Некоторые сны надо рассказывать. Это помогает их запомнить и тем несколько приближает к реальности. А это - оно вообще из разряда "и приснится же такое". Надо сказать, я вообще не вспомню, чтобы мне когда-либо снились настолько длинные сны.
Начиналось оно с некоей книжки Фрая, в которой Фрай говорил, что ему нравятся Утена и Волкодав. Волкодава я не читал, а Утена несказанно порадовала. Эта книжка была несколько из другого мира, то есть принадлежала сразу нескольким мирам, и откуда я это знала - неизвестно. Впрочем, я, кажется, такие вещи чувствовала.
Я была студенткой чего-то-там, и, соответственно, студенты же водились вокруг меня. У нас была сложившаяся четвёрка, из которой я помню только Ниру. Остальные мне не знакомы, и, кажется, они были парнями. Перед Нирой я себя чувствовала очень виноватой за что-то совершённое очень давно. Она вроде бы не вспоминала об этом, но я не была уверена, что Нира меня простила.
В какой-то момент на сцене появился мужчина по имени, кажется, Борис. Он был фотограф, снимал в каких-то необычных форматах, для всяческих вещей, в том числе почему-то - для длинных магнитов, размера типа три на пятнадцать. Он, как и книга, принадлежал сразу нескольким мирам. В какой-то момент наша четвёрка начала активно с ним общаться и чуть ли не сотрудничать, и в итоге через него нашлась возможность нам всем уехать в Грецию. Там даже было место, где жить, - у бабушки Ниры. Но я не была уверена, что она этого хочет. В этом месте во сне была Май, с извечными своими интонациями в духе "тебе решать, выбирай". Что конкретно она говорила - не помню, но очень хорошо помню интонации. В итоге в Грецию я не поехала, последним фактором было то, что эта самая бабушка очень любит во всём аккуратность и порядок, а я - ну, сами знаете.
Они втроём уехали, и перед этим я просила её - раз уж я не еду с ней - по крайней мере, простить меня. И она, кажется, простила.
Я, когда они уехали, ушла в какие-то лабиринты - коридоры, этажи, где-то чуть-чуть шоссе. Эти лабиринты - вотчина того самого Бориса, они тоже двоемирны. И в этих лабиринтах я выхожу в какую-то комнату, где несколько людей бросают что-то друг другу. Я не помню - что, оно менялось, и под самый конец было одноразовой бритвой. Это неважно, впрочем: оно было судьбой мира или чем-то что-то в таком духе. Его обязательно нужно было бросать, и каждый бросок что-то в мире определял. Я бросала с ними. Рядом с людьми (вру; кажется, они были эльфы), которые стояли в кругу и бросали мяч, сидели за партами несколько студентов (тоже, кажется, эльфов), которые вроде как играли тоже, но им никто не бросал, и слонялось нескольо человек, которые не играли, но им тоже можно было бросать - тогда они вступали в игру. И именно я чаще всех норовила швырнуть мяч за пределы круга. Это каждый раз что-то меняло: то раса людей на земле появится, то выделятся чернокожие народы.
И тут в комнату входит вся моя группа из начала сна, и те трое - впереди. Судьба мира как раз у меня, и она выглядит как бритва, ага. Я радуюсь, здороваюсь и протягиваю ту самую бритву Нире: включайся, мол. На что она отвечает: ты что? Кто же согласится принять такую вещь из рук такого человека, как ты? Я соглашаюсь и отдаю судьбу мира какому-то парню из той же четвёрки. Он кому-то её кидает, и из-за этого броска гибнет неизвестно откуда появившийся в этот момент Лорд. И теперь, после смерти Лорда, я должна оттуда уйти.
Я падаю на колени перед Нирой и начинаю целовать её коленки, извиняясь за то, что, только что встретив, обязана опять от неё уходить. Я эти колени очень помню, они были больше, чем в жизни, да и вообще Нира была как-то выше и шире.
На этом моменте меня и застал звонок будильника. А жаль, честно говоря.
