Интервью с Бертом Хеллингером: «Вокруг нас есть что-то большее, во что мы все вплетены»

Немецкий философ, психотерапевт и богослов Берт Хеллингер, опираясь на результаты многолетних исследований, пришел к выводу, что наши родители, бабушки и дедушки передают нам судьбу по наены. В момент рождения мы становимся частью взаимосвязей, сложившихся в роду.

По мнению Хеллингера методы, которые ограничиваются исследованием текущей жизненной ситуации человека, в большинстве случаев неэффективны. При работе с методом семейных расстановок, проблемы изучаются шире, определяются и устраняются их источники, которые могут крыться в предыдущих поколениях.

Мы предлагаем ближе познакомиться с Бертом Хеллингером, и приводим фрагменты беседы психиатра с Вилфридом Неллесом.

В. Н.: Господин Хеллингер, Вы ведете себя как терапевт и все же Вы не терапевт. Кем видите себя Вы сами?

Б. X: С одной стороны, я вижу себя учителем. Но прежде я вижу себя, по сути, ближним, тем, кто на общечеловеческом уровне резонирует с другими и, может быть, что-то приводит в действие. Я — тот, кто ищет гармонии, кто помогает, когда что-то показывается из скрытого. Чему способствуют семейные расстановки, так это тому, что сразу выводят что-то на свет. Но и это на самом деле не то. В принципе я чувствую себя тем, кто взят на службу для чего-то, чего он не понимает.

В. Н.: Но Вы ведь еще и учите. Например, правильно обращаться с экзистенциальными жизненными ситуациями, Вы учите правильной позиции и образу действий для терапевтов и помощников. Откуда Вы это черпаете? Из непонимания?

Б. X.: Да. И для меня тут есть один очень простой ориентир: я чувствую, куда течет поток у меня самого, и в принципе я просто иду с ним туда, куда он течет. И если вдруг это движение прекращается, если я не могу двигаться дальше или замечаю, что я на ложном пути, я просто останавливаюсь. И тогда я могу долго, очень долго, целые месяцы просто ничего не делать и оставаться в этом покое, пока откуда-то извне, часто совершенно неожиданно, ко мне не придет что-то, что даст мне новое направление. Это и есть подлинное. Я совершенно не думаю о том, чтобы кому-то помочь, об экзистенциальных вопросах или чтобы кого-то чему-то научить… Для меня это вообще не вопросы.

В. Н.: В принципе это духовное исполнение Вашей собственной жизни.

Б. X.: Его можно было бы назвать духовным, но я очень сдержан при обращении с такими понятиями. Тут ко мне подошел один человек заговорил о моем вчерашнем докладе («Психотерапия и религия»). Он спросил меня, является ли для меня чем-то важным самоотдача. Я сказал: «Нет, это опять же представление о том, что «я что-то делаю». А тут просто ведет или несет некое поле». Тогда он сказал: «Но разве это тогда не что-то абсолютно естественное, где за этим совершенно ничего не стоит? Когда просто находишься на одной волне с этим естественным?» Я ответил: «Да, это мне созвучно». То есть это последний отказ, отказ от духовного, божественного. Который более всего сообразен таинственному, тому, что есть. И который есть то, что ведет в пустоту.

В. Н.: Долгий же это путь — от священника к этому последнему отказу!

Б. X.: Да, так оно и было… Сан священника совершенно точно стал следствием переплетений и неосознанных поручений моей родительской семьи, которые имели смысл там, но я делал это с полной самоотдачей. А потом я вдруг с чем-то столкнулся, и мне стало совершенно ясно: дальше дороги нет. Благодаря этому я оказался приведен к иному направлению, но снова без всяких планов, со множеством так называемых случайностей, которые, если оглянуться назад, оказываются судьбой или руководством, которому я себя вверяю, но за которое я даже не осмеливаюсь поблагодарить — это опять же было бы слишком много, словно в этом было что-то особенное…

В. Н.: Тут снова было бы некое противопоставление?

Б. X.: Да, как будто я что-то получил. Думаю, на это у меня нет никакого права. Я просто принимаю это как что-то… да, как ведомый, но ведомый очень деликатным образом, который позволяет мне оставаться собой.

В. Н.: Который ведет Вас не от себя, но к себе?

Б. X.: Да, это движение всегда как-то связано с неким вызовом. Когда я какое-то время что-то делаю, то вдруг совершенно отчетливо понимаю: продолжать это делать и в то же время оставаться сосредоточенным невозможно. Вдруг приходит вызов, требующий мужества и нового риска, и, если, так сказать, слепо на него пойти, — это путь продолжения. Он всегда сопряжен с риском. Ведь так идет вперед и жизнь вообще. А мышление в категориях безопасности идет с этим совершенно вразрез.

В. Н: Ваша конкретная работа происходит на терапевтической сцене, Вы называете ее также «системной терапией», но то, что Вы сейчас рассказываете, выходит далеко за рамки терапии.

Б. X: Да, далеко, далеко. Иногда я провожу нацеленную терапию, когда говорю человеку что-то по поводу симптома. Но в принципе моя работа намного шире. Можно назвать это оздоровлением. Не спасением, а оздоровлением, но не в смысле избавления. Оздоровление означает, что из потерянности или переплетения человек вновь обретает связь с чем-то несущим. Чем бы то ни было. Тут есть порядки, которые нам заданы. Соединяясь с ними, мы чувствуем себя шире, мы чувствуем себя целыми и не всегда счастливыми — об этом речь и не идет, боль тоже сюда входит, сюда входит забота, сюда входит вызов — это нечто в высшей степени покойное. Это критерий: человек в высшей степени спокоен. И чтобы еще раз вернуться к образу реки. Она ведь тоже иногда бывает бурной, она тащит человека с собой, почти без сознания. Иногда люди испытывают такое на войне, и тем не менее это та же самая река, с которой ты в гармонии, даже если она несет тебя таким образом, а иногда она течет совсем медленно, она совершенно спокойна, и ты совершенно тих. Сюда входит и то, и другое. И то, и другое — та же самая река. При этом некоторых она понуждает к жестокому, ужасному для нас, и все же это та река, с которой человек в гармонии. Таким было бы следствие. То есть не только что-то мирное, но и воинственное.

В. Н.: Это напоминает мне одну расстановку с моего собственного семинара. Речь шла о женщине — это была мать клиента, которая в конце войны была изнасилована русским солдатом. Когда я это расставил, заместительница упала на пол с криком: «Это был не только он один, это была вся армия!» Тогда я поставил напротив нее всех мужчин, и когда спросил первого, как он себя чувствует, он только пожал плечами и лаконично ответил: «Это война. На войне именно так!» При этих словах тело женщины резко дернулось. Она подняла глаза и произнесла: «Скажи это еще раз!» Когда он повторил эту фразу, она встала, выпрямилась как свеча, посмотрела на него в упор и сказала: «Вот оно!»

Б. X.: Замечательный пример.

В. Н.: Она обрела свою силу и свое достоинство, и сама почувствовала себя воином, и это принесло ей избавление. Это то, что так глубоко трогает меня в этой работе, — возможность видеть, что когда есть эта гармония с тем, что есть, то жертвы превращаются в тех, кто действует, и это рождает силу.

Б. X.: Если человек, как это обычно бывает, остается при своем негодовании, тогда жертва превращается в злодея. Вы совершенно замечательно провели это различие: признавая, они становятся теми, кто действует, а это невероятная разница. Но, к сожалению, в нашем негодующем обществе едва ли есть место чему-то подобному. Негодующие самодовольны. Они не знали страдания сами или его вытеснили. Кто познал и признал страдание или вину, тот оставил негодование позади…

В. Н.: …и человек становится тихим.

Б. X: Да, тогда он становится тихим и у него есть сила.

В. Н.: То, что Вы здесь говорите, все же очень сильно уходит в область религии, как бы это ни понималось с точки зрения содержания…

Б. X: «Религиозная позиция» лишена содержания, в то время как «смирение» или «благоговение» — слова, которые заставляют звучать что-то, в чем человек сразу может себя запереть. Как и «достоинство» или «уважение».

В. Н.: Вы любите использовать эти высокие, несколько старомодно звучащие слова. Но ведь эти понятия, с которыми у многих большие трудности, еще и создают Вам репутацию консерватора.

Б. X.: Да, да. Но тут сразу знаешь, что это такое. Но религиозно ли это, приемлемо ли вообще понятие «религия», это еще вопрос. Ведь существует же определение религии как связи с прошлым или вплетенности в нечто большее, это ведь тоже значит «приходить к гармонии», но является ли это чем-то, что больше природы?.. То, что это больше меня, именно так в любом случае. Но ведь это, так или иначе, опыт того, что вокруг нас есть что-то большее, во что мы вплетены. Можно называть это «большой душой», или «морфогенетическими полями», или как угодно еще, но стоит ли за этим что-то божественное, нам не известно. А для исполнения, для гармонии достаточно самой простой формулировки. Действие, которое намного больше, чем если называть это «религиозным» или «духовным». Тут заключен крайний отказ, и именно он делает возможной внутреннюю пустоту.

В этот отказ нас вводят через наше переживание, наши будни, что бы там ни было, через прожитое стремление «принять вызов» и «выдержать испытание». Я пришел к этому не через усилия, не путем медитации или чего-то подобного, вовсе нет. Работая с семьями и видя, насколько мал мой вклад, насколько это управляется откуда-то еще, я отступаю назад. Я не отказывался, просто оказалось, что это самое естественное в мире.

В. Н.: Но для этого нужно повернуться лицом к действительности, принять ее такой, как она есть.

Б. X.: Да, без всяких намерений. На этот счет мне вспоминается замечательная история о буддийском монахе. Одна молодая женщина, родив ребенка, сказала, что этот ребенок от него. Он сказал: «Ах так?» — ушел из монастыря и заботился о ребенке. Через пару лет она ему сказала: «Он вовсе не от тебя, я тебя обманула». На что он снова сказал: «Ах так?» — и вернулся в монастырь. Ведь в принципе это ничего не значит. Для того, кто в гармонии, внешние вещи не значат совершенно ничего. Но я не имею в виду, что это тот идеал, к которому нужно стремиться.