Новая книга А.Семенова «Мистический Санкт-Петербург»

Глава 6
СОЛЕНАЯ ПАРОЧКА

Священник остался ночевать у Геннадия, но поговорить с ним Веронике более не пришлось. Последовав его совету, она легла спать пораньше, ибо завтра, по его словам, им предстояла дальняя дорога. Что именно он имеет в виду, не спросила, доверившись мудрому другу.
На следующее утро, встав чуть раньше обычного, Вероника приготовила завтрак, и стала дожидаться отца Василия. Появившись на кухне, священник осенил пищу крестным знамением и поблагодарил Бога за пищу. Через некоторое время за столом сидели все. Но Света смотрела не на еду, а вновь измеряла ее осторожным и внимательным взглядом.
– Мы хотели бы обратиться к тебе, Вероника, с предложением, – сказал священник в конце трапезы. – Точнее говоря – с просьбой.
– Я все для вас сделаю, – ответила она, даже не удосужившись узнать о намерениях священника.
– Вы ведь педагог по образованию. Не так ли? – спросил он утвердительно. – Просьба очень простая: преподавать, поелику возможно, нашим детям русский язык и литературу.
– Я…
– Знаем, знаем, – вмешался Геннадий, – твоя специализация – начальные классы и изобразительное искусство. Но великая нужда нас заставляет. Нет ни одного специалиста. Максим, например, инженер, но некоторое время пытался вести литературу. Жаль, что время его истекло: он должен вернуться в Витебск.
– Мы хотим дать прилепившимся к нам детям хорошее образование, – пояснил свою просьбу священник. – Но школьных педагогов среди нас нет. Точнее говоря, вы – первый. Поэтому каждый вносит в их образование свою лепту. Кто на что горазд, тот эти таланты и излагает.
– Но почему бы не отправить их в обычную школу?
– Поймите, Вероника, мы – неформальная организация. У нас нет важных бумаг, печатей, разрешений, подписанных важными чиновниками, и прочих канцелярских атрибутов, торжественно свидетельствующих о духовной смерти. Мы еще пока живы. Поэтому и действуем как живые – неформально и не за деньги, – ответил Геннадий, вставая из-за стола. – Детей, – он кивнул на Свету, внимательно слушающую их, – можно, конечно, отправить в интернаты, детские дома, их грязные семьи и школы, где всем на них наплевать. Сделать их вновь изгоями можно. Но… Какой в этом смысл? Они тут же из этого ада сбегут. Сбегут, чтобы вновь найти нас. Пищу – духовную и физическую – они привыкли получать из наших рук. И всякую отраву они уже просто не примут. К хорошему привыкаешь фантастически быстро.
– Хорошо, – согласилась она, – я сделаю все, что смогу.
Пока она, священник и Света одевались, Геннадий подогнал Волгу к подъезду. Вероника думала, что отец Василий сядет рядом с Геннадием, но они сели все втроем на заднее сиденье: отец Василий – за водителем, а Света – между священником и Вероникой.
Минут через двадцать они выехали на Фонтанку, по которой доехали до Лермонтовского проспекта. Свернув на проспект, они поехали к Балтийскому вокзалу. Здесь, на Обводном канале, им махнул рукой какой-то парень в длинном черном пальто. Геннадий притормозил и незнакомец приблизился. И лишь когда он открыл дверцу машины, Вероника удивилась, что сразу его не узнала. Это был Александр. Тот самый неистовый спорщик, который пытался загонять в угол священника.
– Приветствую всех, кого сегодня не видел, – сказал бодро Александр, усаживаясь рядом с Геной. Он кивнул всем сзади сидящим. И Веронике вновь показалось, по его мимолетному взгляду, что ее общество великому спорщику не слишком приятно. Это было странно. Привыкшая к своей неотразимости, красивая женщина не могла понять, чем вызвана неприязнь. Впрочем, в этой компании странным было все, к чему привыкнуть было непросто.
– Ну что, Александр, не соблаговолишь ли ты часом совершить благотворительный акт? – высокопарно, и почти смеясь, сказал Геннадий, нажимая на педаль газа.
– Во имя чего это, сударь, скажите на милость? – поддержал его шутливый тон Александр.
– Во имя России, – откликнулся священник совершенно серьезно.
– Служить Родине – привилегия, а не обязанность, – добавил Геннадий.
– Давайте-ка без патетики, – ответил неистовый Александр, – честного русского человека тошнит от всяких там транспарантов и лозунгов. Теоретической физикой уж года два не занимаюсь, но банальные вещи еще не забыл. Чем смогу, помогу. Но учтите, – обернулся он к отцу Василию, – церковные идеи я рекламировать детям не буду.
– Да чем вам священник не угодил? – возмутилась поднабравшаяся смелости Вероника. Она чувствовала, что тот смотрит на нее свысока, как на корову, вошедшую в филармонию, и на этот раз решила спуска ему не давать.
– Саша так долго ищет истину, что попы на тропинках его исканий ему уже успели надоесть как горькая редька, – засмеялся Геннадий.
– Свежую редьку сейчас в Питере найти не так-то просто. А ему надоела, понимаешь ли, – продолжила она с толикой сарказма.
– А я бы сейчас салатик из нее съел. И с каким удовольствием! – отозвался Геннадий, улыбнувшись молчащему Александру.
Геннадий повернул автомобиль с Обводного канала на Маршала Говорова. А Александр, повернув к ней голову, тихо промолвил:
– Терпеть не могу попов и красоток. Одни – как гвоздь в сапоге, вторые – как кость в глотке.
– Ну вот, враги Истины наконец-таки выявлены, все – как на ладони, и все благодаря нашему прозорливому Саше, – вставил свое шутливое словцо Геннадий. – Женщины чем вас, сеньор, не устраивают?
И хотя это было сказано с юмором, шутливый тон эксперт по свободе решил не поддерживать. Полуобернувшись к заднему сиденью, суровый критик официальных религий ответил:
– В каком бы святом месте женщина не появилась, она тут же пытается свить себе семейное гнездышко. Строит из себя недотрогу и ревностную поклонницу того или иного Иисуса, но на деле же Брахман ей по барабану. Эх, – воскликнул он с горечью, – сколько уже искателей на женщинах погорело! Не счесть! А ведь Бога поначалу искали во всю прыть, на всю катушку. И тут вдруг – хлоп! – стукнул он себя кулаком по колену, – стройные ножки, облегающие сапожки, и они уже бьются, словно таракан в паутине, в смертельно любовных объятиях дамы своего сердца. Хоть ты крест на погосте авансом заказывай. Ведь битва уже идет не за познание Нагуаля, а за распашонки, пеленки и элементарное психическое выживание. Жалкое зрелище. Живем словно на острове погибших кораблей, мчавшихся когда-то к зениту. Женщина – это саргассы.
Вероника вспомнила шутливо письмо к Богу, и удивилась: смысл его речи был тот же, только на этот раз – без тени юмора.
– Мне даже шалавы более по душе. Те хотя бы говорят честно: хотим наслаждаться. А такие как вы, закатив глазки, лепечут: хотим в поднебесные выси. Но на деле вас хлебом не корми, дай миндальничать с крутыми высокопарными мужиками. Что за напасть эти красивые женщины! Сплошная холера!
– Полегче, дружок, – обратился к Александру Геннадий, – ты так свирепо смотришь на Веронику, будто она лишила тебя девственности, а потом посадила под замок, выбросив ключ в форточку. Вероника, – сказал он, бросив мимолетный взгляд на заднее сиденье, – успокой парня: выдай ему на-гора – какие у тебя на счет него планы. Ты его закабалять собираешься? Только не томи, откровенничай, иначе Саша скоро караул закричит от подкравшегося потенциального рабства.
Все засмеялись, даже Александр. Из чего Вероника заключила, что чувство юмора ему не чуждо. И он это тут же подтвердил, обратившись к маленькой Свете.
– Ну-ка, крошка, удружи: разоблачи подругу. Какие у нее планы? Я тебе совсем доверяю, в таком возрасте люди вообще лгать не умеют. Это – наше достояние – взрослых. Поэтому говори: сколько мне еще жить на свободе?
Робко посмотрев на Веронику, Света прошептала:
– Не знаю.
– Зато я знаю: закабалю при первом же случае, – решительно добавила Вероника, – чтобы сунуть в рот кляп и намордник – дабы не хамил людям, имеющим сан. А разговаривать разрешу исключительно о погоде, – закончила она свою стервозную реплику.
– Вот и вся женская любовь, – сказал Александр ехидно, – зато – честно. Уважаю. Впрочем, – добавил он, усмехнувшись, – ваша честность – моя заслуга. Стоит кольнуть кого-либо шилом в зад, как твой оппонент моментально теряет флер импозантности, и начинает говорить только правду, как самый настоящий святой.
– Что плохого, что люди ищут любовь? – перешла на серьезный тон Вероника. – Разве их вина, что она испаряется? Это – взаимная трагедия, а вы одну лишь женщину хотите крайней сделать.
– Да не любовь человек ищет все эти тысячелетия! Нет! – возразил он экспансивно, резко к ней повернувшись. – Он ищет свое представление о любви – свою персональную сказку.
– Пусть сказку, пусть! Если же ее вообще не искать, тогда хоть с головой в омут. Отобрать у кого-то мечту намного хуже, чем лишить его куска хлеба.
– Мечта – это наркотик. Я от него отказываюсь сознательно, поэтому готов к любой абстиненции. А вы – нет. Вы просто отравлены банальным сентиментальным вздором. Вы говорите о любви, но что вы в ней понимаете, если Истину никогда не искали? Что? Ваши женские мысли – это энциклопедия всяческой чуши.
Возражать Вероника не стала. Доказывать, что она умнее всех, сейчас было бы действительно глупо. Она печально взглянула в окно, за ним уже проносился проспект Маршала Жукова. По нему шли обычные люди, такие же, возможно, несчастные, как и она, обыкновенная учительница рисования.
– Пойми, красивая сказка всем хороша, абсолютно всем, за исключением одного сволочного качества – она рано или поздно заканчивается. И тогда мечтатель больно стукается лицом о холодную кирпичную стену реальности. Истина – это не пуховой матрац. Как сказал Александр Грин: «Действительность страшнее самого ужасного фантастического романа». А мы с тобой, Вероника, живем в реальности! – воскликнул он обреченно. – А в реальности сказок со счастливым концом не бывает. Это – не фантастическая басня. Это – наша чудовищная жизнь, бурлящая в мегатоннах серости, глупости и эгоизма. Во всей этой навозной жиже. Здесь каждый твой шаг может оказаться последним. И каждый поступок – роковым. Это, – он обвел вокруг себя руками, – не Голливуд, это – наше проклятое бытие, наша гнусная доля. А ты живешь так, будто Бог приготовил тебе на каждом углу мешок сладких конфет, а за каждым поворотом – пирожное.
– Так женщина ль в том виновна?
Он снова обернулся к ней и тихо с улыбкой промолвил:
– Виновного искать – дело неблагодарное. Но если бы Бог сделал меня вселенским прокурором, я бы отхлестал лозовой хворостиной по голой заднице всех писак и кинорежиссеров, сформировавших ложное представление о любви. Это ж надо, каждый бумагомаратель считает своим долгом высказаться о сокровенном, в чем он ни грамма не смыслит. Каждый баран мнит себя гением, переполняя ваши женские головки сладкой любовной трескотней и блевотиной. Он Бога не нашел, но его хлебом не корми, дай побалагурить о возвышенных чувствах. Взял бы лозу – и по жопе!
Не успел Саша закончить свою искрометную речь, как Геннадий уже тормозил около продуктового магазина.
– Вы тут пофилософствуйте, – обратился он к Веронике, – а нам с отцом Василием надо заглянуть в магазин. Нехорошо появляться перед детьми без подарков.
Вероника молчала, а Саша уже остановиться не мог, его несло, словно лист ураганом.
– Щелкни кнопкой телевизора и моментом узришь: все ищут любовь в этом ящике. Поголовно! На Бога им, в общем и в целом, начхать, а вот любовь подавай на тарелочке. Хоть жизнь денно и нощно доказывает: ищешь любовь, а найдешь лишь секс да ненависть. Но ослов это ничему не учит. Куда ни плюнь, везде «лямура» искатели.
– Да не смотрю я сейчас телевизор, не до него.
– И хорошо, – добавил он удовлетворенно, – а то бросишь медитацию и пойдешь искать любовь с кем ни попадя.
Вначале она хотела навести о себе ясность, ради поднятия личного рейтинга. Но потом передумала, о своих духовных трудах не стоило отчитываться перед этим красивым агрессором.
А Александр, что-то вспомнив, добавил:
– Недавно попалась мне под руку пачка стихов. Дай-ка вспомнить одно, – сказал он, щелкнув пальцами, – вот, – он потер пальцами по лбу, – кажется, не забыл:

С микрофонами в руках респектабельные стервы
Травят, режут на куски, вновь сжигая чьи-то нервы.

Длинных ног кромешный лес зазывает в свою чащу
Где Приап диктует жизнь, говоря, что он всех слаще.

Лишь одна крутая страсть у владелец ножек длинных:
Петь о том, чего не знают – о любви живой, старинной.

Любят их, ложа на спину, вскинув кверху каблучки,
И меняются мужчинки, словно обувь – башмачки.

Эх, эстрада, сука славы, и забытая гармонь…
Ты разносишь над Россией первобытных леших вонь.

Веронику эти слова покоробили. «Неужели это Максим? – подумала она почти с ужасом. – Неужто этот славный парень накропать такое способен?» Порыв неистового максимализма, требовавший от простых смертных непомерной святости, был ей чужд и противен. Истинные святые, на которых так был похож отец Василий, никого не клеймили, не осуждали и не позорили. Нежность и доброта были для нее синонимом святости, а не эти громогласные вопли. Такой вербальный погром был свойственен только детям.
«А разве все мы не дети? – тут же решила она. – Кто из нас не ребенок?» Она понимала, что все эти люди стояли лишь на подступах к истине. И никто из них не выражает ее в полном объеме. Судьба бросила ее в лоно искателей, таких устремленных, отчаянных и непохожих друг на друга людей. Они варились в котле алхимических трансформаций, и этот процесс становления был далек от финала. Поэтому она вляпалась в клубок кипящих противоречий, в эпицентр идейной войны, где ядовитые философские змеи сплетались в неразрывном единстве с белокрылыми ангелами возвышенных устремлений. И отделить змей от ангелов не может не только она, маленькая девочка Вероника, но и самым могучим, самым мудрым людям, которые только есть на планете, такое вряд ли по силам.
И все ж таки она была благодарна судьбе, что оказалась именно среди них – ищущих Бесконечность или, как они ее называли, Свободу. Только теперь она понимала, что ради этого стоило многим пожертвовать. И семейная катастрофа, благодаря которой она здесь оказалась, показалась ей не слишком уж и большим взносом. Мысль, что она могла никогда их не встретить, ее ужаснула. Даже этот неистовый Александр, со своей свинской манерой общения, был ей чем-то дорог. Даже если бы она встретила только отца Василия, можно было бы считать, что жизнь удалась, что она была ненапрасной. Она бы с радостью стала простой православной женщиной, православной до мозга костей. Ибо не любить священника никому не по силам. Но… ее сердце принадлежало Андрею, самому таинственному человеку, который не торопился выражать свои мысли. А он был таинственен и недоступен, словно архангел. И что с этим делать, не знала не только она, но и, как ей казалось, было неведомо и самому Господу Богу…
– Да разве они виноваты, вся эта неоперенная молодежь? – попыталась оправдать она массовую культуру, прекратив размышления. – Все хотят быть счастливыми. Все. Только, вот беда, рецепт счастья им дать некому. А вы так, походя, бьете их ниже пояса, безжалостно хлещете жестокими фразами. Вы ищете Истину и ее сладкий нектар, поливая притом всех своим ядом. Разве так можно?
На середине этой печальной реплики к машине приблизились Гена, священник и Света, с довольством несущая в большом пакете персональный подарок.
– Кому это рецепт счастья не попадается? – весело спросил священник, усаживая Светлану и захлопывая за собой дверцу Волги.
– Всем, – ответил вместо Вероники Александр, – и ваши христиане – не исключение. Все стены завесили лампадами и иконками, а счастья – ни в одном глазу. Слава Богу, что Он не сделал меня христианином.
– Неужели вы не верите в Иисуса? – спросила Вероника с укоризной.
– В Иисуса я как раз верю, а вот в его церковь – ни капли.
– За что ж вы так христианство презираете? – обратился к нему отец Василий.
– За непоследовательность и убогость, – ответил великий спорщик, – за лицемерие и за хитрость, которую оно мудростью называет. Из-за недостатка мозгов, – пояснил он веским тоном.
– Отец Василий, – обратилась к священнику Вероника, обеспокоенная тем, что теперь их перебранку вынужден слушать ребенок, – как вы можете доверить детским ушам эти речи? Мы – ладно, всего повидали. Но это же дети! Давайте путешествовать молча.
Положив в свои ладони маленькую длань девочки, она с надеждой взглянула на священника.
– Успокойтесь, Вероника, – спокойно промолвил священник, – эти дети видели побольше вашего. Их словами не извратишь. Не боюсь же я из-за одной веской причины: воспитывают не слова, воспитывают поступки. А Александр пока непотребства не вытворяет. Только крамольные речи. Молод, прыток, горяч. А то как же? Он ведь не статуя Аполлона, живой человек как-никак. Вы не бойтесь, – успокоительно сказал он, нежно прикоснувшись к ее руке, – дети слушают сердцем, а не умами. А по поводу церкви скажу: да, несовершенна. Согласен. Но что вы можете предложить ей взамен? – вопрошал он, обратившись к Александру. – Только другую церковь, называйте ее как угодно. Хоть горшком. Но будет ли она лучше, вот вопрос?
Доброжелательность священника ее поразила. На его месте она просто вышвырнула бы спорщика из машины, не позволив приблизиться к детям даже на пушечный выстрел.
– Александр, – обратилась она язвительно к сидевшему впереди нее парню, – если попы вам так надоели, почему вы якшаетесь с отцом Василием? Дорог на свете много, а попов на них – мало. Идите там, где их нет, если ваше счастье вне церкви.
– Да какой же он поп, Вероника, помилуйте! – отозвался Александр. – Он – самый настоящий священник. В противном случае, стал бы я с ним серьезно общаться. Он – священник, которого я уже давно мечтал встретить, – закончил он, пролив бальзам на ее сердце.
Таких комплиментов от Саши не ожидал никто. Но Вероника не успокаивалась:
– Но другие-то в чем перед вами повинны?
Разговаривать только с ней Александр не был настроен. Чувствовалось, что, обращаясь к Веронике, он делает ей одолжение. В его глазах она была некой сентиментальной барышней, севшей не в свои сани. Поэтому спорщик чувствовал себя профессором, которого начальство наказывает – вынуждает преподавать в первом классе. И все ж таки Вероника была неким катализатором, который спровоцировал-таки его на диалог.
Александр некоторое время молчал, а потом нехотя вымолвил:
– Благодаря церковным столпам истинной веры мы уж дожили до какого-то густого теологического тумана, религиозной неразберихи и торжества мистических сплетен. Кто есмь православный? Кто есть язычник? Не на бумаге, в натуре. А Бог весть кто. Может, ярые язычники сейчас ближе к Иисусу Христу, чем профессоры богословия, дубасящие друг друга по головам своими увесистыми вербальными дубинками. Язычники ищут Бога, им некогда вступать в словопрения. Это профессорам богословия хочется порезвиться, доказывая всему миру, до какой степени они правильные и канонические – как телефонные будки. И пока господа епископы истово обличают друг друга в ереси, вгрызаясь друг другу в глотки, безмолвные еретики прорываются в небо, усердно занимаясь той или иной йогой.
– Да разве есть на земле такая церковь, в которой не было бы схизмы? – возразил священник. – Обличать, Александр, легко. А вот усердствовать в милосердии – трудно.
– Но разве ваши слова – не туман? Это же тоже абстракция, обобщение, – добавила Вероника прокурорским обвинительным тоном.
– Видит Бог, не хотел я сегодня копать слишком уж глубоко – до душевного перегноя, ох как я этого не хотел, но вы меня вынуждаете, – выдавил из себя Александр. – Теперь не обижайтесь, – процедил он решительно. – Не буду пересказывать историю церкви. Смердит от нее так, что лучше родиться безграмотным. Глянем лучше в недалекие дали – в сталинизм. Нашелся там хоть один единственный поп, который бы пришел к «отцу» народов и выпалил: «Что же ты делаешь, сволочь, с русским народом?!» Даже среди древних евреев заступники были. Амос, Илия, Нафан и Ахия не побоялись ни смерти, ни осуждения, бросая гневные речи в адрес прогнивших царей Израиля. А тут – гигантская церковь, чернецов и священников – видимо-невидимо, и не одного мужественного монаха, не побоявшегося сказать правду тирану прямо в лицо, а не где-то на кухне. Пришел бы какой священник к Сталину – все равно помирать, так уж лучше с музыкой или пользой – и рявкнул: «Прекрати террор! В противном случае – прокляну!!!». Это, конечно же, самоубийство, но какое! Да и Сталин вряд ли бы испугался. Но даже если бы этот безумный поступок сохранил жизнь одному единственному человеку, уже стоило бы его сделать. Но, увы! Одни лизоблюды… Вся власть от Бога, понимаешь ли… Ветхозаветные иудейские пророки плевали в лицо похотливым царям, не боясь за свою шкуру. А тут – ни одного. Стыд и срам!
Он развернулся, посмотрел в глаза молчащему священнику, и так же безжалостно продолжил:
– Зато теперь все смелые, как на подбор. Стоит какому-либо безобидному еретику или магу высказать вслух пару нестандартных идей, как вы тут же начинаете поливать его грязью, грозя православной анафемой. А русских тиранов, хоть одного, вы анафеме предали? Или она припасена только для беззащитных сектантов? Тут прыти и смелости хоть отбавляй. Красноречия – целое море. На одного философа пачка Нилусов сразу же находится. А все потому, что у еретика нет ни власти, ни денег. Даже Гарри Поттер стал излюбленным мальчиком для битья в морду. Вот истинный позор, вот они – бревна, корни и сучья в глазу, коих не замечаете. А вы еще спрашиваете, почему не христианин. Стыдно, батюшка, стыдно мне быть среди вас, воцерковленных и правильных, – сказал он, поворачивая взгляд на струящуюся под колеса ленту дороги. – Да и вообще, не к лицу нам исковерканный иудаизм. Мы ведь русские – Арии, как называл нас сам Будда. Поэтому нашей религией должна быть чистота. И – довольно, – сказал он, замолчав.
– Ну вот, – прервал молчание сидящий за баранкой Геннадий, – теперь Саша и иудаизм отлупцует. От его идейного хлыста никому не спастись. Иудейские пророки, порожденные этой религией, молодцы – эталоны духовности, а их религия – хуже некуда. Где же логика?
– Да не наша эта система духовных координат. Не наша. Как вы это не чувствуете? Иудаизм не плох и не хорош. Это – просто чужое. Именно для нас, для Ариев, – пояснил он.
– Чужое, не чужое, какая разница? – вставила своих пять копеек Вероника. Подковав себя за месяц религиозными терминами, она чувствовала себя уверенно и боевито. – Бог – он и в Африке Бог. Причем тут религиозный нацизм?
– Ну вот, дожил-таки братцы, дожил! – вымолвил он, громко цокнув языком. – Даже эта пигалица меня теперь поучает.
«Тоже мне, сопливую пигалицу нашел, – с обидой подумала Вероника, – если заглянуть в паспорт, небось, еще моложе меня окажешься». Но обида в глубину души не ушла. Она понимала, что этот молодой парень намного сильнее ее. Сильнее не только в сфере эрудированности, но и в чем-то еще, чему название дать она не могла. Эта неистовая сила, изливающаяся из него, могла покорить любую из женщин, если б он только хоть чуть-чуть этого возжелал. Но на женщин он смотрел как-то слишком уж трезво, жестко и непримиримо: как на своих персональных врагов. «Странно, – пронеслась в ее голове мысль, – тантризм, который он так восхвалял, зиждется на поклонении женскому началу. А сам женщин за версту не выносит. Непонятно». Но вслух она ничего не сказала.
– Хорошо, – с ноткой обреченности промолвил Саша, – повесь свои нежные ушки на гвоздь и послушай. Иисуса причисляют к роду Давида. Точнее говоря – искусственно пришпиливают. Зачат он, как известно, был Богом, а не каким-то еврейским дядей. Но Давид у евреев, словно у нас царь Александр первый, – эталон святости. Примазать к нему родственничков, значит, дать им пакет славы – авансом. Для евреев семья и род – как для пескаря аквариум, еврей без семьи – все равно, что щука на раскаленном песке – жизни не представляет. Ты можешь себе представить еврея, медитирующего в одиночестве на Кайласе, или среди даосских монахов? – спросил он, усмехнувшись. – Поэтому, для повышения рейтинга, еврею надо примазаться к чему-нибудь импозантному. В данном случае – к роду Давида. Но взгляни повнимательней на царя. Во-первых, многоженец. Но это ладно. Царей хлебом не корми, дай гаремом насладиться. Это – всеобщее бедствие. Но ведь и этого мало, соблазняет чужую жену, Вирсавию, а мужа ее – убивает. Если лучший из евреев способен соблазнить чужую жену, а ее мужа «уконтрапупить», то что тогда говорить обо всех прочих – не лучших. Можно ли хоть на секунду представить себе, чтобы какой-либо Арий, например, Ашока, Чандрагупта Маурья или царь Юдхиштхира, соблазнил замужнюю женщину? Это просто немыслимо! Ибо он – Арий. В те времена в Индии девушка не могла выйти замуж, если к ней, пусть случайно, прикасался какой-то мужчина. Так как считалась нечистой. Она могла выйти только за прикоснувшегося. Культ чистоты в Бхаратаварше был наиважнейшим! Поэтому воровство жен там было просто немыслимо. Как немыслима летающая среди облаков корова. Арии свято блюли культ чистоты, культ порядочности. А псалмами Давида молится весь христианский мир. Бред какой-то! А ведь принадлежать к его роду – уже позор для любого Ария. Слава Богу, что Иисус к этому роду принадлежал только на бумаге.
– Не суди, Александр. Бог дал нам много возможностей и перспектив. Но на веки вечные он отнял у нас только одно право: быть судьей, – горячо воззвал священник. – Кто ты такой, чтобы судить другого человека, которого ты совсем не знаешь?! Кто? Разве Бог дал тебе прозорливость, чтобы понять все нюансы этой великой любви, толкнувшей этого замечательного человека на преступление? Давид – величайший среди людей, ибо его любовь к Богу такова, что нам, простым смертным, такого великого чувства, возможно, никогда не достигнуть! Нет у нас права судить, пойми это, нет и никогда не будет!
– Вы не понимаете, – ответил Александр со страстью, – Давид создал для всей мировой истории прецедент. Лазейку для подобных бесчинств в будущем. В Бхагавад-Гите сказано четко: «Простые люди копируют повадки великих людей. Поэтому, Арджуна, будь праведен». Это мы с вами грамотеи, объевшиеся философией. Но посмотрите на основную массу. Все прочие – обезьяны, копирующие поступки своих правителей. Грубо, знаю, но – правда ведь! Если царю можно прикарманить красивую женщину, то почему мне нельзя? Вот и вся нехитрая логика этих чандалов. Они думают просто: Бог, конечно, слегка осерчает, погрозив пальчиком с облаков, а потом все простит – он ведь добрый. Не так ли? Для него теперь ясно, что красть чужую жену не слишком зазорно. «Любовь – она штука крутая и психотропная», – оправдывает себя подлец.
– Эх, Саша, Саша, к вам подкралось одно из гнусных чудовищ, делящее людей по национальному признаку, а вы словно ослепли, – вмешался в разговор Геннадий, – ну какая после этого может случиться с вами Адвайта, какой тут возможен монизм? Только в духе потемкинских деревень. Вам это надо? Если вы считаете себя лучше евреев, так и благодарите Бога за это, а не унижайте всю нацию.
– Вы меня не пристыдите, в моем сердце – пламень свободы. И пока я сам не почувствую свою неправоту, никому меня меркантильным морализаторством не достать.
Вероника захотела прервать монолог, но вдруг почувствовала на своей руке нежное прикосновение ладони священника, и промолчала.
– Это стыд и позор для славянина, для Ария, исповедовать иудаизм. Глянь вокруг: богов, притом всяческих, просто навалом, – засмеялся Саша, внезапно перескочив с грозного монолога на шутку. – Поклоняйся хоть до потери пульса всем, кто глаз твой порадовал. Так ведь нет, этому тупому дубью Библию подавай. Тысячу лет дрессировали, дрессировали и – выдрессировали! Теперь русский человек о Бхагавад-Гите даже думать не хочет.
– Библия чем вам, скажите на милость, не угодила? – не выдержала Вероника, тут же пожалев о своей реплике. Противник был слишком могуч, и она чувствовала, что просчиталась, зайдя на чужую философскую территорию. Ее знания Библии были такими куцыми, что вести здесь идеологические баталии она не могла.
Саша очень медленно повернулся, глядя с притворной нежностью в ее глаза. Он сейчас напоминал жирного кота, перед которым бегала вкусная серая мышка. Кот не спешил, не дергался, решивши с ней поиграть. Он понимал: бедной мышке ускользнуть теперь от него невозможно. Поэтому лениво отмерял ей своей когтистой лапой пространство для ее потешной и бессмысленной беготни.
– Библия не отвечает на самые простейшие, самые актуальнейшие запросы, милейшая. Даже любопытство свое простой смертный потешить не может, – сказал бесшабашный Александр. – Скажем, до сих пор неизвестно, получил ли Великий Змей по рылу за соблазнение Евы. Или Бог списал ему этот грешок. На него что, закон кармы не распространяется? Что это еще за привилегированная должность – соблазнять достойнейших дам?
– Но вам-то какая разница, наказан он, или нет?
– Понимаешь, любезнейшая моя Вероника, – ухмыльнулся философский котище, – нами, людьми, иногда движет обостренное чувство справедливости, – пояснил он с насмешкой, – поэтому вся страна порой внимательно следит за судами над тем или иным олигархом. Сумеет правовая система дать этой зажравшейся свинье под зад каблуком или же нет. Это не жажда мести. Нет. Это – жажда справедливости. Ибо там, где ее нет, народ теряет веру в самую важную ипостась Бога – его борьбу за Закон. И потерявший такую веру сам берется жить как свинья. Поэтому вопрос поставлен не риторический. Наказан дьявол или же нет? Списал ли по блату Бог ему этот грешок, из-за которого мы здесь так сильно паримся?
Последние фразы он говорил таким серьезным тоном, что Вероника снова не поняла, шутит он или нет. С одной стороны, Александр, как всегда, развлекался. Но с другой стороны, был в чем-то прав. И Вероника почувствовала, что как последняя дура попала впросак. Она втянулась в дискуссию о вещах, о которых не имела ни малейшего представления.
– За что вы так ненавидите священников? – попыталась пожурить его Вероника. – Я впервые в жизни встречаю достойного человека с таким саном. А вы их всех за дурней считаете.
– Хорошо, – лукаво улыбнулся великий спорщик, – так и быть, шепну тебе на ушко по очень большому секрету, чем отличается умный от дурака. Дурак видит во всем происки дьявола, а умный – игру Бога. Глобальная часть христиан просто дурни. Ибо манихейство завладело ими до мозга костей. Хотя спроси их, что это такое, многие будут лишь невнятно мычать. А некоторые даже термин такой первый раз в жизни услышат.
– Но причем тут отец Василий? Разве мы должны судить о религии не по лучшим ее представителям, а по самым убогим?
– Это – исключение, которое лишь подтверждает этот жуткий закон. Было время, я попов вообще терпеть не мог! – воскликнул Александр. – Ну какие из них искатели Истины. Скоморохи, да и только. Приходит такой попик на свое рабочее место, амвон, откукарекает свои псалмы, и стремглав – домой. Разговаривать с ними про Истину, все равно, что министру финансов навязывать благотворительные акции. Сплошное расстройство. Нет ему дела до Бога. Хоть ты сдохни! А Библия? Это же совсем книжка смешная. Евреев – кот наплакал, а свою инкунабулу всему миру навязали! Да какую! Человечество произошло от Адама и Евы, понимаешь ли. А как оно произошло? Вы задумывались когда-нибудь? – спросил он почему-то Веронику, покоробленную очередным воинственным выпадом против священника. – Путем инцеста, вот как! Каину и Авелю Бог ведь не стал творить жен из ребра. Не так ли, отец Василий? Стало быть, они женились на своих сестрах, если не похуже. Вот и вопрос: почему Бог обрек людей на инцест еще в самом начале? За какое-то несчастное яблоко? А не слишком ли круто? Тут ведь человеколюбием и не пахнет. А? И мы должны считать этот бред священным писанием? А мозги тогда Бог зачем нам подарил?
– Но ведь это же аллегория, – попыталась защитить молчащего священника Вероника.
– Аллегория? Повторю еще раз для плохо слышащих: уже сыт по горло тоннами аллегорий! Мне правда-матка нужна! Я хочу знать, как было все на самом деле! А в церкви тебя кормят аллегориями и прибаутками, не спрашивая, нужна тебе такая кислая жвачка или же нет. Может, вас это варево и устраивает, но я хочу питаться не сухим суррогатом Истины, а целостной Истиной, всей, без остатка. А тут: Библия – аллегория, церковь – дитя аллегории, богословие – метафора, за что ни схватись, все виртуальная тень, мертвечина. А где живой Бог? Где источник жизни, которая никогда не прервется?
Он многозначительно промолчал, а потом снова выпалил:
– И что это за символ веры такой, где Бог выступает в роли прародителя одного единственного Сына. Вы что, косвенно намекаете, что наш Бог чем-то похож на импотента? – вопрошал он с сарказмом. – Объясните мне, ради Бога, ну почему, почему у Бога должен быть только один Сын. На кой хрен Ему этот минимализм? У Кришны детей – не сосчитать, а у Иеговы – единственный. Что, потенции не хватило? Логика где? Это Бог должен быть один, а детей у Него может быть видимо-невидимо. Ведь творческие потенции Его бесконечны. Что это за символ веры, где ляпсус лезет на ляпсус? Какой пьяный дьяк его накропал? Да от вашего еврейского «Бога» за версту разит импотенцией!
– А вы уверены, что в вашем роду нет семитов? За эти тысячелетия евреи так гомогенизировались с окружающей средой, что в наше время только чукча не еврей, – выпалила сгоряча Вероника. Что же вы молчите, отец Василий? – обратилась она к священнику за поддержкой. – Я отказываюсь верить, что в Библии нет ничего святого.
– Да оставьте вы в покое неподъемное для человеческого ума, – тихо произнес отец Василий, – скрытый смысл тех или иных текстов. Беда здесь в другом, совершенно в другом. Две тысячи лет назад с евреями произошла катастрофа – они потеряли самое дорогое, что только возможно терять – подарок Всевышнего. Они утратили живого Бога. Это ведь с каждым может случиться, поймите! Возможно, поэтому такие обидчивые. Ибо терять им уже больше нечего. Они нуждаются, Александр, в нашем милосердии и в доброте, в сочувствии и сострадании. А вы бросаете в них свой камень презрения – избиваете хлесткими фразами. Они что, от этого станут добрее? Удержитесь! Вы ведь издеваетесь над поверженными. Это жестоко. Скажу более – отвратительно! – сказал он с печалью и укоризной, впервые строго посмотрев на Александра.
В кабине автомобиля воцарилось молчание. На светлом лице отца Василия Вероника не увидела ни осуждения, ни презрения. Только печаль.
– Лишить себя Иисуса, – вновь тихо продолжил священник, – все равно, что вырвать из собственной груди сердце, чтобы заменить его никелированным насосом на батарейках. Те, кто на это соблазнен, – несчастнейшие люди. Они упали. С кем не бывает?! И топтать лежащего каблуками своих грязных слов – это гнусно. Стыдно, Александр. Придет время, вам от стыда деваться будет некуда. Суд совести – наитягчайший. Каждый человек – бесценен. Каждая нация – священна. Все остальное – от дьявола.
Священник на минуту замолчал, а потом закончил:
– Осуждать легко! Понимаете? Легко! Здесь талант не нужен. Но разве мы пришли сюда, чтобы делать легкие дела?
Веронике очень понравилась речь отца Василия. Ей очень захотелось поддержать этого хорошего человека в непростой идеологической баталии, и она, недолго думая, взяв на вооружение свои куцые знания, смело ринулась в бой:
– Вы говорите о Бхагавад-Гите, о преимуществе индийских Богов, но я открыла комментарии к Ведам и ужаснулась: жрецы изо всех своих сил льстят тому или иному Богу, изо всех сил восхваляя его мнимые или истинные достоинства. Зачем же индийскому Богу все это лицемерие? Зачем? Неужели любимый вами индуизм держится на страхе, лести и лицемерии? Как же это так получается: индийских богов на Небесах – миллионы, просветленных в Индии – не сосчитать, а жизнь у нас всех все равно страшная, исковерканная. Как же так? Куда они там на своих Небесах смотрят, чем они там занимаются?
– В православии по-другому? – ответил он, не оборачиваясь. – Те же тонны восхвалений к Божеству, которое издевается мыслимыми и немыслимыми путями над простым смертным. По-моему, вы стрельнули в молоко, красавица. Вот в этом и весь ужас любой религиозной машины. Она видит Бога в образе самолюбивого восточного хана, жаждущего дифирамбов подневольных лизоблюдов. Я не говорю про элиту – всяких там прозорливцев. Речь о массах. Но если Бог счастлив, самодостаточен, всемогущ и не имеет в себе эгоизма, тогда у простого смертного возникнет вопрос: зачем ему наши бесчисленные поклоны, простирания и заунывные молитвы, которыми наполнена церковь? Почему бы ему не сделать всех счастливыми моментально и сразу – оптом и за шесть секунд? Вот ты, Вероника, если бы была Богом, тебе нужны были бы все эти заунывные песнопения, воспаряющие к тебе из-под церковных куполов? Ты получала бы от этого удовольствие? Лично я – ни на йоту. Но как бы вела себя ты? Неужели ты делала бы счастливыми только тех, кто стучит перед твоей иконой лбом по полу?
– Нет, – сказала она, улыбнувшись, ведь примерить на себя роль Бога ей еще никто не предлагал, – я сделала бы всех счастливыми просто так. И – мгновенно.
Она опасалась, что такой ответ обидит отца Василия, но его реакция была для нее неожиданной.
– Да не восхвалений в свой адрес так жаждет Господь! – прервал молчание священник с радостным ликом. Эта речь Саши его почему-то обрадовала. Одарив всех лучезарной улыбкой, он продолжил: – Не восхвалений, а нашего счастья! Больше всего! Наша радость – Его самая лучшая пища. Но ведет он к этой радости тернистой дорогой. И мы должны ему доверять. Как можно не доверять подателю жизни, защитнику и спасителю? Как можно не доверять тому, чье сердце переполняет любовь к нам, его детям?
– Но восхвалений ведь через край, – пробормотал Александр.
– Сколько ни хвали Бога, – с энтузиазмом ответил священник, – все равно мало! Мало, мало и еще раз мало! Ибо его Красота, Сила и Слава превосходят всяческое представление! И когда-нибудь это великолепие восхитит и сразит нас до самых потаенных глубин нашего разума! Поймите, – сказал он с великим воодушевлением, – Бог – прекрасен и неэгоистичен. Поэтому говорить о его великолепнейших свойствах, означает только одно: говорить правду! А правда – источник жизни вечной. Правда – антагонист лжи – главного оружия дьявола. Но тот, кто говорит правду, рискует собственной жизнью, ибо бросает вызов тьме. Такой рискует жизнью земной, чтобы обрести жизнь в вечности.
– Возможно, вы правы, я Бога не видел, но две тысячи лет назад еще один сын Бога, Сиддхартха, вместо того, чтобы заниматься высокопарной словесностью, прославляющей Небо, взял, да и занялся чем-то более практичным – постижением собственной сути. Просто, конкретно и без суеты.
– Да разве можно представить в стране Достоевского восторжествовавший буддизм? – с изумлением ответил священник. – Русскому человеку как воздух нужно общение. А для некоторых важнее воздуха этот любовный разговор с Богом, ангелами и возвышенными существами. А как вы будете разговаривать с нирваной? В ней можно только утопиться – исчезнуть. Всевышний, наверно, некоторым может это позволить, раз они к этому рвутся. Но, Боже мой, как можно терять ради этого сомнительного предприятия бесценный бриллиант – Того, кто сотворил и нирвану, и все чудеса, которые нас окружают?
– Действительно, – поддержала Вероника священника, – общение – это главное. Какая любовь без обмена чувствами? Как буддисты вообще могут говорить о какой-то любви, если души, по их мнению, не существует, не говоря уже про Бога?
– Нет, дорогие мои, травить буддизм я вам не позволю! – эмоционально отреагировал Александр. – Именно буддизм, а не какая-то другая религия доказывает: Бог – самое справедливое существо во вселенной. И, вдобавок ко всему, не имеющее чувство собственной важности. Это – во-первых, а во-вторых, Он же и самое ужасное, что есть в мире. Если бы не буддизм, приходилось бы в это все верить. А вера – дело дрянное… второсортное…
– Не понимаю, – сказала Вероника.
– Это же так просто! – возмутился Александр ее несообразительности. – Именно благодаря буддизму стало ясно, что нет никакой необходимости многократно лебезить Личному Богу, выкаблучиваться перед Ним, отплясывая реверансы, чтобы спастись. Ибо Богу начхать на наши религиозные побрякушки, поклоны и прочие знаки холуйской признательности. Ему нужно, чтобы мы были людьми, а не свиньями! Через буддизм Бог говорит всем, у кого есть хоть капля разума: чтобы спастись, даже верить в Меня не обязательно. Будьте милосердными, будьте людьми, а не эгоистическими скотами, и Я вас спасу чисто автоматически, Я навсегда избавлю вас от страданий! Такую религию может подарить только Существо воистину великое, начисто лишенное спесивости. А вы, христиане, столько помоев на буддизм выплеснули, по скудоумию, что хоть плачь, а хочешь, смейся. Бога там, понимаете ли, нет. Бога нет, а благодати – навалом. Как же так?
– Нет, подождите, – возразила Вероника, – вы рассуждаете с теистической точки зрения. Но ведь буддисты в Бога не верят. Ваша логика им не подходит.
– В буддизме нет Бога? – изумленно промолвил ее инквизитор. – Это вам Папа Римский сказал? Или тетя Дуся, торгующая на базаре семечками, поведала? Ты не представляешь, как надоели попы-недоумки, муссирующие всякие глупости, которые вы, христиане, потом повторяете как попугаи. Не беспокойся, с Богом в буддизме все о’кей, просто называется он не Саваоф, а Изначальный Будда Самантабхадра. Что переводится как «Вечносовершенный». Но правильнее назвать Самантабхадру во множественном числе: «Вечно благие» – Он и Она – Бог и Богиня. Яб-Юм, если говорить по-тибетски.
Для Вероники это было большой новостью. И она вопросительно посмотрела на священника, ища у него подтверждения. Но ответил Геннадий:
– Слово «Бог» вызывает у буддиста идиосинкразию, поэтому они предпочитают называть его Буддой. Изначальным, разумеется. Ади-Буддой.
– Нет, все это слишком мудрено, – недоумевала Вероника, – не проще ли назвать Бога Богом, а не какой-то там Самантой-Бхадрой? Преимущество перед христианством крайне сомнительное.
– Специалист, – саркастически промолвил Александр с хитрым видом охотника, заманивающего глупую крольчиху в силки. – Верифицируешь истину получше Игнатия Лойолы. Давайте теперь влезем в шкуру буддиста. Поначалу задай себе нехитрый вопрос: почему умного человека привлекает именно буддизм, а не какая-либо религия, возглавляемая Личным Богом? Почему, спрашиваю я? Да потому, – тут же ответил он на свой собственный вопрос, – что сама мысль о том, что все издевательства, которые сыплются на человеческие головы, посылаются неким Высшим Милосердным Существом, абсурдна! Если Бог нас любит, то пусть и поступает соответствующим образом, а не как фашист. Согласитесь. А так что мы имеем: вся история религии, да и не только религии – это история того ли иного ужаса, издевательства и обмана. Ведь даже ребенку понятно: истинно любящий Отец на такие издевательства не способен. А если все же Он нас ненавидит, то пусть об этом Священные Писания заявят честно, а не вырабатывают у нас комплекс благодарного раба, который благодарит Хозяина за то, что тот его периодически избивает. Что это за логика семейного алкаша: тот, кто любит, тот и лупит? Вот вас, Вероника, муж часто бил сапогами по голове? Ведь если не бил, значит, и не любил вовсе! – посмотрел он насмешливо на возмущенную учительницу. – Буддист он потому буддист, что наша проклятая реальность все время доказывает: Бог добрым Дядей не является. Но думать о Нем как о Садисте, Экзекуторе и Подлеце – значит только одно: уничтожить религию в самой ее основе. Это взять большой топор и подрубить ее эмоциональные корни. Ибо религия, не успев начаться, тут же и заканчивается. Кому захочется рваться в царство хоть и высокопоставленного, но все ж таки Садиста? Согласна? – обратился он к Веронике с легкой насмешкой.
Вероника пожала плечами. От этой логики ее мороз пробрал по коже.
– Другое дело – Закон! Лепота! Красота! – продолжал с воодушевлением Александр. – Какие могут быть претензии к Закону? С законов взятки гладки. На законы где сядешь, там и слезешь. Их не уговоришь, с ними не поспоришь. Их, короче говоря, соблюдать нужно. Хотя ни одна ученая собака еще не объяснила, что это, собственно, за законы, которые можно нарушить собственной свободной волей! Попробуй нарушить закон всемирного тяготения или второй закон Ньютона. Не тут то было! А тут, оказывается, можно! Черт те что!
Она задумалась. И ей стало очевидно, что Саша прав. Ведь некоторые законы нарушались человеческим волюнтаризмом, а некоторые, вроде законов Ньютона, нет. Она тут же решила, что законы, которые можно походя нарушить свободной волей, следовало бы назвать каким-то другим термином. Она подумала, что слово «заповедь» подходит больше, но тоже ничего не объясняет. Почему Бог сделал мир таким, что Его истинные заповеди никому не известны. А те, которые сформулированы в священных книгах, у каждого народа свои и, что страшнее всего, противоречат друг другу на практике. Ибо, соблюдая одну из них, человек нарушал какую-то другую. А соблюдать все заповеди одновременно ни у кого не получалось. Но эти вопросы, гнездившиеся у нее в голове, пока были для нее не чем-то актуальным, а некой интеллектуальной бирюлькой, и она их вслух не высказала.
– Таким образом, – продолжал Александр, – идея Закона делает человека более покладистым по отношению к Творцу, ведь над человеком издеваются не Бог, не дьявол, а какие-то там Законы. Человек, понимаете ли, эти долбаные Законы нарушает. Каким-то там Кодексам не соответствует. Вот они, космические кодексы, его, бедного человечишку, того… по голове бутылкой – ляп! Законы – наказывают, а Бог, соответственно, тут ни при чём. Сбоку припека. Такая вот доморощенная теодицея. С полезным для здоровья результатом: никаких плевков в сторону Всевышнего. Красота! – торжественно посмотрел он в сторону священника с легким издевательством. – В этой буддийской космологии с Законом во главе даже Бога можно где-нибудь пристроить. Как ни в чем не повинного Субъекта, наблюдающего за конвульсиями человечества. Ведь это сволочное человечество все время что-нибудь да нарушает. И получает за это, соответственно, по морде. А Бог – ни при чём. Он – хороший… И так как буддист имеет дело с Законами, то и комплексов вины он, слава Богу, ни в кого не внедряет. А это, согласитесь, по нынешним временам не так уж и мало. Это христианство говорит: ты мучаешься потому, что ты – подлая свинья, а Бог из тебя хочет сделать человека. Но буддист воистину миролюбив, ибо наезжать не на кого. Внутри тебя – законы: химические, физические, психические и еще черт знает какие. Снаружи – тоже. Получается что: законы внутри взаимодействуют с законами снаружи, да так, что летят клочки по закоулочкам. Разве виноват человек, что он хочет есть, пить и размножаться? Причем – в комфорте. Нет, конечно! Разве виноват человек, что его желания противоречат желаниям соседа? Да ни в коем разе! Вот и бегут буддисты от этих треклятых законов в свою чертову нирвану! Единственное место, где ни с кем больно лбами стукаться не надо. Чтобы не видеть, не слышать и не дышать этой грязью и какофонией Законов, – утвердительно промолвил он с видом Папы Римского. – Это христианство сеяло веками кровь и междоусобицы, а буддизм все последние века боролся за мир во всем мире. И отрицать их вклад в это благое дело было бы несправедливо. Именно они, не занимаясь демагогией о любви, этот мир и распространяли.
– Выходит, – заметила Вероника, которая никак не могла понять, когда ее собеседник шутит, а когда говорит всерьез, – только буддизм всеми силами тормозил мировую вендетту?
– Именно! – подтвердил Александр. – Месть – это эмоциональная глупость, бессмысленная трата времени и энергии, ибо все вернется на круги своя. Сколько ни мсти, душевного спокойствия так и не стяжаешь. Отсюда вывод – виновных нет! Виновных нет, не было и не будет. Человека можно обвинить только в невежестве. Но даже в этом его обвинить нельзя, ибо корни его невежества зиждутся тоже на каких-то там законах. Законы, таким образом, играют роль прокладки, буфера между неистовым свободолюбием человека и Творцом в теологических системах и объясняют бесперспективность ненависти, невежества и мести в буддизме. Поэтому буддисты и говорят как кот Леопольд: «Ребята, давайте жить дружно!» Познаем, мол, Законы, и это познание сделает нас свободными.
– Но ведь христианство тоже борется за мир, – возразила Вероника, – как может, по-своему. По-моему, вы просто хотите насолить отцу Василию только за то, что он священник, официальное лицо – в чем-то несвободен, не принадлежит к вашей разбитной компании свободных религиозных разгильдяев.
Лучше б она этого не говорила. Ибо засунуть ладошку в пасть льва было бы безопаснее. Она вдруг сообразила, ч