Культуролог Оксана Мороз о травматическом вокабуляре, методах исследования болезненных событий и носителях страшного опыта

Та современность, которую мы знаем, по мнению ряда исследователей из пространства социогуманитарного знания определяется историей XX века. Историей полной социальных катастроф, социальных потрясений, массовых геноцидов, войн, разрушений, и опытом по разрешению этих геноцидов, по переживанию этих геноцидов с политической точки зрения, с культурной точки зрения и с социальной. Собственно для того, чтобы понять, что мыслит и чувствует современный человек, как он объединяется в сообщества, как он транслирует или не транслирует боль прошлого, необходимо поли— или междисциплинарное исследовательское пространство, в котором разного рода специалисты смогут вступить в диалог. Такие пространства существуют, их довольно много. Одно из них, это пространство, называемое trauma studies, или исследование травмы. Это направление довольно молодое, однако оно успешно, сформировалось, и есть представители международного сообщества экспертов, есть русскоязычные авторы, которые работают в этом поле. И оно действительно объединяет и социологов, и философов, и филологов, представителей литературной критики, историков, культурологов.

В чем специфика этого направления? Во-первых, в том, что все авторы, которые, так или иначе, коммуницируют внутри него, пользуются похожим вокабуляром или похожим словарем, и изучают похожую проблематику. Это проблематика коллективных переживаний болезненных событий, которые не похожи на то, что человек может пережить в нормальной, обычной жизни.

Собственно все исследователи, которые работают внутри теории травмы, в качестве родоначальника этого направления называют Зигмунда Фрейда, который работал задолго до того, как trauma studies стали преподаваться в университетах. Фрейд в начале XX века, в 1915 — 1916 годах, сформулировал такое понятие, как травматический невроз. Мы знаем, что Фрейд был психоаналитиком, психологом, он работал с индивидуальными случаями. И ему пришлось работать с людьми, пережившими контузию и прочие страшные события, и страшный физический опыт в рамках Первой мировой. Фактически во многих случаях, со многими пациентами или клиентами, он обнаруживал следующую ситуацию. Люди либо не могли вспомнить, что с ними произошло, но при столкновении с похожими событиями или какими-то напоминающими событиями, которые выступали триггерами, они начинали чувствовать, что случилось нечто, что полностью их изменило, и они не могут быть такими же какими они были прежде. Либо же имело место вообще выпадение некоторого куска памяти, некоторого фрагмента памяти. Люди не могли понять, что случилось, не могли это описать, и постоянно возвращались к этому переживанию.

Nokian Hakkapeliitta(1936-2016) —прокладываем путь уже80 зим. Бессрочная…

Реклама

Собственно именно с этой проблематикой, именно с этими клиническими случаями работали в дальнейшем исследователи. Например, Лакан, известный тоже психолог, уже в 50-е — 70-е годы провозгласил такой призыв «назад к Фрейду». Он предлагал говорить о том, что на самом деле страшные переживания меняют не только тех людей, которые действительно с ними столкнулись, но является тем, с чем человек живет постоянно. Например, каждый человек подразумевает, что есть нормальное течение его жизни. Есть то, к чему он привык, есть те события, на которые он знает, как реагировать, есть ситуации, с которыми он потенциально может столкнуться. Но для того, чтобы понять, что такое нормальное, ему нужно предполагать, что есть какой-то другой интенсивный экстремальный опыт, которого он не знает. Лакан предлагал говорить о том, что есть такой экстремальный опыт боли и экстремальный опыт наслаждения, то есть два полюса, которых человек боится, но которые для него как будто бы существуют. По крайней мере, подразумеваются. Лакан мог об этом говорить, потому что его теория этих интенсивных наслаждения и боли развивалась уже после Второй мировой войны, после столкновения с Холокостом. Соответственно люди, которых он мог наблюдать, действительно могли имплицитно, то есть на уровне кажимости, подразумевать, что такой опыт может быть.

Еще позже, уже ближе к концу XX века, такие исследователи, как Делёз и Гваттари, говорили о том, что проблема заключается не в том, что каждый из нас потенциально может столкнуться с чем-то страшным, что не сможет обозначить или означить. Проблема заключается в том, что это страшное принципиально бежит от означивания. Мы не можем использовать обычный язык, привычный нам, ни повседневный, ни профессиональный, для того, чтобы рассказать, что с нами произошло. А даже, если мы сможем это рассказать, мы не сможем найти слушателя, который нас поймет. И в дальнейшем исследователи, работавшие с травматизмом и обозначающие себя, как такие гуманитарные травматологи, предполагали использовать этот психоаналитический опыт для того, чтобы говорить не об индивидуальных травмах, а о коллективных. Ну, потому что ни социологи, ни политологи, ни культурологи, ни историки, не работают с индивидуальными пациентами или клиентами. Они работают с общностями. 

Одним из самых больших направлений, самых влиятельных направлений, стали исследования исторической травмы. Здесь, я думаю, что российскому зрителю и слушателю знакомы имена, которые я сейчас буду называть. Некоторые их работы переведены на русский язык, некоторые эти авторы просто пишут по-русски. Их объединяет, опять же, пользование единым словарем, хотя там тоже есть различия. Различия можно объяснить расположением исследователя относительно объекта, который он изучает. Например, те авторы и эксперты, которые работают с немецкой культурной памятью, с немецким опытом после Холокоста, после Второй мировой войны, разумеется, включены в определенный национальный контекст. Те люди, которые работают с постсоветской памятью, разумеется, обсуждают совершенно другие события, хотя, может быть, как-то и связанные какими-то общими критериями, и живут в совершенно других условиях.

Какие же общие понятия объединяют всех этих исследователей? Это, разумеется, понятие катастрофы. То есть какого-то радикального события, которое раньше не случалось не с человеком, не, в случае коллективной травмы, с обществом. Это какой-то опыт, который получают люди после того, как сталкиваются с этими событиями. Это наличие каких-то свидетелей, которые имеют опыт в чувствовании, в прочувствовании, проживания того, что случилось, и могут транслировать его дальше. И это, конечно же, представление о памяти, которое является ключевым для объединения и для трансляции вот этих представлений и трансляции опыта.

Я могу назвать несколько очень важных концепций, которые, я думаю, будут такими реперными точками для понимания этого течения в методологии trauma studies. Например, наш соотечественник Сергей Ушакин в предисловии к очень известной фундаментальной книге «Травма:пункты», вышедшей в 2009 году, писал, что травму можно определять через несколько принципиальных оптик. Или принципиальных позиций. Первая позиция, под травмой можно понимать событие однократное, которое действительно произошло, имело место быть, и которое фундаментально изменило жизнь сообщества, поменяло их представление о себе, и очень сильно изменило будущее. Потенциальное будущее этих людей. Либо же под травмами можно понимать некоторый процесс, который начал разворачиваться после катастрофического события и который продолжается, может быть, даже до сих пор. Исходя из того, что есть две таких возможности смотреть на травму, можно понимать ее и как некоторую ситуацию утраты, когда люди понимают, что они чего-то лишились и пытаются найти это лишенное, восстановить это лишенное в настоящем. Либо травму можно понимать, как сюжет. Когда мы понимаем, что что-то произошло и пытаемся это рассказать, и пытаемся это рассказывать разными способами, в разных жанрах, использую одни и те же или очень близкие образы. Либо под травмой можно понимать то, что называется консолидирующее событие. То, что создает нас.

До понимания того, что такое ГУЛАГ, у нас не было понимания нас, как травмированных субъектов, жертв. После того, как случился ГУЛАГ, у нас появилось это понимание. Это одна концепция, которая означает и предполагает, что есть жертвы, есть палачи, есть свидетельства, то есть показания людей, которые были включены в травму, которые действительно участвовали в катастрофическом событии. Есть люди, которые не являются первичными свидетелями, то есть участниками событий. Но они берут на себя, скажем, культурную ответственность рассказывать. Это так называемые вторичные свидетели, это писатели, это художники, это все люди, принадлежащие пространству культуры, имеющие возможность что-то высказывать, что-то производить, какие-то массово разделяемые смыслы. Есть представление об опыте. То есть том переживание, которое несет в себе каждый травмированный.

Другая концепция, тоже внутри направления изучения исторической травмы, принадлежит Александру Эткинду, и он предпочитает уходить от понятия травмы, хотя обсуждает очень близкие вещи. Он берет в качестве ключевых понятий горе и меланхолию, также почерпнутые из трудов Фрейда, и высказывает очень простую мысль: если выговорите, что травма — это какое-то переживание, которое сложно уловить, локализовать, рассказать и высказать, то какой смысл обсуждать событие или явление, которое заложены в этот концепт? Вы их не сможете обсудить. Зато бы можете посмотреть, как устроены процедуры, с помощью которых, люди что-то переживавшие, транслируют опыт дальше. Как они проявляют траур, как они проявляют память по пострадавшим, как через поколение меняется эта память. Это можно проследить и это можно просмотреть в разных, опять же, культурных жанрах. И это очень интересный тип исследования, который действительно уходит от обсуждения травматического ядра, и переходит к обсуждению того, как формируется историческая политика, мемориальная политика, социальная политика, ну и что-то похожее.

Третий автор, который здесь не менее важен, это Алейда Ассман, которая многократно приезжала в Россию, которая неоднократно публиковала переводы своих книг. Она тоже работает с травмой и катастрофой, но прежде всего для нее важны понятия памяти. Почему понятия? Потому что она говорит о разных категориях памяти. О памяти индивидуальной, которая транслируется внутри семьи, которая может отличаться от памяти всего общества. О памяти поколенческой, которая тоже меняется при смене поколений. О памяти политической, которая связана с наличием мифов, может быть, создающихся властью, например, и которые удобны в тот или иной момент времени. И наконец о памяти культурной, которая хранит в своем архиве практически все способы понимания того, что произошло. В том числе и самые маргинальные.

Вот это направление, которое я сейчас кратко обрисовала, оно являются фундаментальным и одним из самых успешных. Но с другой стороны существует в trauma studies и критика. Один из критиков, это такой американский культуросоциолог Джеффри Александер, который говорит о том, что все вот эти авторы, ну и их на самом деле больше, чем те, которых я перечислила, принадлежат к такой ветви, которая называется lay trauma theory, популярная теория травмы. Его критика основана на том, что все эти теоретики исходят из некоего натурализма. Они действительно верят, что катастрофическое событие, имевшее место, порождает определенный травматический опыт, который независимо от желания людей или в очень не большой степени завися от него, транслируется вовне. И все большое общество должно принять переживания, которые испытали жертвы.

Вместо этого он предлагает говорить о нескольких очень важных моментах. Во-первых, о том, что не существует никакого травматического опыта. Если вы действительно столкнулись с тем, о чем вы не можете рассказать, что вырывает у вас из груди фрагменты воспоминаний, что не позволяет вам быть дальше таким, какой вы есть, значит, вы не имеете опыта, который вы можете рассказать. Значит, вы не можете ничего представить. И вы не можете ничего пережить, по сути. Второе, что не существует никаких жертв и палачей в чистом виде. Всегда существуют носители травматических переживаний, и эти носители не испытывают какой-то стопроцентно возможный или стопроцентно предполагаемый натуральный опыт. Они конструируют переживания. И это связано с его третье концепцией, что травма всегда воображаема. То есть люди могут действительно иметь какой-то страшный опыт и могут вокруг этого страшного опыта создать описание себя, как жертв. Потом создать описание ответственности, которую все остальные должны нести за то, что они жертвы. Потом предложить это все окружающему миру. И если это окружающий мир, это большое сообщество, примет их, как миноритариев, как тех, за права кого нужно бороться, тогда эта боль распространится повсеместно. И тогда мы будем иметь дело с действительно широким травматическим переживанием, которое наследуется все культурой.

Эта критика, хотя она выглядит довольно сложной и кажется, что она нарушает основную предпосылку исследования травмы, а именно борьбу за равенство людей, за достоинство людей, тем не менее, содержит в себе очень важную предпосылку или очень важный элемент, который необходимо осознавать, когда мы начинаем исследования травмы. Все подобные концепции базируются вокруг ценностей просвещения. Борьбы за достоинство человека, борьбы за его права, борьбы за всеобщее равенство. И более того, все эти концепции европоцентричны. То есть, ну вообще концепции травмы, в том виде, котором мы ее обсуждаем, сформировались после Второй мировой войны и вокруг европейского опыта. И в этом смысле теорию травмы можно назвать вполне ангажированным подходом. И даже иногда политизированным. Который при этом базируется на совокупности терминов очень неаккуратно, ну довольно часто, используемых. И даже не всегда терминов, а метафор. Потому что, как я показала, понятие травмы очень сложно раскладывается, как нормальный термин.

Выходом из этой ситуации может быть такое явление, как провинциализация trauma studies. То есть включение этого направления в целый компендиум исследований, которые крутятся вокруг похожих феноменов, которые обсуждают похожую тематику, но не претендуют на главенствующее положение. Например, trauma studies вполне хорошо вступает в диалог с memory studies или с исследованиями памяти, или с так называемыми black studies, исследованиями черной культуры, где изучают феномен рабства. По сути, если мы хотим сохранить такие поли или междисциплинарные способы исследования сложных и болезненных событий прошлого, и понять, как нам жить с этим в настоящем, нужно действительно вступать в широкий междисциплинарный диалог.

Оксана Мороз