-Продолжение-

«Песня конченного человека» об этом.

Истома ящерицей ползает в костях,

И сердце с трезвой головой не на ножах.

И не захватывает дух на скоростях,

Не холодеет кровь на виражах.

И не прихватывает горло от любви,

И нервы больше не в натяжку, хочешь – рви.

Провисли нервы, как веревки от белья,

И не волнует, кто кого – он или я.

Я на коне: толкани – я с коня.

Только “не”, только “ни” у меня.

Не пью воды, чтоб стыли зубы, питьевой,

И ни событий, ни людей не тороплю.

Мой лук валяется со сгнившей тетивой,

Все стрелы сломаны – я ими печь топлю.

Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так…

Не вдохновляет даже самый факт атак.

Я весь прозрачный, как раскрытое окно

И неприметный, как льняное полотно.

Вообще-то, это идеал буддизма – полный отказ от всего, выжигание желаний в себе. Аскетика буддизма строится на этом, потому что для Будды, как вообще для любого религиозного и философского сознания первична боль, с этим все согласятся, и буддисты первые, и мы согласимся, христиане.

Но проблема, что с этим делать? Буддизм отвечает на этот вопрос так: боль вызвана тем, что мы к чему-то стремимся, мы чего-то хотим, идем навстречу нашим желаниям. Но в итоге то, что мы получаем, всегда отличается от того, к чему мы шли: мы хотели любви, получили секс; хотели славы, получили шум, и так далее.

Поэтому Будда об этом и говорит – что то, к чему ты тянешься, тебя утопит или этого нет, ты должен сжечь желания. Раз желания тебя втягивают в пространство боли – сожги желание, сожги этот мост, перестань даже говорить, даже слово надо уничтожить, погрузиться в полное молчание.

Когда Будда общается с людьми он нисходит со своей высоты сюда, к нам, чтобы поделиться этой вестью, что надо все в себе выжечь и истребить, все-все желания. Потому что мир – это вообще сцепление дхарм – таких первоэлементов, случайное сцепление и человек тоже. Поэтому ни души у него нет и ничего нет вообще.

Его сознание – это такое облако, которое рассеется в момент смерти все. В этом смысле буддизм – это такое, если хотите, интеллектуальное самоубийство, волевое угасание, ведущее к нирване.

Высоцкий, конечно, не буддист, поэтому то, о чем он сейчас поет, для него это не радость, не вдохновение, а это очень горькое самоощущение, потому что все, к чему ты шел, оно рассыпается в руках, а что делать, непонятно, вообще говоря.

Я на коне: толкани – я с коня.

Только “не”, только “ни” у меня.

Не ноют раны, да и шрамы не болят –

На них наложены стерильные бинты.

И не волнуют, не свербят, не теребят

Ни мысли, ни вопросы, ни мечты.

Устал бороться с притяжением земли,

Лежу – так больше расстоянье до петли,

И сердце дёргается, словно не во мне,

Пора туда, где только “ни” и только “не”!

А ведь Высоцкий вроде бы такой потрясающей силы человек, Марина Влади пишет об этом в своей книге «Владимир или Прерванный полет». Что физически он был очень сильным. Есть видео, где он на руках делает стойку.

Среди близких мне людей есть первый чемпион по карате Виктор Васильевич Смекалин. У них на Маяковке был такой клуб карате, где Алексей Борисович Штурмин – один из основоположников, основателей этого спортивного направления в СССР давал им уроки, учил всему, а потом получил за это большой срок.

Так вот и Смекалин, и Штурмин рассказывали, как Высоцкий к ним приходил. Он его помнит, он говорит, что он был очень сильный, что все этому удивлялись, не каждый из них мог «крокодила» сделать, Высоцкий мог.

Но при всей удивительной внутренней мощи Высоцкий был человеком очень ранимым, понимающим, что он ходит по грани. Вы знаете, что он лежал и в клинике психиатрической. Поэтому песенки о сумасшедшем доме из опыта написаны своего личного.

И талант немереный, невероятный, и работоспособность колоссальная – человек, который пахал и спал при этом три часа в сутки.

Марина пишет, что нагрузка была невероятная – и роли театральные, и встречи с друзьями, потом до 4-5 утра пишет, в 8-ми опять на ногах и побежал. Нужно было иметь колоссальное здоровье, чтобы все это делать.

Он же еще выступал, он же еще летал, он же еще и писал, он участвовал в съемках. И больше того, он брал на себя много задач. Имея славу, имея возможность выезжать за рубеж, он очень многим людям привозил запчасти для машин, лекарства, вещи просили привезти друзья разные. Выбивал квартиры для тех, кому их не давали чиновники, но уже, имея известность, и так далее. Огромная колоссальная нагрузка на нем была, он все это тянул, но при этом, конечно, это один из примеров того, что рефлексия – попытка понять, что ты делаешь, и для чего ты здесь, она его тоже не покидала. И ответы были далеко не всегда радужные и положительные, скорее всего, чаще – нет.

Есть песня, называется «Прерванный полет». Вы знаете, он у Шемякина записал цикл песен. Михаил Шемякин – это его друг во Франции, русский эмигрант, замечательный художник. Эта композиция «Пороки» у нас на Болотной площади –  его рук дело, Шемякина.

Кто-то высмотрел плод, что неспел, неспел.

Потрусили за ствол – он упал, упал…

Вот вам песня о том, кто не спел, не спел

И что голос имел – не узнал, не узнал.

Может, были с судьбой нелады, нелады,

И со случаем плохи дела, дела

А тугая струна на лады, на лады

С незаметным изъяном легла.

Он начал робко – с ноты “до”,

Но не допел её, не до…

Недозвучал его аккорд, аккорд

И никого не вдохновил…

Собака лаяла, а кот

Мышей ловил…

Здесь именно об этом, о том, что есть вещи, пострашнее системы внешней, они гораздо глубже  и не столь очевидны.

А дальше поразительнейшее, мне кажется, это один из самых, может быть, серьезных текстов Высоцкого – это его редкая запись. Это стихотворение «Мой Гамлет», в котором он пытается понять происходящее с Гамлетом, и через это – происходящее с нами. Если позволите, я его целиком поставлю, оно длинное, 4,5 минуты, но оно потребует внимательного вслушивания.

Я только малость объясню в стихе

На все я не имею полномочий…

Я был зачат, как нужно, во грехе,

В поту и нервах первой брачной ночи.

Я знал, что, отрываясь от земли,

Чем выше мы, тем жестче и суровей;

Я шел спокойно прямо в короли

И вел себя наследным принцем крови.

Я знал – все будет так, как я хочу,

Я не бывал внакладе и в уроне,

Мои друзья по школе и мечу

Служили мне, как их отцы – короне.

Не думал я над тем, что говорю,

И с легкостью слова бросал на ветер

Мне верили и так, как главарю,

Все высокопоставленные дети.

Мы видим, как подрастающий человек входит в состояние редкостного хамства, глумления над всеми, ощущает власть. Знаете, как дракончик подрастает? Это его Гамлет, Гамлет Высоцкого. А что происходит дальше, где разворот? Сначала мы видим, как разрастается то, что естественно для всех нас на самом деле – ощущение власти, возможность душить и давить, доминировать. Это мы бы назвали синдромом альфа-самца. У Гамлета, в понимании Высоцкого это все происходит. Но что происходит дальше, что, собственно, и делает Гамлета Гамлетом?

Пугались нас ночные сторожа,

Как оспою, болело время нами.

Я спал на кожах, мясо ел с ножа

И злую лошадь мучил стременами.

Я знал – мне будет сказано: “Царуй!”

Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.

И я пьянел среди чеканных сбруй,

Был терпелив к насилью слов и книжек.

Я улыбаться мог одним лишь ртом,

А тайный взгляд, когда он зол и горек,

Умел скрывать, воспитанный шутом,

Шут мертв, теперь: “Аминь! Бедняга Йорик!..

Посмотрите, как раскрывается тема смерти в постановке на Таганке и во многих экранизациях этих фильмов. В этот момент Гамлет, кто бы его ни играл, держит череп Йорика, шута, в руках и обращается к нему.

Наверное, вы помните, с чего начинается «Гамлет», сюжет, завязка. Отец Гамлета, его тоже зовут Гамлет, является в образе призрака молодому принцу и говорит: «Твой дядя меня отравил, убил», – и призывает к мести. Гамлет не сразу эту программу мести начинает реализовывать, воплощать.

Сначала пытается понять так это или нет, но когда понимает, что это так, он отрабатывает эту программу мести и погибает в результате тоже, потому что он не дорастает до Евангелия – он не смог простить, Гамлет. В этом трагедия Гамлета – именно Гамлета сейчас уже.

Мир, конечно, вывихнут, и король-убийца не вправе на престоле сидеть, но именно здесь у Гамлета происходит сбой. Добиваясь справедливости, он ошибается. Поэтому тут сложно сказать, насколько сам Гамлет безупречен, скорее нет. Но что дает Гамлету возможность это понять? Что очеловечивкает полновластного повесу?

В интерпретации Высоцкого разворотной точкой послужила смерть, воплощенная в черепе шута:

Шут мертв, теперь: “Аминь! Бедняга Йорик!..

Эта смерть, с которой он соприкасается, взяв череп в руки, – в трагедии Гамлет оказывается около могилы, которую копает гробовщик, чтобы похоронить Офелию в этой могиле, и там находят случайно череп Йорика, разговор об этом. Дальше мы видим, как начинает меняться герой, от лица которого Высоцкий произносит этот монолог, происходит внутренний разворот.

Но отказался я от дележа

Наград, добычи, славы, привилегий:

От этих хватательных рефлексов, от хотелок человек отказывается. Но вопрос, куда дальше идти?

Вдруг стало жаль мне мертвого пажа,

Я объезжал зеленые побеги…

Я позабыл охотничий азарт,

Возненавидел и борзых, и гончих,

Я от подранка гнал коня назад

И плетью бил загонщиков и ловчих.

Я видел – наши игры с каждым днем

Все больше походили на бесчинства,

В проточных водах по ночам, тайком

Я отмывался от дневного свинства.

Я прозревал, глупея с каждым днем,

Я прозевал домашние интриги.

Не нравился мне век, и люди в нем

Не нравились, и я зарылся в книги.

Мой мозг, до знаний жадный, как паук,

Все постигал: недвижность и движенье,

Но толка нет от мыслей и наук,

Когда повсюду им опроверженье.

С друзьями детства перетерлась нить,

Нить Ариадны оказалась схемой.

Я бился над словами “быть, не быть”,

Как над неразрешимою дилеммой.

Но вечно, вечно плещет море бед,

В него мы стрелы мечем – в сито просо,

Отсеивая призрачный ответ

От вычурного этого вопроса.

Зов предков слыша сквозь затихший гул,

Пошел на зов, сомненья крались с тылу,

Груз тяжких дум наверх меня тянул,

А крылья плоти вниз влекли, в могилу.

Смотрите, как потрясающе:

Груз тяжких дум наверх меня тянул,

А крылья плоти вниз влекли, в могилу.

Когда-то упомянутый сегодня отец Андрей Кураев обратил мое внимание на этот образ:

Груз тяжких дум наверх меня тянул,

А крылья плоти – все наши гормоны, все наши инстинкты, хотелки «вниз влекли, в могилу». Это подъем, безусловно, преодоление примитивного гедонизма, потребления и прочего-прочего всего, что нас расчеловечивает. А вот дальше у Гамлета не получается:

В непрочный сплав меня спаяли дни

Едва застыв, он начал расползаться.

Я пролил кровь, как все, и, как они,

Я не сумел от мести отказаться.

А мой подъем пред смертью – есть провал.

Офелия! Я тленья не приемлю.

Но я себя убийством уравнял

С тем, с кем я лег в одну и ту же землю.

Я Гамлет, я насилье презирал,

Я наплевал на датскую корону,

Но в их глазах за трон я глотку рвал

И убивал соперника по трону.

Но гениальный всплеск похож на бред,

В рожденьи смерть проглядывает косо.

А мы все ставим каверзный ответ

И не находим нужного вопроса.

Если хотите, это диагноз и нашей цивилизации – подстановка каверзных ответов на место нужных вопросов. Но, смотрите, Гамлет перерастает свой инстинкт альфа-самца, принца, который при всех возможностях доходит до невероятной высоты и потом падает в месть, он сомневатся.

Потому что Гамлета у Шекспира точит мысль: «Этот призрак, который явился, он не бес ли?» Второй момент, может ли бес говорить правду.

В «Макбете» ведь ведьмы говорят правду, пузыри земли, как их именует Шекспир, они говорят правду, но эта правда приводит Макбета к гибели, потому что она провоцирует его на то, чтобы убить короля Дункана, завладеть троном, потом убивать всех, кто стоит на пути к трону, чтобы власть удержать, и потом погибнуть.

И там этот Макбет размышляет в конце самом, что эти ведьмы, силы зла откровенные, явившиеся ему, они говорили правду, но не всю правду, и говорили так, чтобы его втянуть в погибель.

Вообще-то, Макбет – это герой изначально. Это герой, который был верен королю, сокрушил интервентов и мятежников и был всяческого уважения достоин, и он рассыпается, погибает. Поэтому для Гамлета в пьесе Шекспира тоже не очень понятно явление его отца, этого призрака – это явление чье? Случайно ли он исчезает с криками петуха, этот призрак? Что за этим стоит?

И вот похоже, что это все-таки явление никак не из райского мира, это явление из ада, из мира зла, создание, о котором мы даже до конца не знаем на самом деле, кто это, которое приводит Гамлета к гибели. Притом, что он, конечно, осуществляет месть и уносит вместе с собой туда душу короля.  Погибает и королева, в которой он пытается пробудить покаяние. И вот Высоцкий об этом нам рассказывает.

Его собственный путь на самом деле – это тоже путь человека, который пытался как-то завязать со своими зависимостями, справиться с ними, иногда это получалось, но в конце концов, оказалось, что морфий даже его силу воли превозмог.

Вот об этом две его более поздние песни. Одна называется «Куда ни втисну душу» – это запись Шемякина.

Куда ни втисну душу я,

– вот это уже, конечно, повестка Свидригайлова, если хотите, его ситуация: человека, который головой отличался светлой, голова у него работала, но с собой ничего поделать не мог. В какой-то момент понял, что, что бы он ни вытворял, на каких бы он руках ни ходил перед возлюбленной Дашей, ничего кроме омерзения и брезгливости он не может вызывать у нее как любовник, но при этом она исполнена сострадания и любви к нему, покрывающей это все, но из любви не эротической, не страстной любви, а любви просто христианской, высокой человеческой любви.

Это его приводит к самоубийству, потому что таким, какой он есть, он уже не может жить, а другим он стать не хочет, и не видит выхода.

А в перспективе банька с пауками – это страшная вечность, в которой только пауки, и неслучайно эту вечность потом мы увидим в кошмаре Маргариты в «Мастере и Маргарите». Это вечность, уготованная Мастеру, это очень мрачная и страшная вечность, вот туда шагает Свидригайлов. И Высоцкий тоже эту перспективу понимает, она его совершенно не устраивает, он не хочет так уходить, это вообще не его путь, но не очень получается сопротивляться.

… куда себя ни дену,

За мною пёс – Судьба моя, беспомощна, больна.

Я гнал её каменьями, но жмётся пёс к колену,

Глядит – глаза навыкате, и с языка слюна.

Морока мне с нею:

Я оком тускнею,

Я ликом грустнею,

И чревом урчу,

Нутром коченею,

А горлом немею –

И жить не умею,

И петь не хочу.

Должно быть, старею?

Пойти к палачу –

Пусть вздёрнет на рею,

А я заплачу.

Я зарекался столько раз, что на Судьбу я плюну,

Но жаль её, голодную, ласкается, дрожит.

Я стал тогда из жалости подкармливать Фортуну,

Она, когда насытится, всегда подолгу спит.

Тогда я гуляю,

Петляю, вихляю,

Я ваньку валяю,

И небо копчу,

Но пса охраняю –

Сам вою, сам лаю,

О чём пожелаю,

Когда захочу.

Нет, не постарею,

Пойду к палачу –

Пусть вздёрнет скорее,

А я приплачу.

Бывают дни – я голову в такое пекло всуну,

Что и Судьба попятится, испугана, бледна.

Я как-то влил стакан вина для храбрости в Фортуну,

С тех пор – ни дня без стакана. Ещё ворчит она:

“Закуски – ни корки!

Мол, я бы в Нью-Йорке

Ходила бы в норке,

Носила б парчу… ”

Я ноги – в опорки,

Судьбу – на закорки:

И в гору, и с горки

Пьянчугу влачу.

Когда постарею,

Пойду к палачу –

Пусть вздёрнет на рею,

А я заплачу.

Дальше самое страшное.

Однажды пере-перелил Судьбе я ненароком,

Пошла, родимая, вразнос и изменила лик:

Хамила, безобразила и обернулась Роком,

И, сзади прыгнув на меня, схватила за кадык.

Мне тяжко под нею,

Гляди, – я синею,

Уже сатанею,

Кричу на бегу:

“Не надо за шею!

Не надо за шею!!

Не надо за шею!!!

Я петь не смогу!”

Судьбу, коль сумею,

Снесу к палачу –

Пусть вздёрнет на рею,

А я заплачу.

Год написания песни 1976 – это год, когда в этом или в следующем, в этом интервале, согласно разным свидетельствам в жизни Высоцкого появился морфий. Вероятно, его выводили из запоев – когда врачи снимали его с алкогольной зависимости, чтобы купировать болевой синдром, кололи опиаты. Так или иначе, это время, когда начинается летальная зависимость уже наркотическая, с которой он борется, но у него плохо получается. И вот следующая песня «Две судьбы», она как раз уже об этом, когда он уже эту проблему увидел, это задолго до смерти, за четыре года.

Жил я славно в первой трети

Двадцать лет на белом свете

по учению,

Жил бездумно, но при деле,

Плыл, куда глаза глядели,

по течению.

Думал – вот она, награда,

Ведь ни веслами не надо,

ни ладонями.

Комары, слепни да осы

Донимали, кровососы,

да не доняли.

Слышал с берега в начале,

Мне о помощи кричали,

о спасении.

Не дождались, бедолаги,-

Я лежал, чумной от браги,

в отключении.

Если говорить о жанре – то это исповедь. Надо понимать, что Высоцкий в некоторых песнях своих последнего пятилетия, может, последнего десятилетия, он какие-то вещи проговаривает уже не из образа летчика или подводника, но уже впрямую о себе, это такая исповедальная экзистенциальная лирика.

И он уже понимает, что жизнь подходит к пределам, ему это не сильно нравится все, вот он такие вещи о себе говорит, которые бы не всякий рассказал. Если помните, эта тема появляется у любимого Высоцким позднего Есенина.

(01:25:00 – 01:25:55) звучит песня

Тряханет ли в повороте,

Завернет в водовороте –

все исправится.

То разуюсь, то обуюсь,

На себя в воде любуюсь –

очень нравится.

Берега текут за лодку,

Ну а я ласкаю глотку

медовухою.

После лишнего глоточку

Глядь – плыву не в одиночку,-

со старухою.

Опять же если вернуться к Шекспиру, эти инфернальные силы, силы зла, духовного зла имеют свойства появляться там, где их не очень-то хотели бы видеть и вообще не ждут. Высоцкий рисует сюрреалистичную картину, всерьез размышляет о том, что происходит внутри тебя. Это по сути визуализация того, что с тобой случилось, и того, как эта страсть разрастается и начинает переваривать тебя же, перемалывать и пожирать.

И пока я удивлялся,

Пал туман и оказался

в гиблом месте я,

И огромная старуха

Хохотнула прямо в ухо,

злая бестия.

Я кричу, – не слышу крика,

Не вяжу от страха лыка,

вижу плохо я,

На ветру меня качает…

– Кто здесь? Слышу, отвечает:

– Я, Нелегкая!

Брось креститься, причитая,

Не спасет тебя святая

богородица:

Тот, кто руль и весла бросит,

Тех Нелегкая заносит –

так уж водится!

Обратите внимание, насколько точно здесь в контексте Высоцкий говорит или встраивает в эту строфу этот к нему обращенный голос «Нелегкой»: брось креститься, не спасет тебя святая Богородица.

Здесь важен адресант. Мы еще несколько раз, мы дальше будем об этом говорить, увидим, что для Владимира Семеновича понимание этих слов и переживание не является внешним, это не только для рифмы, это что-то более серьезное. И в этом контексте тоже совершенно правильно эти слова употребляются.

Я в потьмах ищу дорогу,

Красивая сейчас будет рифма:

Медовухи понемногу,

только по сту пью,

По сто грамм имеется в виду, не все эту рифму считывают.

А она не засыпает,

Впереди меня ступает

тяжкой поступью.

Вон, споткнулась о коренья,

От такого ожиренья

тяжко охая.

И у нее одышка даже,

А заносит ведь – туда же,

тварь нелегкая.

Вдруг навстречу нам живая,

Хромоногая, кривая,

морда хитрая.

И кричит: «Стоишь над бездной,

Но спасу тебя, болезный,

слезы вытру я!»

Я спросил: – Ты кто такая?-

А она мне: – Я Кривая,

воз, мол, вывезу,

– И хотя я кривобока,

Криворука, кривоока,

Я, мол, вывезу!

Я воскликнул, наливая:

– Вывози меня, Кривая!

я на привязи!

Я теб