«Случились похороны в голове моей, И плакальщики взад-вперёд ходили. Всё топали, пока не стал ясней Весь смысл того, что там происходило. И лишь расселись, служба началась, Похожая на бой всех барабанов. Всё грохотала, до тех пор, пока Ум не окутал безразличия саван. Мне было слышно, как подняли гроб, Как треснула моя душа под гнётом Свинцом окованных, знакомых мне сапог, И воздух зазвенел прощальным звоном. Так, словно небо колоколом было, А бытие собой являло острый слух. И тишина, и я… Чужие миру, Истощены и одиноки. Вдруг… Опоры больше нет, мой разум сломлен, И я, сорвавшись с края, вниз лечу, На дно реальности, и, ударяясь больно, Сознание своё, как свет, гашу».

Мы узнаём депрессию через метафоры. Эмили Диккинсон описывала её с помощью языковых средств, Гойя с помощью образов. Одна из главных целей искусства —описать это культовое состояние.

О себе я всегда думал как о крепком человеке, который способен выжить попав в концентрационный лагерь.

В 1991 году я прошёл через ряд утрат. Умерла моя мать, я расстался с любимым человеком, переехал обратно в США после нескольких лет заграницей. И всё, через что я прошёл, не затронуло меня.

Но тремя годами позже, в 1994-м, я понял, что теряю интерес практически ко всему. Я не хотел делать ничего из того, что раньше мне хотелось, и я не знал почему.Противоположность депрессии не счастье, а жизненная энергия, и именно онапокидала меня в тот момент. Мне было, чем заняться, было очень много работы. Я приходил домой, видел красный огонёк на автоответчике, но вместо того, чтобы радоваться звонкам друзей, я думал: «Скольким же людям надо перезвонить». Или я решал пообедать, но потом думал, что для этого надо достать еду, положить на тарелку, порезать, пережевать и проглотить. Это было для меня подобно Крёстному пути.

Во время обсуждения депрессии из виду часто упускается то, что ты понимаешь всю её нелепость. Ты знаешь, как нелепо всё то, что ты испытываешь. Ты понимаешь, что большинство людей прослушивают сообщения, обедают, принимают душ, выходят из дома, и это вовсе не подвиг, но ты по-прежнему в тех же тисках и не видишь способа ослабить их. Я понимал, что стал меньше делать, думать и чувствовать. Это было что-то вроде небытия.

А затем пришло беспокойство. Если бы мне сказали, что в следующем месяце у меня начнётся депрессия, я бы ответил: «Если она закончится к ноябрю, пусть приходит».Но если бы мне сказали: «В следующем месяце ты испытаешь острое беспокойство»,то я бы предпочел вскрыть себе вены, чем пройти через это. Это чувство было постоянно со мной, похожее на то, когда вы идёте, поскальзываетесь или оступаетесь,и земля вдруг начинает приближаться. Только длилось это не пол секунды, как должно бы, а шесть месяцев. Это так, словно вы постоянно боитесь, но даже не знаете чего. И всё дошло до того, что существование стало казаться мне слишком болезненным, и я не покончил с собой только потому, что не хотел причинять боль другим людям.

И в итоге, проснувшись однажды утром, я думал, что меня хватил удар, потому что я был абсолютно недвижим. Я лежал, смотрел на телефон и думал: «Случилась беда, мне надо позвонить и попросить о помощи», но не мог протянуть руку, чтобы поднять трубку и набрать номер. Так я лежал и смотрел на телефон в течении целых 4-х часов,когда он зазвонил. Каким-то образом я поднял трубку, это был мой отец, и я сказал: «У меня серьёзные проблемы. Нужно что-то с этим делать».

На следующий день я начал принимать лекарства и стал посещать психиатра. А ещё я задумался над ужасным вопросом: если я не стойкий человек, который выжил бы в концентрационном лагере, тогда кто я? И если мне приходится принимать лекарства,приближают ли они меня к самому себе, или делают другим человеком? И если они делают меня другим, то как я отношусь к этому?

Я начал борьбу, имея два преимущества. Первое: объективно говоря, я жил неплохой жизнью, и если я поправлюсь, то по другую сторону меня будет ждать то, ради чего стоит жить. И второе: у меня была возможность получить хорошее лечение.

Но тем не менее, я шёл на поправку и вновь срывался, поправлялся и срывался,поправлялся и срывался, и в итоге я понял, что буду принимать лекарства и посещать психиатра вечно. И я задумался: «А проблема в химии или в психологии? И какое лечение ей нужно — химическое или философское?» Я не мог понять, что это было. А потом осознал, что у нас недостаточно сведений ни об одной из этих сфер, чтобы дать полное объяснение. И лечение лекарствами, и психологическое лечение помогают. Так же я понял, что депрессия засела в нас настолько глубоко, что стала неотделима от нашего характера и личности.

Я хочу сказать, что средства от депрессии, которые мы имеем, ужасны. Они не слишком эффективны, безумно дороги, и полны бесчисленных побочных эффектов.Они разрушительны. Но я так рад, что живу сейчас,