостный зверь,
Ищет свежей души.

Хорь несёт новый страх,
Извиваясь, как уж,
И на полных парах
Испаряет средь стуж
Микрофлору свою,
Все свои РНК.
Кровь и ужас в бою
Льются, словно река.

И неведом теперь
Образ твой или мой.
Открывается дверь
В мир загробный, иной,
Боль и скорби измерь –
Их пожрать сможет хорь.
Хитрый нос дарит смерть,
Расчищая простор.

Пришла зима. Бежит ворона.
Летит комета сквозь корону.

Иногда, представляя себе такое,
Задаёшься вопросом: а кто я?
И смогу ли остаться собой, если хвост мне отрезать,
Чтобы сжечь его. Прах опадает над лесом,
Только вместо деревьев в нём космос, планеты, и ты,
Хвост отрезавший мне непонятный шар яркой звезды.

Убегу, возвращаюсь, опять убегу, возвращаюсь,
Прилечу, поцелую, сгорю, навсегда попрощаюсь,
Заболев, похудею. Где взять килограммы смогу?
Даже если б могла, то под ветром твоим не посмею.
Краткой вспышкою встреча на долгом и скучном веку.
Выползают драконы китайские, черви и змеи.
И вообще, хвост сейчас управлял мной, и где новый взять?
Чтоб его отрастить, нужно много дней (кажется, пять).

Что глядишь? Это шутка, но также любовь.
Ледяная внутри кровь, и это не в новь.
Вот ударят морозы… Да что там… Внутри
Только жарче, когда прилетят снегири.
Изольётся вовне. Можно даже рожать,
Но бессмысленно, раз не воротится вспять
Масса тела и смыслы минувших эпох.
Мы несчастны. А все вместе мы – это Бог.

Печальны мы, зато мы есть,
Что, в целом, делает нам честь.

Я выхожу – в руке моей гранаты,
Я для принцессы их достал в саду.
И ясени склонились как солдаты,
Чтоб птиц гнездить, ловя их налету.

Твой замок пуст, в нём ветер хороводит,
В нём пыль растёт и зреют времена,
И вечно скрип петель в дверном пролёте.
Ты где-то там, внутри, совсем одна.

А тут гранаты. Чем не повод к жизни?
Придёшь и их разделишь пополам,
От верности единственной Отчизне
Процокав каблучками по полам.

И что за радость, сидя у камина,
Греть камни, если средство есть верней.
Прошу, не проходи надменно мимо,
Гляди, как много у меня огней.

Тут кровь течёт и пятна оставляет,
Беснуются утята в камышах.
Расстелем покрывало на поляне,
Оставив залы тронные мышам.

Беги и не бросай тоскливо взгляды
Назад, во мрак. Знай: скоро быть весне.
Принцесса, я принёс тебе гранаты,
Так приходи и забирай их все.

На улице снег вперемешку с дождём,
И от телевизора правды не ждём.
Уж лучше в зловонный зарыться сугроб,
Бездествий не видеть обманчивых чтоб,
Мы выйдем на улицы, свалимся в грязь,
И каждый себе будет Путин и князь.

Мы вырастим тех, кто придёт после нас,
Чтоб тем, кто до нас, дать размашисто в глаз,
Чтоб слёзы лились и чтоб хаос кипел,
Чтоб реки запрудились грудами тел,
Чтоб нефть прибавлялась, и тёк в трубах газ,
Чтоб было всё так же, как есть и сейчас.

Постройтесь, колонны, держите портал,
Пока час урочный для вас не настал.
Ещё подождём, вдруг придёт что-нибудь,
Что в нас переменит и вектор, и суть,
Что будет сиять нам и ночью, и днём
Холодным безжалостным вечным огнём.

Надежды ни грамма на тех, наверху –
Отставших бессмысленно ждать на скаку,
Кругом лес дубов, лес сухой, лес большой,
Что, в целом, для нас может быть хорошо.
Не спите, туристы, решайте опять,
Кому можно власть над пожарищем дать.

Нет, нет, не говори о главном.
О главном лучше помолчать,
Чтоб не сердился он, и плавно
Жизнь догорала, как свеча.

А с главным рядом хоть стабильно,
Не важно – плохо или как.
И мозг стоит, от пудры пыльный,
Но разве он с того дурак?

Порой ум может и под слоем
Чего-нибудь жить как-нибудь,
По злой или по доброй воле
Во мраке пролагая путь.

По кругу. Ротор циклотрона –
И вакуум почти готов.
В такой среде и спин протона
Принять готовы за любовь.

Заботлив трек. В чём суть – не важно.
Интерпретаций много есть.
Сеть измерений бесшабашных
В пространстве созидают лесть.

То ходят токи, то потоки,
Высказываясь против за,
Подводятся из них итоги,
Но закрываются глаза.

И лишь порой, устав бесславно
Топить вину в ином вине,
Нет, нет, не говори о главном –
Молчи и действуй в тишине.

Как отличить от понедельника субботу?
Есть, спать, гулять и жить в любой из дней охота.

Серый день, серый снег,
Серый мокрый асфальт.
Кольцевой автобег,
И моторов не жаль,
Пусть сгорят и пройдут
Навсегда и навек.
Пусть не портит мечту
Белый день, белый снег.

Все цвета пустоты
Выцветают в окне.
Говорят, это ты,
Обращаясь к весне.
Но напрасны слова:
В миг такой красоты
Осень тоже права
И все мысли пусты.

На бумажном листе
Ничего, ничего.
Как на лисьем хвосте,
Пух взмывает легко,
И обманут опять,
И во всём, и везде.
Скучно. Хочется спать.
Ставлю «Ви» на листе.

Неожиданно вдруг
Всё как прежде, да-да.
Так задумано. Слуг
Бог народу не дал.
Мир того ожидал:
Неизменность вокруг.
И опять в никуда
Мы спускаемся, друг.

Знаешь, может, возьмём,
Яму выроем вглубь
И заполним её
Как-нибудь кем-нибудь.
Наше право – вернуть
К праху прах, тьму во тьму,
Да и просто чуть-чуть
Веселей так уму.

Меня и не спрашивайте ни о чём –
Я трактор всего лишь рессорный,
Стою на морозе, дав искру свечой,
Четыре свои грея тонны.

Что мог бы ответить стоящим вокруг
О всех перспективах грядущих?
Соляр есть пока, и неведом испуг
Моим шестерням всемогущим.

Да, может, не знаю, где ставить акцент,
Не сведущ в движеньях галактик,
И мне КПД больше важен процент,
Чем рейтинг каких-либо партий.

Но всё же порой так приятно смотреть
На яркие зори над лесом,
И пусть я спортивный на добрую треть,
Не стану бежать за прогрессом.

Хотите вы в космос отправить меня,
На Солнце, ведь Марса нам мало,
И он не способен принять ото дня
Растущий поток самосвалов.

Там трактор не нужен. А Солнце пустым
Стоит и никем не открытым.
Там место моё. Ваши планы просты.
Средь поля стою нарочито.

Дымлю, испускаю уверенный звук,
Блистая в лучах позитива.
Не спутник я вам, а готовый продукт,
И сделан довольно красиво.

Мир – ведь это такой большой капюшон,
А капюшон – это капюшон поменьше.
Под одним, безусловно, вполне хорошо,
Но с двумя как-то что ли надёжней.
Так носит, наверное, шарф свой болельщик,
Чтоб быть дважды причастным, раз можно.

Вот стоишь под дождём, и в луже нога.
И брызги в лицо, и мокро слегка.
А под кожей ведь тоже не сухо.
Значит, мир – он как я,
И, конечно, не зря
В нём повсюду задорная скука,

И разруха, и странный без смысла сюжет,
Примеряешься, а всё равно не по росту.
Неудачный и слишком правдивый портрет,
Неуютный в причину знакомства.
Вероятно, Вселенной как сущности нет.
Рекурсивное обращенье.
Жизнь проходит бессчётной цепочкою лет
Без движенья.

Качался белый шар над головою,
Проклятый путь по выцветшей земле
Мне освещал, и дымкой паровою
Крутил теней сплетения во мгле.
И ты дышал, чтоб не замедлить бег,
В надежде если не на дождь – на снег.

Но истощились прежде небеса,
Чем ты сумел коснуться их ладонью,
И в чаще, словно чёрная лиса,
Мелькали нерождённые в законе
Остатки обезвоженных идей,
Способных быть и всюду, и нигде.

Передний план блистает, как всегда,
Что вряд ли интересно или нужно.
А в темноте за ним кристаллы льда
Лежат в двухмерных выщерблинах лужных.
В них ищут жизнь, хоть не хотят найти,
Из страха окончания пути.

А тут и шар висит над головой,
И даже цвет не помешает форме,
И нет проблемы связки половой.
Где может свободней и просторней?
Скользи. Это не модно и легко.
Чтоб жизнь прошла как выстрел – в молоко.

Экологическая пьеса в трёх актах.

Действующие лица:
Кит
Кикимора
Леший
Царь
Прибой

Акт 1.

(Глухая лесная чаща. Знойный день клонится к закату. Под кронами вековых елей стоит на пне Кикимора и поёт свою грустную песню.)

[Кикимора]
Лес одинок, и одинока я,
Исчезло всё, забылось, разметалось,
Разбилось, скрылось в адском пекле дня,
Лишь комары, да скука, да усталость.

Осталось только петь среди елей,
Но не елей мне в душу нынче льётся,
А гадостность трагедии моей
Под беспощадным безобидным солнцем.

И Леший скрылся от меня совсем,
Забыл подругу или знать не хочет,
Кикимору-красавку в полосе
Лесной никто не кличет среди ночи.

(С этого момента и до конца пьесы Леший невидимо отсутствует. Впрочем, всё предшествующее действо он тоже пропускает.)

[Кикимора]
Но знаю, есть напарник и певец
Моих затей, интриг и просто счастья,
И чтец, и жнец, и на дуде игрец,
Пловец и молодец по женской части.

Мой Кит, огромный, тёплый, как скала,
Что гордо режет волны океана.
Ему и пойма рек в боках мала,
И что ковёр все степи Казахстана.

О, Кит! Приди, услышь сквозь шум морской,
Как мой Прибой к тебе взывает тяжко,
Оставь планктон, коснись меня рукой,
Чтоб не скулить Кикиморе-бедняжке.

(Прибой неслышно шумит и совершенно неощутим).

Акт 2.

(Идёт без перерыва и паузы сразу за первым актом. Всё тот же лес, всё тот же пень, но мотив песни несколько бодрее. Прибой по-прежнему не слышно, Леший всё так же отсутствует. Постепенно наступает ясная безоблачная ночь.)

[Кикимора]
Мы вместе быть должны: Кит, Я и Лес.
Чтоб оглашать друг друга звонкой песней,
А то иначе жизни интерес
Становится таким неинтересным.

Народ пугать, гулять, когда луна,
Когда метель, чтоб подвывать задорно,
Когда в дождях безлюдная страна
Купается и ёжится упорно.

Ежей ловить, кидая их в костёр,
Топтать посевы сельского хозяйства,
Устраивать с котами вечный спор,
Кто лучше всех по признаку лентяйства.

А у тебя фонтан на голове,
И есть усы, как у гусар, но гуще,
И хвост, и не заглушит соловей
Похабный трель твою, мой Кит могучий.

Ах, только бы пришёл, не опоздал,
Пока томлюсь я вся и вся готова,
Пока горит внутри меня звезда
Желания открытий дерзких, новых.

Пусть Леший прочь провалится в тартар,
Хоть соус не исправит эту рожу.
Я жду Кита, Кит близок, Кит, всё так,
Спеши ко мне, сумняшеся ничтоже.

Я приласкаю, нежно обниму,
Пощекочу, букет дам мухоморов,
Усталость нежным трением сниму,
Со мной про всё забудешь очень скоро.

И так во веки вечные пойдёт.
Медовый месяц в небе как краюшка
Блестит уже, но есть и слаще мёд,
Раз ждёт тебя Кикимурушка-душка.

(Слышится треск падающих столетних елей. Раздвигая плавниками густые лесные заросли, на сцену вползает Синий Кит. Кикимора счастлива. Кит тоже. Падает занавес.)

Акт 3.

(Царя нет.)

Конец

Мы с тобой два кардинала
От начала без начала,
И на наши руки-ветви
Красной вспышкою кометы
Опадают средь ночей,
Предвещая гибель света
От ударов палачей.

Ты не веришь, я не верю,
Мы как сумрачные звери,
Мы как двери в преисподней,
Только завтра, не сегодня,
Не сейчас, в моменты сна.
Пролетает над Копотней
Наша мрачная весна.

Раз мы статные особы,
Подавай нам власти в оба
Глаза, чтобы быть залитым
Властью всласть и монолитно
В ней покоиться сперва,
Чтоб к рассвету с полной свитой
Отпевали нас в церквах.

Я устал. Ты мой отныне,
Весь в пыли и в нафталине.
Будешь за меня о прошлом
Вспоминать, а то так тошно
От любых шагов назад.
В остальном же будь ничтожен
По возможности и свят.

А серый лист, возможно, голубой,
И нежных губ касанье сон тревожит,
Пока пустынно клонится главой
Мой разум, что вполне понятно тоже,
Пока не станет ясно где-нибудь,
Куда проникнуть может мысли суть.

Провинций бег на полчаса уже
Быстрее с наступлением сезона.
И пар от рта доходит до ушей
Дорогой от вагона до газона.
Снежинки будут, если подышать.
Такая вот замёрзшая душа.

Есть насморк – верный признак ноября,
Дающий жизнь неясным ароматам,
Что поглотил бы без сомненья я,
Безжалостный поклонник тьмы и смрада
Своих глубин бездонных носовых.
Рот вынужден работать за двоих.

Из-под земли то крики, то разряд,
Шатаются попутчики тоскливо,
Но и сквозь них всем телом чую взгляд,
Направленный в меня неприхотливо.
Он должен этим утром быть любой,
Как серый лист, который голубой.

Ты помнишь тот курс, что мы взяли с тобой,
Последний из тех, нам доступных бесплатно.
И больше уже до доски гробовой
Никто не сумеет вернуться обратно.

Но волны времён убаюкают нас,
Забудется всё, что ещё не забыто.
Лес будет шуметь, и Дельфийский Парнас
На склонах своих нас отыщет, укрытых.

И чистые, словно бы та пустота,
Которой привыкли за жизнь поклоняться,
Мы будем для звёзд лишь подобьем холста,
А может землёй для неведомых наций.

И будут трамваи ходить по грядам,
И звёзды селиться на снежных вершинах,
На наших, но, к счастью, и не навсегда,
Но лишь до того, как разгладят морщины.

Ты знаешь, ведь люди рождаются вновь,
Вступая повторно по тем же законам,
В них свежая, гладкая, жидкая кровь,
И мир им в новинку до боли знакомый.

Они родились, чтоб остаться на миг.
Чтоб годы могли проходить бесполезно.
А после, глядишь, что уже не старик,
Но всё же и не молодая невеста.

Один как пророк, словно бог, только плут,
Другой тоже мастер в отпущенной мере.
Есть семь миллиардов, которых не ждут,
И столько же тех, кто сам ждёт и не верит.

А вроде как мы, штукатуркой идей
Покрытые и осыпаться готовы.
Курс выбран и пройден. Ты снова нигде.
В начале конца и в конце снова новый.

Хоть легче воды, но тонет.
Хоть нечем дышать, но стонет.
Чуть в пятках душа, но соня.
И жмётся в барак, как пони.

А вам всё массаж да пальмы.
Такого добра не жаль нам.
И солнце не вечно – грозы
Уносят на дно все слёзы.

Объединили нас они,
За то им и парад.
И как один на них глядим,
Их два, как глаз, и рад
Что на зрачок по одному
Приходится вождю.
Так слава, слава же тому,
Ну, и тому. Не жду
В ответ от них чего-нибудь,
Пусть лучше ничего,
Чтоб день хотя бы отдохнуть
От благоденствий мог,
Чтоб засыпать без мыслей о
Грядущих торжествах,
Скрываясь всех подарков от
Не только в сладких снах.

Но, впрочем, глупые мечты
Единству – тьфу, ничто.
И толпы в ноябре густы,
Как пар из труб и ртов.
Они вокруг как скорлупа
Улитки и яйца.
Наивна, нет, скорей глупа,
Но точно до конца.
Хоть, впрочем, для чего конец?
Нам лишь бы праздник был.
Один – дурак, другой – подлец,
А вместе – фронт. И пыль
На площадь сыпется с небес
И тает на телах.
В поддержку поднятый рук лес
Был обречён на прах.

Сто пятьдесят снежков слепил
И положил на стол.
Белее белого слепил
Глаза их цвет и пол.
И мальчик снежный говорил
Девчонке изо льда,
Что без неё и мир не мил,
А с ней он навсегда.

Румянилась в ответ слегка
Прозрачностью она,
Как от бездонного глотка
Холодного вина,
Но не мутилась ни на миг
В кристальном смысле слов,
Ведь слишком скучно напрямик
Идти, когда любовь.

И было пар семьдесят пять:
Кто с кем – не разберёшь.
К тому же, что тут разбирать –
Ни правда и ни ложь
Не свойственны комкам воды:
Они банально есть.
Летят секунды словно дни,
Кипит разврат и месть.

Берут рукою и живьём
Бьют в стену головой,
И льются их тела ручьём,
Сливаясь все в одной
Такой огромной, как поток,
А, может, как струя,
Любви. Кирпич стерпеть всё смог
И гордо устоял.

Ну, так визжи, довольный наст,
А камни пусть молчат,
Чтоб завтра в миллионный раз
Подставить твердь плеча
Под гроздь хвостатую комет
И разноликий бег
Сердец, не знавших, что их нет,
Но белых, так как снег.

Хотелось, чтоб родился снег
Из чрева неба в день последний,
Чтоб запорошило соседний
Дом, и следы сдавали всех
Коварным хрустом из-под ног,
Салазок, лыж, собак и белок,
Чтоб прочитать на лицах смело
Здоровую румяность щёк.

Хотелось, чтоб хладил мороз
И сырость, что так задержалась,
И окон девственных кристаллы,
По ним сады пуская в рост.
Чтоб, как медведям в тьме берлог,
Спалось теплей под одеялом,
Чтоб дня и ночи было мало,
Пока не до конца продрог.

А там весна, а там с лихвой
Бед и забот, нравоучений,
Самостоятельных лечений
И ароматных чайных хвой.
Жар, духота, асфальт и смрад,
Сбор комаров, мечты про осень,
Про дождь, про пляски на морозе,
Про оттепель, про всё подряд.

Но в настоящий краткий миг,
Похожий чем-то на другие,
Когда сомнительных валькирий
Кружится над тобою лик,
Хотелось, чтоб родился снег
В количестве своём громадном…
К несчастью, семимиллиардным
Случился только человек.

Прапорщик вошёл, прапорщик.
Взял свой сухпаёк прапорщик.
Съел свой сухпаёк прапорщик.
Тяжело вздохнул прапорщик.

Жизнь его не сахар, знаешь ли,
Хоть в пайке и было сколько-то.
Нет детей и нет барышни –
Им пайков не предусмотрено.

Нет машины: не положено
За бензины возмещения.
Нет жилья, не огорожено
Соток шесть в распоряжение.

Плащ-палатка есть и валенки,
И ещё поесть вроде бы.
А ещё оклад, но маленький,
А большая лишь Родина.

Пули тоже нет выстрелить.
Впрочем, и стрелять не во что,
Ведь нельзя про жизнь мыслями
Размышлять ему, неучу.

Просчитались вы, статистики,
Обманулись, социологи,
Хоть красиво всё на листике
Получалось бы со школами.

Но не вышло чуда чудного
Неожиданно, товарищи.
И теперь среди безлюдного
Вместо всё и вся прапорщик.

Пора дышать, пока есть осень
И не опала до конца.
Пора… И в небо лист уносит
Увитые тоской сердца.

Чтоб сверху вниз был угол зренья,
Хоть обернуться не решит
Из них никто за миг паденья
В бездонность солнечных вершин.

Прозрачной бирюзой охватят
Глаза сознание, и вот
Закрой, открой их – всё при взгляде
Без бед сияет и хлопот.

Такая славная дремота
Среди кристаллов первых льда,
Что ощущение полёта
Такое, будто навсегда.

Беспомощно последней стаей
Пронзает вакуум веков,
И только равный птицам знает,
Что вечно не летал никто.

Что листья будут неизбежно
К земле и в землю уходить,
Что не останется надежды
У тех, кто рвёт в реальность нить.

Но что однажды будет небо
И там, средь грязи сточных луж,
Вмораживая напоследок
В себя остатки чьих-то душ.

Плоть вкусна – ешь её,
Как учили нас предки.
Человек стал едой,
Что в природе не редкость.
Это пища богов,
Но доступная многим:
Сотни окороков
Ходят рядом как ноги.

Нужно свежее есть,
Пока всё не протухло.
Взять и выщипать шерсть
Из вкуснятины пухлой,
Наколоть на шампур
Для равнения массы,
Чтоб из дыр всяких дур
В пламя капало масло.

Сочных детских ушей
Напечём без сомнений.
Остальное уже
Лишь вопрос предпочтений:
И молочный сопляк,
Хоть в борще, хоть в котлетах,
Не испортит никак
Вкусового букета.

А самцов в холодец –
В них костей годных больше.
Хватит нам наконец
Покупать трупы в Польше,
Ведь товар у самих
Есть под носом не хуже,
Просто в сей страшный миг
Никому он не нужен.

И ивы склонялись над сталью пруда,
Когда приплывали довольные утки
Есть хлеб наш, и капала с неба вода,
Чтоб вскоре исчезнуть на окнах попутки.

А после давила счастливая тьма
То хаосом, то бесконечным порядком
Законов, которые словно тюрьма,
Но только такая, в которой не гадко.

Мы сами в ней стены, а мир – пленник наш,
И свой. Так к чему беспокойства о прошлом,
Когда ничего никому не отдашь,
Чтоб не было алчно, противно и пошло.

Когда не изменишь, особенно то,
Что хочется всё изменить и развеять,
Когда окружённый стоишь пустотой,
И в гости – лишь тени из вечных музеев.

Вот Ленин пришёл и возлёг в мавзолей.
Он ждал, что пойдут все за ним. Бедный Вова.
А вот и сосед говорит мне: «Налей»,
Хоть ночь и уже половина второго.

Но прав был Ильич, что хотел нас вести –
Я это прочёл по листве пожелтевшей.
И время кончается после шести,
Чтоб снова начаться таким же, как прежде.

Ты пригреешь меня,
Назовёшь сосунком,
Дашь немного огня,
Обожжёшь молоком
И откормишь котят,
Чтоб зажарить потом.
Ведь не даром хотят
Пообедать котом
Глаз и тысяча рук
На твоей голове.
Полюсами подруг
Обратилась ко мне…

Я лежу, прах кругом,
Пыль забилась в носки.
Я рождён о другом,
Не о том, без тоски,
Чтоб кругом тоже прах,
Но цветной, словно ты,
На высоких тонах,
На тонах пустоты,
Порождающей свет,
Но без всяких подруг,
Тех, что есть, хоть их нет…
Циклы скрючились в круг.

Тёплый труп жизнь даёт,
Но и сам плотно ест.
Вязко капает мёд
На сомножество мест,
Где потом пробегут
Ноги ста табунов,
Чтоб слизать нежность с губ
И в промозглый Покров
Погребенье сыскать
Рядом с небом твоим,
Чтоб исчезла тоска,
Как и ты, словно дым.

Быть беговым страусом грустно и холодно,
Особенно когда морят тебя голодом.
И глаза твои круглые и большие
Запорошит первым снегом России.

Пух густой пузо прикроет от влажности,
Крылья придать могут истиной важности,
Хвост – ему-то вообще всё равно, он не против,
Что его ветер трепет, корчует, воротит.

Кости резонируют полостью выстрелы,
Мало лактозы, но больше не выслали,
Крейсер, пали чем найдёшь в что попало,
Человек страусу – добрый друг пятипалый.

Ведь ещё никто не видел чтобы бегали.
Да и куда им бежать – всюду одно. Нега ли
Заставляет их валяться, а может
Так есть хочется меньше, но всё же…

Нано… Что за мода к осям быть привязанным,
Если есть у пространства одиннадцать минимум разом их?
Вот калории – те абсолютны и неповторимы.
Жить в сугробах? Позвольте, вы страусы, а не пингвины.

Но потерпите немного – орудья заряжены,
Бюрократы в капиталистах будут попраны и изгажены.
Это важно. Шеи длинные, страусы, выше:
Скоро голос ваш сладкий мир целый услышит.

Он мчится как ветер, стуча сотней ног.
Он сильный и смелый. Он единорог.
И ветви как плети в лесистой тени –
Чешуйчатой коже безвредны они.

Огонь выдыхая, расчистит свой путь,
Как пони, но больше и ловче чуть-чуть,
Да с гривой из сотни отравленных жал,
Чтоб в страхе постыдном противник бежал.

Весь бел и лучист, словно адов огонь,
Копыта когтистые сжаты в ладонь,
Точнее, в кулак, просто рифма не та,
Чтоб выразить то, что в количестве ста.

Ни копья, ни пули его не берут.
Скакун пожирает за раз целый пруд,
Амбары, комбайны в полях, кирпичи,
О прочем тактично с намёком молчим.

Коню в хелицеры негоже глядеть,
И как на параде торжественно смерть
Идёт попятам, чтоб остатки доесть,
Считая подобную пищу за честь.

Так помни: однажды к тебе он придёт
(Неважно, кто ты, нищий или урод),
Чтоб боли безмерной дать важный урок.
Час близок, не спи – скоро единорог.

Земля у нас богата,
И каждый депутатом,
Наверно, может стать.
Особенно хороший,
Хотя, плохие тоже –
Всем равные права.
И сделать это просто –
Предел карьерный роста
Хоть с чистого листа
Начни – и вскоре мэром,
Министром, лордом, пэром
Взойдёшь на срока два.

Но, впрочем, аккуратней
Будь с нашей демократьей –
Обильна ведь страна
Не только на мандаты
Для разных кандидатов:
Есть много всяких мест,
Где заседать возможно,
И важно осторожно,
Чтоб не касаться дна,
Плыть по теченью массы
Вдоль чьей-то теплотрассы,
И вот он – твой прогресс.

Там, у трубы обрыва,
Сольют совсем строптивых
И даже не совсем.
Но стоит ли так мучать
Себя, ведь, в целом, случай
Решит в один момент,
Что лучше или прежде –
Слив или смерть с надеждой,
Чтоб чёрной полосе
Не длиться вечно: мудро,
Для тех, кто встанет утром
Как новый президент.

На левом берегу песочек,
На правом – лес и тьма коряг.
Они останутся, дружочек,
Как есть. А мы сожжём Рейхстаг.

И будут соловьи как прежде
Петь гимны лету и любви,
Пока, оставшись без надежды,
Мандатники горят внутри.

Предсмертный выкрик бюрократов
Заполнит улицы на миг,
Но в чаще вряд ли медвежата
Средь игр своих услышат их.

Политик сдохнет от инфаркта,
Не дав огню себя сожрать.
В пруду же плещутся утята –
Их учит жизни утка-мать.

Они вершили наши судьбы
(Тут речь идёт о мотыльках),
Для них и депутаты – люди,
Но манит их теперь Рейхстаг,

Раз пламя обуяло стены,
Раз кто-то прыгает в окно.
Стоит олень, жуя растенье –
Ему, конечно, всё равно.

Семья ежей из палых листьев
Подстилку делает в норе.
Приходит смерть капиталистам
На к небу взвившемся костре.

Бобр, словно радуясь погоде,
В придонных возится кустах.
Стих получился о природе.
Чего ж мы ждём? Сожжём Рейхстаг!

Толстяки между нами.
Я к тебе протянул ноги,
Потому что руками
Не коснуться твоей тоги.
Ты опять недоступен,
Став, как встарь, на ступень выше.
Лидер в собственной группе.
Я кричу – но меня не слышишь.

Говорят, ты душитель.
Говорят, говорят так из зависти.
Говорят, уж простите,
Говорящие куплены. С жалостью
Наблюдаю такое:
Кто же станет завидовать третий срок?
Отстоим правду с боем –
Нажимай срочно на спусковой крючок.

Чем мы хуже арабов?
Негры тоже уже по пятам идут.
Мы в России, и дабы
Сохранить исторический весь уют,
И тебя слишком мало,
А уйдёшь – так вообще конец:
Без тебя б распластало
Нас успехом по всей Земле.

Пустив кустарником колючим
Венок по острию забора,
Рубильник щедрым взмахом включит,
Сомкнув последние ходы.
Наедине мы, значит, вместе.
Зажалюзим полосок шторы:
Для счастья хватит вольтов двести,
Плюс двадцать на полёт мечты.

Ты светишь – точно не собьёмся.
На всё способные волокна
Зажгут слепительное солнце
В ночи, не выносящей фраз.
Потоки превратятся в реки,
Вливаясь, словно в море, в окна
Бессонных глаз, что при успехе
Деяний скажется на нас.

Они, конечно же, решили,
Что ограждают нас от мира,
Когда воздвигли стены или,
Быть может, просто возвели.
Смешно. Так маленькие дети
Дают преградам ранг кумира,
Чтоб не решать проблемы эти,
Копаясь в прахе и в пыли.

Но пыль – сокровище, ты знаешь,
Ведь видишь в сотню раз острее.
И миллионы микрограней
Тебя приветствуют теперь.
Закрыли дверь? Нам только лучше:
Вибраций меньше, хлад не веет,
Нет посетителей крикучих –
Ешь, пей, гуляй, ангстремы мерь.

И кто же ныне заключённый?
У нас найдётся дел навеки,
Пока ребёнок с миной сонной
Хранит куличик из песка.
И смысл понятен без контакта.
Прикрыв от наслажденья веки,
Жизнь ощущаем многократно,
Со всех сторон и свысока.

Ты не знаешь, зачем тебе нужно всё это,
Потому что, согрета дождливым окном,
Молча смотришь страницы немого паркета,
Потолок полагая обманчивым дном.

В этом ценность главнейшая и человека,
И собаки, и даже янтарных светил –
Выражать что-то чем-то от века до века,
Пригревая убийцу и жертв на груди.

Книга – странный объект, и не сразу понятно,
Кто кого одолеет и даже прочтёт,
Раз под этим углом может время обратно
Уходить сквозь глазниц неприкрытый пролёт.

В ванной тёплая кровь… Погоди, это в прошлом.
В настоящем там холодно, чисто, вода
И не только, имея в виду место тоже:
Тьму осадки смывают, грядёт пустота.

Крекер, нос, руки, рот, ощущенье контакта
Языка и чего-то солёного вдруг,
Хорошо, что сетей нет как средства разврата
И как способа дружбы и ссоры подруг.

Нечто произойдёт, ведь «ничто» всё же действо
Или форма и способ отринуться прочь
От подушек пузатых святого семейства.
Тень похожа на день, ночь похожа на дочь.

Впрочем, тёплое тоже довлеет над внешним.
Сердце бьётся, звенит всенаправленный мозг.
Знала что-то? Зачем быть в никчёмном успешной,
Впрочем, важного нет, если взяться всерьёз.

Скажешь звук – словно крик, ногу в тапок – громадой
Всколыхнёт микромир макросмыслов твоих.
В сентябре дел других нет и даже не надо –
По квартире гуляй и молчи за двоих.

По капельке воды,
Друг с другом, я и ты,
И лето промелькнуло,
И вымокли коты.
И плот, а может мост.
По-детски, а не врозь,
Сидим на спинке стула,
Держа в ладонях ось.

Их три, но хватит двух,
Чтоб вычертить свой круг,
Подобно восприятью,
По слуху и на звук.
Захватывает дух
С намёком на испуг.
Есть кольца на запястье
И сонм друзей-подруг.

Иссякли жилы страд,
Никто не виноват,
Когда приходит осень
И листья вдаль летят.
Я вглядываюсь в чад,
Ты вышла в старый сад
И втягиваешь носом
Три сотни лет подряд.

Мы после пролились,
Решив спуститься вниз,
Хоть наше поведенье
Скорей судьбы каприз.
Но всё же был карниз,
Стекло, осенний бриз,
А после помню тени
И шёпот закулис.

Там дальше был финал,
И кто-то проиграл,
Но, кажется, не ты и,
Наверное, не я.
Промокла пустота
В желудке у кота,
И не найдут святые
Осколков бытия.

Сказала зебра бегемоту:
«Мне бегемотиков охота».
Старался долго бегемот,
Но ничего не вышло, вот.

Сказала зебра кашалоту:
«Мне бегимотиков охота».
Пытался честно кашалот,
Но не родился бегемот.

Потом павлин прекрасный, кстати,
Участвовать сумел в зачатьи,
Чтоб был крылат гиппопотам –
Итога нет, о, стыд и срам.

Лишившись призрачной надежды,
Сдалась зебруля и, как прежде
Все поколенья до неё,
Решила спариться с конём
Того же, как ни странно, вида,
Что и она. И плодовитой
Попытка оказалась та,
Сбылась заветная мечта.

Конечно, явных бегемотов
В потомстве не случилось что-то:
Лишь жеребят из года в год
Несёт от жеребца приплод.

Но зебра видит через кожу
И сквозь характер конский тоже,
Что где-то глубоко живёт
В её детишках бегемот.

Я проснулся от боли,
Руку сломав во сне,
И лежал долго голый,
Мысля про всё ясней,
Чем возможно бессмертным:
Костью ломает взгляд.
Дотерплю до рассвета,
Строя раздумья в ряд.

Я теперь вполовину,
Даже в бассейн нельзя.
Хорошо, что не спину:
Ползал бы и, ползя,
Мог ломаться и дальше.
В целом, надежда есть.
И взирает без фальши
Фельдшер, неся мне весть.

Я терплю, засыпая.
Сон заменяет боль.
И безмерно простая
Суть делит мир на ноль.
Не умрёт – так срастётся,
Тут лишь одно из двух.
Приходящее солнце
В дрёму вселяет дух.

У тебя есть слон,
У меня есть слон,
Мы втроём с слоном
Будем вчетвером.
Двое – ты и слон,
Вы да мы вдвоём,
Просто дело в нём
Ночью или днём.
Сложно быть слоном,
Сложенном в одном.
Оттого идём
Через бурелом.

На слоне сидишь.
На слоне как мышь.
На слоне молчишь.
На слоне лишь тишь.
На слоне сижу,
В спинах нож к ножу.
Иглы, ёж к ежу
На слоне ужу.
На слоне слоны
На волне волны.
На слоне спина
На спине слона.

У тебя ест слон.
У меня ест слон.
Со слоном втроём
Будем за столом
Есть соломы сноп.
Есть деревьев слом.
Зарывать свой гроб,
Ложкой строить дом.
Колокольный звон.
Слон трубит о том,
Как приходит стон,
Бьётся в землю лбом.

Я дарю слона.
Ты теперь вольна.
Я дарю сполна.
Ты теперь одна
Со слоном, и ком
Вместе впереди.
Ведь в слоне шаром
Хоть бы покати.
Дарит слон тебя.
Дарит он тебя.
Дарит я тебя.
Дарит ты тебя.

Сверху, снизу, вбок,
Задом поперёк,
Слева, справа, бог,
У лица, у ног.
Хобот тоже нос
И к лицу прирос.
Хобот тоже босс
Смеха, чиха, слёз.
У тебя есть слон.
Серый тёплый слон.
Для владельца лон
Так полезен он.

Ангелы, я сожгу ваши крылья,
Крылья из мёда с ванилью,
Из винограда с полынью,
Молотом вбив в вас факелов клинья.

Молодо в вас соцветья глядятся
И ожидают реакций
Химий, терверов и граций,
Демонов и огня сатисфакций.

Дереву нет потребности в перьях,
Пухом набито неверье,
Выправленное по мере
Верного прорастанья на сфере.

Ангелы, так не войте, как псы, вы,
Сливы снедая сопливо,
Делая свод водосливом,
Скрывшему все комплекты красивых.

Вот вам рог, чтоб трубить о победе.
Вот смог как память о лете,
Вот полумёртвые дети –
Стоит ли утруждаться над этим.

Слышу зов проходящих трамваев.
Ангелолов ловит стаи
Глупо летящих вне рая
Девственных и слепых самураев.

Он бросит её,
Она бросит его,
Он первым уйдёт,
Став ей первым врагом,
Он бросит и всё,
Она бросит совсем,
Он будет спасён
От ненужных проблем.
Он бросит его,
Она бросит её,
Он толщу веков
Опрокинет, прольёт.
Он бросит легко,
Она тоже без бед
Откинет ногой
Пепел дней, словно бред.
Он бросит себя.
Она бросит себя.
Он бросит, любя.
Она бросит, любя.
Он бросит, как пить,
Она бросит, как есть,
Он бросит, как жить,
Она бросить, как честь.
Он бросит бросать,
Она бросится вспять,
Он спрячет глаза,
Ей останется ждать,
Он просит простить,
Она просит быть с ней,
И снова в пути
Средь фонарных огней
Он бросит её,
Она бросит его,
Он первым уйдёт,
Став ей первым врагом.

В глубинах морских брату должен помочь –
Так требует долг коммуниста, и в ночь
Ушёл бронепоезд драконьим ручьём,
Чтоб с севера впасть в океан и плечо
Подставить нуждающимся вопреки
Всем тем, кто на истину скалит клыки.

Ким видит плавник, имя есть у врага,
И смело в волну наступает нога.
В руках лишь фуражка и пара сапог
(Имущество, потом добытое впрок),
В глазах пламя веры, заветы в устах
И в сердце идея как солнце чиста.

Уродливый монстр, зубы в десять рядов,
Напасть был на всякого рад и готов:
Детей, стариков без разбору глотал,
Но партии центр есть надёжный кристалл,
Блистающий ясностью мыслей и слов –
Вид этот акуле и странен, и нов.

Бросок – и провал: зубы сломаны враз,
Сапог упирается пяткою в глаз,
Фуражка на жабрах мешает дышать,
Сжимается хваткой стальной неспеша
Артерий букет. Твари жизнь не спасти,
Ведь нет в справедливость другого пути.

Ликует, поёт и танцует народ,
И социализм меж людей настаёт.
Буржуйская гниль от бессилья дрожит,
Как будто в Освенцим отправленный жид.
Отныне свободен от ужаса мир!
Так славься в веках, мудрый вождь Ким Чен Ир!

Огонь и черепаха – вихри пламенных желаний,
Как будто феникса за хвост желает укусить.
И движутся друг к другу, с каждым днём всё непрестанней,
Средь ног чужих, колёс машин судьбы манящей нить.

Огонь чреват успехом – это знают черепахи,
Их панцирь отражает солнца яркого лучи.
И пляж белеет, выцветши, и крылья лап при взмахе
Умеют, если нужно, скорость ветра получить.

За черепахой воля, воля к власти и к разврату,
Есть повод всем рискнуть и загореться средь толпы.
Желательно в разгар дебатов или даже в страду,
Чтоб на селе не прекращались пьянки и гробы.

Всё фон, на самом деле три столетья срока жизни
Как раз подходят для подвижных поисков костра.
И пусть она страдает по утраченной отчизне,
Пусть он вознегодует, что безумно небыстра,

Но всё равно однажды будет встреча в ореоле
Беззубых отражений в состояньи вещества,
Чтоб стало их в одном четыре, или даже боле:
Возможно, даже пять, хотя скорее сорок два.

Ах, лишь бы не иссяк: зачахнуть в мире очень просто.
О, только бы не камень, не канава и не лёд,
Намёрзший на шершавость кожи серою коростой.
А тут ещё и время хочет двигаться вперёд.

И пахнет так приятно. Люди бегают в испуге,
Желания не в силах подавить среди себя.
Кишки, мозги, глаза, печёнка, жабры, мышцы, руки,
Трахеи, кариес и юный пыл трёхсот ребят –

Всё это меркнет рядом с… Зрачки бодрей желтеют,
Давая отраженье близким языкам внутри –
Так, говорят, родятся только звёзды и идеи,
Когда всё, что ни попадя, кидают в алтари.