Фрэнсис Бэкон. Этюд к портрету. 1952 год © Estate of Francis Bacon

Ведет себя как сумасшедший: могут ли конфликты и насилие в семье привести к шизофрении

Один из первых разговоров с трехлетним Адамом состоялся, когда семья поехала в Индию и Шри-Ланку.

 

Адам. Я хочу поехать в Канди и убить людей большим железным ружьем с твердым таким курком, и разрезать их на кусочки, и съесть на завтрак.
Отец. Зачем?
Адам. Потому что я хочу стрелять во много людей и убить их, чтобы они умерли. Как я сделал в прошлый раз. 
Отец. Что значит «в прошлый раз»?
Адам. В прошлый раз, когда я был здесь.
Отец. Здесь?
Адам. В прошлый раз, когда я жил.
Отец. Откуда знаешь?
Адам. Ну пап, давай. Ругайся. Хочу, чтобы ты ругался.
Отец. Сам давай. Мне не хочется ругаться. Зачем ты хочешь услышать, как я ругаюсь?
Адам. Хочу, чтобы ты заругался. 
Отец. А я не хочу ругаться.

Адам настаивал, что хочет услышать, как отец ругается. А Лэйнг сопротивлялся. Во время путешествия в Шри-Ланку и Индию он иногда оставлял семью, чтобы заниматься с гуру Ганготри Баба, якобы обладавшим оккультной силой.

В июле 1973 г., вернувшись из Азии, шестилетний Адам снова приставал к отцу. Теперь он хотел знать, как люди справляются с различными унижениями.

 

Адам. Давай, папа, твоя очередь.
Отец. А что если кто-то затолкает спагетти тебе в нос?
Адам. А что, если кто-то смешает песок и воду и сделает такой цемент и зальет его тебе в глотку? (Похоже, Адам был развит не по годам по части технологических тонкостей.) 
Отец. А что, если кто-то засунет тебя в большую трубу — такую большую, как эта комната, — из патоки? 
Адам. А что, если кто-нибудь отрежет тебе нос?

Лэйнг прав в том, что это веселые забавы и часто насилие — всего лишь игра. В конце Лэйнг замечает: «Он меня переиграл». […]

Разговаривая со мной задолго до публикации этих диалогов, Лэйнг объяснил: «Мои нападки на семью объясняются тем, что, на мой взгляд, многие дети страдают от отвратительного насилия, нарушения своих прав и унижения со стороны родителей, которые не знают, что делают, и настолько самонадеянны в своем невежестве, что вряд ли поймут, о чем речь». Он никогда не упоминал о практикуемом им самим насилии. Наоборот, он утверждал, что в семье человек может быть в высшей степени самим собой. Когда я заикнулся о том, что это расходится с тем, что он писал, он обвинил в этом неправильную интерпретацию книги «Безумие: Семейные корни».

Примерно через десять лет после развода родителей Эдриан целый год прожил с отцом и его второй семьей и не мог привыкнуть к царящей в доме неразберихе. «Я никак не понимал, что является лечебной процедурой, а что нет. То и дело кто-нибудь появлялся и занимался дыхательной гимнастикой или йогой. Терапией можно было назвать все что угодно».

Лэйнг, видимо, хотел вернуть сына в отчий дом. Эдриан только что окончил университет, когда отец снова привел его в свой медицинский центр. «Мы были в старой церкви напротив роскошного лондонского дома моего отца в Белсайз-Парк. Это было задумано как тренинг для его помощников, которые все были одеты в спортивные костюмы пастельных цветов и издавали единый стон», — вспоминает он.

«Они окружили меня, прижимаясь к моей спине, бедрам, плечам, нависли над головой и давили на меня руками, чтобы сымитировать открытие утробы. Я должен был толкаться, чтобы протиснуться через толпу, в то время как они пытались меня остановить. Идея была в том, чтобы я повторно пережил выход из чрева и заново родился». Эдриан не испугался. «В результате этого действа я почувствовал себя лучше, стал более бдительным и проницательным. Это была простейшая форма катарсиса, словно ты выплакался». Ученые, конечно, формулируют иначе. «Мой отец называл это физической реализацией экзистенциального тупика», — пояснял Эдриан.

В середине 1970-х и в 1980-х гг. работы Лэйнга стали непонятны для широкой публики, и он раздражался, что его книги плохо продаются. Однажды он убедил Карла Роджерса вложить несколько тысяч фунтов в организацию диспута между ними в Дорчестере. Роджерсу затея понравилась: он уже устраивал очень успешный диспут со Скиннером. Но Лэйнг просто стащил деньги: он вынужден был прибегнуть к мошенничеству, поскольку больше не получал большого дохода от публикации своих работ. Например, книга, посвященная рождению, в которой он описывал собственные попытки вновь пережить появление на свет, не пользовалась спросом. Психиатр становился эмоционально неуравновешенным, частично из-за потери статуса героя-радикала. Также его посещали, по выражению Эдриана, «воинственные фантазии», и он собирался написать книгу под названием «Путь воина», которую так и не закончил.

Целый год Лэйнг пытался наладить взаимоотношения с сыном, но они разошлись в разные стороны. Эдриана избрали в коллегию адвокатов. Он не ожидал, что отец станет его клиентом, но тот «несся по жизни без тормозов». 27 сентября 1984 г. в 11:30 Эдриана вызвали в полицейский участок Хампстеда. Его отец в сильном подпитии бросил бутылку вина в окно центра Раджниш на Инглэндс-лейн и уселся рядом, бормоча ругательства в адрес «оранжевых недоумков» (последователи движения Раджниш носили оранжевое). Когда нарушителя забрали в участок, ему велели вывернуть карманы и обнаружили коричневое вещество, предположительно коноплю. Ученого обвинили в хранении наркотиков. Эдриан уговорил юриста центра Раджниш отказаться от обвинений при условии, что будет оплачено разбитое стекло. Он нанес «оранжевым» дружеский визит, чтобы справиться с тем, что они называли его «духовным расстройством». Эдриан больше волновался о расстройствах в то самое время, когда его отец вел себя в полном соответствии со стереотипом пьяного шотландца. Эдриан, бесспорно, был успешным адвокатом и убедил власти позволить ему забрать отца домой, заверив их, что привезет его в полицию, как только они проведут анализ коричневого вещества.

Чтобы заставить Лэйнга вернуться в хампстедский полицейский участок, Эдриану пришлось мириться с дурным настроением отца, проследить, чтобы он надел костюм, и выдержать «обычный теперь спор о том, платить ли за такси наличными или по безналичному расчету». Прибыв в участок, Лэйнг принялся браниться, и дежурного полицейского, ранимого человека, глубоко оскорбил тот факт, что Лэйнг пьян. Эдриану пришлось снова убеждать копов отпустить отца домой. А уж если на следующий день тот явится в нетрезвом виде, пусть его «законопатят в камеру». Эдриан был в бешенстве, но отец удивил его: «В кои-то веки он обнял меня и сказал: “Ну ладно”». Гнев сына «схлынул», и всю дорогу до паба они смеялись, «как два кавалера восемнадцатого века».

Гармония длилась недолго. Перед началом судебного разбирательства 27 ноября 1984 г. «Ронни хвалился, что избежит наказания, и намеревался заявить о своей невиновности», рассказывал Эдриан. Он знал, что полномасштабный судебный процесс будут нежелательным образом смаковать в прессе, а также понимал, что его отец не отдает себе отчета, насколько малы шансы на оправдательный приговор. Эдриан уговорил старшего адвоката встретиться с отцом. Они вдвоем несколько часов пытались доказать Лэйнгу зыбкость его защиты, и тот наконец согласился признать свою вину. В результате он получил 12 месяцев условного срока.

Затем Энтони Клэр, психиатр, автор книги «Психиатрия в разногласиях» и ведущий радиопрограммы «В кресле у психиатра», пригласил Лэйнга поучаствовать в передаче. Клэр с убийственной добротой заставил своего визави признаться в употреблении наркотиков и беспробудном пьянстве, хотя знал, что это разрушит карьеру ученого. И действительно, о Лэйнге сообщили в Генеральный медицинский совет, который отозвал его лицензию на медицинскую практику.

Лэйнг не просто пережил публичное унижение. В это время его как всегда противоречивая мать сделала символическое изображение сына — «куклу Рональд», в которую она начала втыкать иголки. По словам Эдриана, бабушка хотела вызвать у сына сердечный приступ, поскольку он оскорбил ее, использовав в одной из своих книг ненормативную лексику. Но скончался не Лэйнг, а его отец. Тогда мать Лэйнга написала сыну, что больше не хочет его видеть. Он отправил ей ответ на большом листе бумаги, где нарисовал сердце и написал: «Обещаю».

Когда умерла сама Амелия, Лэйнг, несмотря на все сложности в их отношениях, рыдал на похоронах. Эдриан с сочувствием замечает, что его искренне горевавшему отцу пришлось терпеть насмешки друзей. Один из них язвил, будто Лэйнг лил слезы, потому что его поразил гостиничный счет. […]

6 мая 1988 г. родился последний ребенок Лэйнга Чарльз. Немного позже психиатр поехал в Австрию. Видимо, появление малыша побудило его перевернуть новую страницу. Он бросил пить и начал работать с Бобом Малланом над биографией, надеясь, что она принесет столь необходимые деньги. Затем, в конце августа 1989 г., Лэйнг отправился в Сен-Тропе и остановился у Роберта Файрстоуна. Еще до их встречи Лэйнг согласился написать предисловие к книге Файрстоуна «Гуманное воспитание», что кажется комичным, учитывая его сложные отношения с собственными детьми.

Лэйнг писал: в середине XIX в. Робертсон-Смит в «Религии семитов» предполагал, что детоубийство и поедание детей было «темным тотемным столбом прямо в самом центре месопотамского источника западной общественной организации». Взаимоотношения детей и их родителей до сих пор отравлены, считал Лэйнг, — а ведь в разговоре со мной он придерживался совершенно другого мнения.

За спиной у Файрстоуна было 30 лет клинической практики, он поддерживал Робертсона-Смита и охарактеризовал, по словам Лэйнга, «большую часть так называемой родительской “любви” как родительскую ненависть и голод. Он описывает здесь способы, которыми родители убивают и поедают своих детей, — не физически, а психологически». Эта невероятно грустная книга описывала матерей и отцов как психологических каннибалов, но Лэйнг надеялся, что следующее поколение родителей лучше справится со своей задачей. Если бы они последовали его совету, это выглядело бы неправдоподобно. «Маленькие дети… должны быть защищены, — заявлял Лэйнг, делая одно из самых странных утверждений в психологии. — Улыбка и протянутые ручки нормального ребенка — это требование. Их экспрессивные качества, генетически запрограммированные на то, чтобы вызывать радостные, свободные, равнозначные взаимные реакции во взрослом человеке, воспринимаются нормальным родителем — шизоидом, нарциссом, аутистом, параноиком — как агрессия, каприз, бремя». Файрстоун выражал словами, возможно, то же самое, что выражала мать Лэйнга во многих своих неоднозначных поступках по отношению к сыну.

К 1989 г. Лэйнг почти перестал трезво мыслить. Тем не менее Файрстоун думал, что в коллеге все еще оставалась какая-то магическая сила. […]

В Сен-Тропе Лэйнг и Файрстоун играли в теннис, и Лэйнг выиграл четыре гейма из пяти, хотя явно был нездоров. Файрстоун поинтересовался его самочувствием и предложил вызвать врача. «Врач… К черту врача», — ответил Лэйнг.

Когда появилась мать Чарльза, Лэйнг был уже мертв. Некоторые газеты поместили сообщение о его смерти на первых полосах.

Подобно Лэйнгу, Эдриан, видимо, испытывал к своему отцу противоречивые чувства. «Относительно того, кем был мой отец — гением, безумцем или шарлатаном, — все еще высказывают категорические и диаметрально противоположные мнения, — говорит Эдриан. — Я вспоминаю о нем и с горечью, и с нежностью. Отец страстно стремился найти благородные истины, но не умел справляться с преклонением, которое вызывал. Он любил сидеть на сцене в окружении учеников, расположившихся у его ног, и предпочитал, чтобы те его обожали, но не спорили с ним. Папе нравилось, когда к нему относились как к гуру — слишком нравилось, чтобы это принесло ему пользу». По красноречивому выражению Эдриана, его отношения с отцом «сильно улучшились после его смерти».