«Во сне я возвращалась в иную жизнь. Я видела типи и стоянку индейцев… а затем вдруг появлялись белые солдаты, которые на лошадях врывались в лагерь, убивали женщин и детей, насиловали, резали глотки. Это было как по-настоящему. Сцены, которые я не хотела видеть, но видела против своей воли; крики детей, которые я не хотела слышать… И единственное, что я могла сделать – это плакать. Долгое время после сна я ощущала себя подавленной, будто из меня откачали все жизненные силы», – так писала в своих мемуарах индейская писательница Мэри Кроу Дог. Сон, который она вспоминала, описывает события 1890 года, когда белые поселенцы убили более 150 индейцев лакота в резервации Пайн-Ридж.

Кроу Дог, разумеется, не присутствовала при этой трагедии – она родилась на 60 лет позднее. Но ее переживания симптоматичны для многих индейцев народа лакота. Как отмечал антрополог Гордон Макгрегор в 1946 году, печаль, подавленность, тревожность, настороженность, уверенность во враждебности внешнего мира, регулярные размышления о смерти и умерших близких – все это были наиболее часто встречающиеся черты детей, живших в Пайн-Ридж в середине ХХ века. До сих пор резервация – одно из беднейших мест в США. Средний годовой доход здесь составляет порядка $9000, почти четверть (по некоторым оценкам еще больше) трудоспособных взрослых не имеют работы, а показатели продолжительности жизни одни из самых низких в стране. Может ли это все быть связано с травмой, пережитой народом ранее?

Идея о том, что от предков мы наследуем не только черты лица, не нова. Но лишь в последние десятилетия ученые начали проверять ее и понимать, каково влияние былых исторических травм на следующие поколения. Подробнее всего к этому моменту изучен опыт детей европейцев, прошедших Холокост, но их пример не единственный. Есть также исследования афроамериканцев – потомков рабов; детей, переживших бомбардировки Хиросимы и Нагасаки; свидетелей геноцида в Руанде и детей тех, кто спасся при атаке на башни-близнецы в Нью-Йорке в 2001 году.

Известная исследовательница последствий исторической травмы Мария Йеллоу Хорс Брэйв Харт определила это явление как «совокупные эмоциональные и психологические раны из-за значимой групповой травмы, проносимые через жизнь и через поколения». В своих наиболее значимых работах Брэйв Хард описывала индейцев лакота. Большинство участников исследования были социальными работниками и лидерами местных сообществ, то есть функциональными и трудоустроенными людьми. И все же даже они проявляли симптомы, которые эксперт назвала признаком «неоплаканной потери». Свыше 80% из них злоупотребляли алкоголем; был распространен «синдром выжившего» – чувство вины, присущее тем, кто остался цел в катастрофе; многие рассказывали о родственниках, рано погибших от сердечного приступа или астмы.

Американские индейцы действительно ⁠отличаются гораздо худшим состоянием здоровья, чем остальные американцы, об ⁠этом говорят данные институтов здравоохранения. И индейцы, и коренное население Аляски ⁠погибают ⁠от убийств, самоубийств, ⁠несчастных случаев, цирроза печени, пневмонии и туберкулеза чаще, чем представители других ⁠этнических групп. Еще один ⁠пример: потомки эмигрантов из Камбоджи, бежавших в США от террора красных кхмеров в 1970-х. В их среде не наблюдаются тенденции к улучшению жизни, характерные для выходцев из других азиатских стран. Свыше 40% камбоджийских американцев не имеют дипломов об окончании школы, только чуть более 10% из них окончили бакалавриат.

Власти объясняют такое положение дел сочетанием социоэкономических факторов – бедностью, безработицей, отсутствием медицинской страховки, дискриминацией, жизнью в удалении от продуктовых магазинов и аптек. Психиатры считают, что родители, психика которых пострадала вследствие пережитого, эмоционально травмируют детей в ходе воспитания. Cоциологи напоминают о культурных барьерах и алкоголизме. Однако исследования последних лет предлагают другие возможные причины.

После того, как Брэйв Харт ввела определение исторической травмы и начала ее изучать, в исследования включились другие ученые. В начале 2000-х профессор социальной работы Портлендского государственного университета Джой Дегрю представила понятие «посттравматический рабский синдром» (post traumatic slave syndrome, PTSS), которое описывает влияние нескольких столетий рабства на сегодняшних чернокожих американцев. В одноименной книге она подчеркивает, что из-за того, что с людьми никто не обсуждал их травму и не признавал ее таковой, культура продолжает нести ее в себе и передавать по наследству. До сих пор, утверждает Дегрю, чернокожие матери принижают достижения своих детей, потому что в прошлом умных и привлекательных рабов покупали и забирали из семей первыми.

У мышей изменения, вызванные стрессом, могут держаться до 10 поколений

Важные исследования провела профессор психиатрии Медицинской школы Айкана в Маунт-Синай (одна из старейших обучающих больниц в США, находится в Нью-Йорке) Рэйчел Йегуда, которая изучала переживших Холокост евреев и их потомков. Она впервые начала доказывать, что историческая травма может передаваться от родителей детям посредством конкретных биологических изменений в организме. Судя по всему, дети переживших страшные события рождаются со сниженной способностью противостоять стрессу, они более склонны к посттравматическому стрессовому расстройству и другим нарушениям.

Йегуда указывает на это в своих ранних работах, опубликованных в 90-х. Изучая прошедших через Холокост, она обнаружила, что детям матерей, подверженных ПТСР, ставили аналогичный диагноз в три раза чаще, чем участникам из контрольной группы; дети родителей с ПТСР также в 3–4 раза чаще страдали от тревожности и депрессии, злоупотребляли алкоголем или наркотиками. Более того, Йегуда установила, что потомки переживших Холокост матерей, а также дети женщин, которые были беременны и находились рядом с местом терактов 9/11, имеют пониженный уровень кортизола в крови.

Когда психиатр опубликовала свои исследования, коллеги ученые не поверили ей: считалось, что в состоянии стресса организм должен вырабатывать много кортизола, да и последствия стресса не держатся долго. Утверждение Йегуды о том, что посттравматические изменения могут передаваться по наследству, также шли вразрез с общепринятым мнением. Однако более поздние эксперименты подтвердили, что эта идея была верна. Так, исследования близнецов показали, что склонность к ПТСР наследуется на 30–35% (существуют и более высокие оценки). Согласно другим публикациям, гены отвечают за расстройство на 29% у женщин и на 7% у мужчин.

Повлиять на потомство способны не только сильные потрясения. Исследования женщин, матери которых были беременны во время Голодной зимы в Нидерландах в конце Второй мировой войны, продемонстрировали, что они более подвержены риску развития шизофрении, а также ожирения и сердечно-сосудистых заболеваний. А вредные привычки отцов способны оказать влияние на телосложение их отпрысков: сыновья мужчин, начавших курить до наступления половой зрелости, оказались более грузными, чем дети тех, кто закурил позднее в жизни.

Биологические изменения, вызванные последствиями травмы и переданные потомкам – это примеры эпигенетического наследования. Приставка «эпи-» означает, что изменения затрагивают не саму последовательность ДНК, а происходят как бы над ней – меняется активность генов или фенотип клеток. Уже после первых публикаций Йегуды связь эпигенетических изменений со стрессом доказал американский нейробиолог Майкл Мини. В своих экспериментах с мышами он продемонстрировал, что опыт, полученный в раннем возрасте, может влиять на экспрессию генов, и это влияние передается от одного поколения к другому.

Они увидели изменения генов, которые может быть вызвано только влиянием Холокоста

В последние несколько лет Йегуда и другие ученые получили аналогичные результаты при участии людей. Эксперименты с уже упомянутыми детьми голландской Голодный зимы показали, что стресс матерей привел к появлению на спирали ДНК белков-«выключателей», которые меняли экспрессию генов и влияли на процессы, важные для роста и обмена веществ. А нейроэндокринолог Брюс Макьюэн, работающий в Рокфеллеровском университете, обнаружил, что такие стрессоры, как бедность, зависимость или насилие в семье, увеличивают выработку в организме кортизола. Последний, в свою очередь, действует на гиппокамп и синапсы между клетками, что негативно влияет на память и настроение. Стресс также воздействует на миндалевидное тело – область, регулирующую страх и агрессию. Опыт с подростками из бедных семей, проведенный в университете Северной Каролины три года назад, позволил ученым увидеть, как стресс модифицирует ДНК таким образом, что организм острее реагирует на потенциальную опасность и хуже вырабатывает серотонин.

Все эти эпигенетические изменения не только действуют в организме в течение жизни, но и передаются по наследству, – подтверждения этого исследователи наблюдали у растений, насекомых, рыбы, птиц, грызунов, свиней. Причем у мышей и крыс трансформации, вызванные стрессом, могут держаться до 10 поколений, а у растений – сотни. В довольно жестоких экспериментах с мышами эволюционный биолог Майкл Скиннер подверг беременных самок воздействию токсинов (от инсектицидов до самолетного топлива) в конкретный период, когда формируется половая система плода. Дальнейшие наблюдения выявили у грызунов, росших уже в нормальных условиях, многочисленные заболевания, которые появлялись на протяжении нескольких поколений; в дополнение к этому многие животные страдали от ожирения.

Подобным же образом, утверждают эксперты, последствия стресса передаются из поколения в поколение и у людей. В 2015 году группа ученых под руководством Рэйчел Йегуды провела эксперимент. В нем приняли участие 32 еврея и еврейки, которые пережили нацистские концлагеря, были свидетелями или испытали пытки или же были вынуждены скрываться в годы Второй мировой войны. Исследовали проанализировали гены этих людей и их детей, а затем сравнили результат с данными, полученными в еврейских семьях, живших во время войны вне Европы.

В итоге они увидели изменения экспрессии некоторых генов у первой группы участников и у их потомства, которые, по словам Йегуды, могут быть вызваны только влиянием Холокоста на родителей. В частности, исследователи заметили у второго поколения изменения участков генов, регулирующих уровень гормонов стресса, которые не могли стать результатом травм, полученных ими самими. «Насколько нам известно, для человека это первое подтверждение того, как стресс, случившийся до зачатия, вызывает эпигенетические изменения и у родителей, и у детей», – заявила Йегуда.

Исследования последствий травмы и их передачи следующим поколениям могут принести пользу в медицине, образовании, социальной работе. Сейчас ученые изучают, как травмирующий опыт действует на гиппокамп – область мозга, участвующую в регулировании биологического и гормонального аспектов страха, – а также ищут генетические вариации, способные усиливать влияние травмы. Известно, например, что афроамериканцы более европейцев подвержены ПТСР, если пережили травмирующие события в детстве, и менее подвержены, если не сталкивались с подобным. Возможно, эта особенность отражается и на эпигенетическом наследовании.

Существуют свидетельства, что эпигенетические изменения могут привести к повышению риска развития атеросклероза, болезней сердца и сосудов, аритмии и кардиомиопатии. Выяснение того, могут ли такие эффекты передаваться по наследству, еще не проводилось, но если ученые выяснят это, новый взгляд поможет в диагностике заболеваний. Несложно представить развитие учитывающих исторические травмы подходов в психологии и психиатрии, которые объяснят, почему некоторые люди, кажется, «ломаются» под тяжестью бед, в то время как другие справляются с ними и идут дальше. Если эпигенетическое наследование поможет ученым понять механику рискованного поведения, склонности к злоупотреблению алкоголем и наркотиками, острой реакции на стресс и объяснить способность, наоборот, противостоять им, это может дать надежду социальным группам, несущим в себе отпечаток трагедий.