Учение преподобного Максима
о единовременности творения души и тела

Преподобный Максим Исповедник

Именно в русле такого учения об одновременности возникновения в человеке телесной и душевных составляющих нашей природы движется и богословская мысль преподобного Максима Исповедника. Специальному разбору вопроса о порядке возникновения в человеке души и тела он посвящает несколько разделов своих «Амбигв»^[11]. Отталкиваясь от комментируемых им здесь слов святителя Григория Богослова «Троякое в нас рождение знает Слово: от тел, от крещения и от воскресения», преподобный Максим обращает внимание на то, что «рождение… от тел», по мысли святителя Григория, происходит посредством некоего «первого и жизненного вдохновения» и что Христос почтил в Своем Воплощении в том числе и такое – естественное – рождение наравне с двумя другими его образами – от крещения и от воскресения^[12]. При этом преподобный Максим подчеркивает, что, поскольку Сын Божий, «будучи по природе Богом и соизволив по природе стать Человеком, совершенно не преуменьшил естественного определения (φυσικούς ὅρους) одной природы за счет другой»^[13], то Он никак не умалил в Себе ни степени полноты природы человеческой, ни образа ее естественного существования – законов ее жизни – за счет бытия Собственной природы Божественной. По преподобному Максиму, Сын Божий – Отчее Слово – терпит «вольное истощание» и приводит Себя, «согласно» этому «жизненному вдохновению» как принятию в Рождестве нашей человеческой природы, «в тождество человеку»^[14] – по закону людского естества. Тем самым Господь в этой воспринятой Им полноте человечества, «воистину став человеком и по-человечески родившись… от тел наше рождение почтил»^[15].

Как раз и пытаясь изъяснить христологическую тайну образа восприятия Христом характерных особенностей и законов бытия нашей возникающей через зачатие и рождение природы, преподобный Максим подробно касается интересующей нас антропологической темы – неприемлемого для него мнения о предсуществовании тела по отношению к душе. Исповедник рассматривает эту богословскую позицию во взаимосвязи с другой – оригенистской – крайностью: с мнением о предсуществовании души по отношению к телу. Он пишет: «…некоторые говорят… что души предсуществуют телам, а другие – наоборот, что тела прежде душ. Мы же, шествуя средним путем как царским, согласно нашим отцам, не говорим ни о предсуществовании, ни о послесуществовании души или тела, но скорее о сосуществовании, храня себя от уклонения на обе стороны и совершенно не совращаясь “ни направо, ни налево” (Втор. 5: 32)»^[16].

Конечно же, преподобный Максим припоминает здесь и то самое установление книги Исход (21: 22–25), на которое зачастую ссылаются сторонники идеи предсуществования тела, однако решительно отказывается истолковывать его в подобном их суждениям смысле. Он пишет: «Если же предлогом к таковым речам стало для вас то, что великий Моисей написал не требовать возмездия ударившему беременную женщину до сорока дней ее беременности, если в результате травмы ей случится прежде срока выкинуть плод, то следует знать, что, по общепринятому мнению, премудрый Моисей написал это, показывая не время вхождения разумной души в тело, но утверждая, что тогда (в этот срок) завершается совершенное формирование выкинутого»^[17]. Тем самым данный фрагмент из книги Исход, по преподобному Максиму, не является основанием для любых богословских выводов антропологического характера, а просто служит ветхозаветным юридическим определением меры вины преступника – в соответствии со сроком беременности той или иной женщины и в согласии со степенью нанесенного ей и ее здоровью ущерба. Тема же сочетания души и тела здесь вообще оказывается ни при чем.

Преподобный Максим приводит ряд достаточно последовательных и систематически сформулированных аргументов против учения о предсуществовании тела по отношению к душе, настойчиво и постоянно утверждая: «Душе и телу, как частям человека, существовать во времени одному прежде или после другого невозможно»^[18]. Некоторые из этих аргументов преподобного касаются опровержения одной лишь идеи предсуществования тела по отношению к душе, другие же из них оказываются как бы «универсальными», соотносясь также и с противоположным ложным мнением – о предсуществовании души.

Один из важных доводов Исповедника в пользу одновременного возникновения в человеке души и тела основывается на убежденности преподобного Максима в том, что душа и тело вообще не обладают самостоятельным обособленным бытием по отношению друг к другу в Божественном логосе, в замысле Творца о человеке. С одной стороны, каждая из составляющих человеческой природы обладает самостоятельным «логосом бытия»: душа творится непосредственно Богом (преподобный Максим является сторонником так называемой теории «креационизма»), тело же зачинается от телесности родителей^[19]. Но с другой стороны, и душа, и тело также обладают и неотъемлемым «логосом отношения их к чему-то», частями чего они и являются^[20]. Действительно, и душа, и тело есть составляющие неразрывной человеческой природы, они всегда остаются соотнесены с «чем-то», и это «что-то» – неразрывный двуединый логос человеческого естества, «человеческого вида» как органичного единства духовной и материальной составляющих в целостном человеке^[21]. В этом смысле их нельзя помыслить предсуществующими друг по отношению ко другу, иначе бы мы начали мыслить изменяемым и сам логос людской природы; однако установленный Богом логос любого естества – как замысел Создателя о творении, как принцип возникновения каждой из сущностей – всегда остается неизменным^[22]. Причем такой логос, как имеющий основание в Боге, по преподобному Максиму, безусловно должен быть совершенным: всякая природа «по предведению Божию» еще прежде ее сотворения «обладает совершенством в своем логосе», а значит, приводимая – в соответствии с таким безупречным логосом – в бытие, она этим совершенством будет обладать «без всякого изъяна» и с самого первого мига своего существования. Однако неприемлемое для Максима и противоположное такой идее о совершенстве всего тварного утверждение о промежуточном предсуществовании тела по отношению к душе допускает, что сначала якобы возникает нечто несовершенное и природно недостаточное – некая «голая», «чистая» телесность. Эта телесность затем требует для себя восполнения, как бы некоторой «корректировки» – путем дополнительного до-созидания души и прибавления ее к уже существующему, но пока еще «ущербному» в собственном бытии телу. Все это не может восприниматься иначе, как проявление «очевидной и явной немощи Творца», не способного сотворить сразу и душу, и тело и вынужденного творить человека поэтапно – восходя от менее совершенного к более совершенному или же даже обреченного всякий раз «пределывать» уже созданное, приводя на смену не вполне удавшейся чистой телесности более совершенное сочетание двух – души и тела^[23]. Такое понимание образа зачатия и рождения человека, вытекающее из ложного учения о предсуществовании нашей телесности, конечно же, оказывается для преподобного чуждым и им решительно оспаривается.

Кроме того, по мысли Исповедника, и душа, и тело всегда принадлежат «кому-то» – конкретной человеческой ипостаси, которую они и составляют. Если они и способны отделиться друг от друга в смерти, то все равно остаются душой и телом какого-то отдельного человека, определенной ипостаси. В этом смысле, по словам преподобного Максима, «совершенно невозможно найти или назвать безотносительные [к конкретной ипостаси] тело или душу»^[24]. А если это так и если ипостась всегда есть отдельная конкретизация природы, то кому же (или даже – чему же) могла бы принадлежать (в состоянии ее «предсуществования») одна из составляющих нашей природы до ее соединения со второй составляющей? Уж точно не человеку, так как человек есть единство души и тела. Но если это так, то в момент присоединения к одной – предсуществующей – составляющей природы второй ее составляющей ипостась одного вида (каков бы ни был этот вид) «превращается в ипостась… иного вида», в то, «чем она не являлась прежде»^[25]: из не-человека – в человека. Но ведь для одной ипостаси попросту невозможно, «несвойственно превращаться в ипостась какого-либо иного вида»^[26]. Поэтому, по убеждению преподобного Максима, «если вопреки природе каждое из двух приемлет сложение с другим к составлению иного вида, то неизбежно растлевается, выходя из пределов собственного естества и становясь тем, чем ему быть не свойственно, и превращаясь в то, чем оно не было. Но что может быть неразумнее сего?»^[27].

Если зачатое тело в материнской утробе бездушно, значит оно мертво

Еще одним аргументом против предсуществования тела является то, что, в соответствии с христианским учением о человеке, тело само по себе вообще не имеет самостоятельного жизненного начала, ибо животворится совсем иным, чем есть оно само, а именно душой. Если же предположить, что тело в момент зачатия человека, по условному допущению преподобного Максима, «является совершенно бездушным», то это значит, что «оно… и вовсе непричастно жизненной силы. Ибо всячески лишенное какой-либо души лишено и всякой жизненной энергии» и потому «является мертвым» и в материнском чреве вообще никак не может «ни питаться, ни возрастать, и никак вовсе не может существовать и пребывать не совершенно распадающимся и разлагающимся… Ибо как пребудет постоянным то, что по природе является текучим и легко распадающимся, если мысленно не предполагать для него по образу фундамента некую жизненную силу, естественно собирающую вокруг себя и скрепляющую распадающееся…»^[28]. Если же затем все-таки предположить в телесности человека – с момента его зачатия – наличие некоей, хотя и не людской, души – растительной или животной (вспомним, что этот аргумент будет приводить, например, пусть и спустя много столетий после преподобного Максима, патриарх Геннадий Схоларий), то и такое условное допущение, по убеждению Исповедника, окажется «неуместным» и «безумным»^[29]. Действительно, если начать утверждать, что эмбрион во чреве «обладает одной лишь питательной и растительной душой, то, стало быть, питаемое и растущее тело будет… телом некоего растения, а не человека… Если же припишете эмбриону одну лишь чувственную душу, то эмбрион неизбежно покажется имеющим при зачатии душу лошади, или быка, или иного какого… животного…»^[30].

Возражает преподобный Максим и против еще одного подхода к данной проблеме, характеризуемого им как «манихейский». По свидетельству преподобного, некоторые сторонники учения о предсуществовании тела исходят из мысли, что возникновение души на сороковой день после зачатия тела освободило бы ее от соприкосновения с действующей в падшем грехом человеке нечистотой природного закона страстного зачатия и рождения; ведь душа оказалась бы здесь отделена от самого момента страстного зачатия как бы неким временным барьером. Но здесь преподобный Максим решительно встает на защиту брака и рождения, говоря, что утверждающие подобное «являются обвинителями Создателя естества» – Бога, ибо именно Он не только сотворил наше естество, но и «дал ему закон рождения… согласно природе»^[31].

Христологический аргумент

Боговоплощение. Мозаика

Христос, по безмужном Его зачатии, принял не бездушное тело, но совершенное без изъяна человеческое естество

Однако безусловно важнейшим аргументом против идеи предсуществования тела по отношению к душе для преподобного Максима является аргумент христологический. С одной стороны, Господь, конечно же, в отличие от всякого другого человека, чья природа существует в падшем – после греха прародителя Адама – состоянии, был зачат иным образом: безмужно. Но с другой стороны, Он воспринял в Свою Ипостась всю полноту нашей природы, причем, по словам преподобного Максима, в момент Своего зачатия Господь «соединился с плотью» именно «через посредство словесной души, а не посредством бездушной плоти принял впоследствии присоединившуюся словесную душу». Он отнюдь «не принял совершенно бездушное тело или лишенную ума и бессловесную душу, но совершенное без изъяна [человеческое] естество, состоящее из словесной души и вместе с ней тела, неизреченно соединил с Собою по Ипостаси… Посему я наиболее тяготею к учению об одновременном сосуществовании… имея безошибочным Учителем и защитником этого учения Самого Творца естества в таинстве Его Воплощения»^[32].

Обратим внимание на то, что здесь у преподобного Максима присутствует тема соединения Божества и человечества во Христе – именно через посредство разумной (словесной) души. В качестве параллели его высказыванию припомним здесь, например, известные слова святителя Григория Богослова из его «Первого послания к Кледонию» о том, что соединение Божества и человечества во Христе происходит именно через посредство умного начала в человеческом естестве: при Воплощении в Господе Его Божественный «Ум соединяется с умом (человеческим) как с ближайшим и более сродным, а потом уже с плотью, при посредстве ума между Божеством и» телесностью^[33]. Отсюда становится ясен и смысл христологического аргумента преподобного Максима: если бы в человеке в момент зачатия возникало сначала тело, а лишь затем – спустя 40 дней – разумная душа, то в нашей природе в миг ее возникновения в материнской утробе вообще бы отсутствовала та необходимая связующая составляющая, что помогла соединиться человечеству с Божеством во Христе при Его безмужном зачатии. Это бы означало, что либо Христос в миг Своего зачатия в утробе Приснодевы соединился Своим Божеством с человеческим естеством не через разумную душу, но каким-то иным способом, чем учит Церковное Предание, либо такое соединение произошло лишь на сороковой день после первоначального зачатия одной лишь телесности Господа – вместе с зарождением в телесности Христа Его души, что также недопустимо и немыслимо. Подобное – второе – допущение вообще предполагало бы некое пред-существование в течение 40 дней человечества Спасителя по отношению к Нему вне его Ипостаси – а от такого утверждения всего один шаг до несторианства. И в том и в другом своих вариантах подобные богословские допущения о предсуществовании в человечестве Христа Его тела по отношению к Его душе вообще перечеркнули бы православную христологию; мысль преподобного Максима – одного из столпов святоотеческого христологического учения – такого предположить не могла.

Хочу также обратить внимание еще на один существеннейший момент, связанный именно с христологическим аргументом преподобного Максима против учения о предсуществовании тел. Антропологическое учение преподобного Максима всегда оказывается неразрывно связано с христологией, с учением о Боговоплощении: в этом заключается его системный подход к учению о человеке. В богословии Исповедника не христология основывается на его антропологическом учении, но, напротив, антропология зиждется на христологии. Вообще говоря, по словам С.Л. Епифановича, «идея Христа… является самой важной и основной идеей в системе преподобного Максима, сообщая ей по существу христоцентрический характер, составляя в ней основу для разрешения всех вопросов и влияя на разработку всех ее частей»^[34]. Как раз поэтому для преподобного, постоянно мыслящего тварное бытие и смысл существования всего сотворенного именно в христологической перспективе, при разрешении вопроса о моменте происхождения души и тела и об их соотнесенности все поверяется «таинством Христовым»: это «таинство Христово является таинственнейшим всех Божественных таинств и определяющим для всякого во всех сущих и во всяком смысле будь то настоящего или будущего совершенства…»^[35]. По преподобному Максиму, человек таков, каков есть, – именно ради того, чтобы Бог смог стать Человеком, ради того, чтобы наше естество – во имя преодоления греха Ветхого Адама и явления Адама Нового – оказалось бы «пригодным» для Боговоплощения. И душа в человеке должна была возникать одновременно с телом именно (хотя и не только по этой причине) потому, чтобы стать посредствующим звеном между природой Божества и нашей телесностью – с первого же мига безмужного зачатия Господа, дабы вся наша природа оказалась одномоментно воспринята в Его Ипостась. Таким образом, преподобный Максим обретает и имеет надежное основание в своем споре с ошибочным антропологическим мнением о предсуществовании в человеческом естестве тела по отношению к душе, и основание это – Сам Богочеловек Иисус Христос.