«В детстве я изумлялась, как мои изысканные бабушки могли терпеть такую трудную в общении и чрезмерно экстравагантную даму, как Раневская. Громоздкая, всегда немного нелепая, Фаина Георгиевна разгуливала по нашему участку в комбинации. У нас так было не принято, Любовь Орлова даже к завтраку никогда не спускалась без прически или в халате...» — рассказывает внучатая племянница Любови Орловой Нонна Голикова.

Моя бабушка, Нонна Петровна, была родной сестрой Любови Орловой. И когда Любовь Петровна стала строить себе дачу во Внуково, она и для сестры выхлопотала участок по соседству.  Нонна Петровна хоть и не была актрисой, но в этом блестящем кругу не терялась: изящная зеленоглазая красавица, очень гостеприимная, она всегда накрывала щедрые столы. Все ее салаты украшали настурции — съедобные цветы с нежным привкусом редиса. Друзья Любови Петровны быстро становились друзьями и бабушки тоже и часто оставались на ее даче погостить. 

Бабушка умела не только организовывать праздники, у нее получалось все, за что бы она ни бралась. Она была искусным садоводом и выращивала у себя на участке множество редких растений — Люба из своих бесчисленных поездок привозила ей саженцы.  Однажды Люба привезла откуда-то хосту — низкорастущее декоративное растение с сизыми листьями. Помню, как эту хосту бабушка сажала вдвоем с Раневской вдоль дорожек.

Фаина Георгиевна иногда гостила у нас, бабушка ее селила в отдельно стоявшем маленьком беленьком домике. Там была единственная комната с печкой и веранда. Душ на дворе, из бочки. Но Раневскую быт не волновал. «Я здесь нюхаю розы!» — объясняла она свою любовь к нашей даче. И при этом картинно срывала цветок и подносила к лицу.

Когда у нас гостила Раневская, всегда заходила и соседка по даче акт­риса Театра сатиры Ева Яковлевна Милютина — никогда не забуду ее блистательный чарльстон в спектакле «Клоп» спиной к зрителям, в платье с огромным бантом ниже талии. Как-то они с бабушкой, Раневской, Любовью Петровной и моим отцом сидели на веранде, и хохот у них стоял такой, что меня разобрало любопытство: что там происходит? Я прибежала посмотреть, но на меня лишь замахали руками: «Машенька (это мое домашнее имя), уходи-уходи!» Можно себе представить, что они там себе позволяли!

Кстати, Раневская все-таки не была настолько экстравагантна, как ее теперь пытаются представить в популярных сборниках якобы ее цитат. Да, она могла употребить ненормативную лексику, и очень лихо, но совершенно четко знала, когда это можно, а когда нельзя. Во всяком случае, при Любе, не терпевшей подобных выражений, Фаина вела себя с какой-то подчеркнутой деликатностью. Орлова была ростом чуть ли не по пояс Раневской, но та побаивалась ее строгости. Характер у Фаины был очень сложный, многообразный и неожиданный. И насколько я знаю, когда она устраивала какие-либо эскапады в театре, всегда на выручку звали Орлову. И как бы ни бушевала Фаина, стоило только появиться Любочке, она мгновенно утихала.

Знаю одну историю, случившуюся на гастролях в каком-то сибирском городе. Раньше гастроли столичного театра были событием государственной важности. И на первом спектакле всегда собиралось все начальство города: управление культурой, обком, горком, райком. И вот скоро должен начаться первый спектакль, в нем занята Раневская. А она почему-то невзлюбила какого-то мальчика — театрального администратора. И решила, что сейчас как раз подходящий случай отыграться. За несколько часов до спектакля Раневская заявила, что у нее болит живот и пока ей этот молодой человек не сделает клизму, она на сцену не выйдет. Все знали, что раз она сказала, значит, так и будет. Администратор тоже уперся: мол, он лучше удавится на своем галстуке. 

Весь театр «встал на уши», так как ситуация сложилась практически безвыходная. Тогда пошли за помощью к Любе. Орлова вошла в номер, где бушевала Фаина, и сказала: «Фуфочка, хотите, я сама вам поставлю клизму?» Раневская, как всегда, сразу успокоилась и поехала в театр. Дело в том, что Фаина Георгиевна бесконечно ценила Любовь Петровну за ее талант и доброту, именно Раневской принадлежит фраза: «Сказать, что Любочка добра, — это все равно что сказать про Льва Толстого, что он писатель не без способностей!»

К счастью, мне никогда не доводилось испытывать «прелести» характера Раневской на себе. К нам, детям, она прекрасно относилась, и мы часто с Алешей Щегловым — сыном Ирины Анисимовой-Вульф, которая была режиссером Театра имени Моссовета, где и служили Раневская с Орловой, — просили ее изобразить знаменитую сцену из кинофильма «Весна», где она, после того как скатывается с лестницы, очень смешно вращает глазами, изображая помешательство. Так вот мы просили ее: «Фуфочка, сделай нам глазками!» И она проделывала этот трюк раз за разом.

Фуфочкой мы звали ее за то, что она много курила. Кстати, именно Леша Щеглов придумал это прозвище. А Раневская называла его «эрзац-внук» и любила как родного. Дело в том, что Фаина Георгиевна очень дружила с его бабушкой, Павлой Леонтьевной Вульф. Это была провинциальная звезда, ученица Комиссаржевской, королева чеховского репертуара.И именно Павла Леонтьевна в некрасивой, рыжей, нескладной девочке разглядела будущую гениальную актрису.

Когда семья Раневской в революцию бежала за границу, Фаина отказалась ехать и осталась совсем одна. И тогда ее взяла к себе в семью Павла Леонтьевна. Фаина ее боготворила. 

В Раневской всегда, до самой старости, оставалось что-то от малого ребенка. Как-то мы вдвоем шли с ней от бабушки к Любови Петровне. И вдруг я вижу: на дороге корова. Я была маленькая и очень боялась коров. Но со мной была Фаина Георгиевна, я думала, она меня защитит, ведь она подруга моих бабушек, а во взрослых я привыкла видеть защитников. Но тут Фуфа встает на четвереньки и быстро-быстро ползет к обочине в кусты. Оказывается, она тоже боялась коров. В результате я испугалась даже больше, чем если бы была одна. Я бросилась в кусты вслед за Раневской. Мы обнялись и дрожали, пока корова не прошла мимо и «опасность» не миновала.

Ни одна наша встреча не обходилась без какого-нибудь перла с ее стороны. Однажды, когда Любы уже не было и Александров остался вдовцом , мы с Фаиной Георгиевной поехали во Внуково навестить Григория Васильевича. Александрова мы застали за обедом, среди тарелок перед ним стояло чудо — портативный маленький телевизор для автомобилей, невероятная новинка. 

Надо сказать, Григорий Васильевич очень любил новинки бытовой техники и всегда был первым, кто все это приобретал, благо возможности такие у него имелись. И вот по крошечному телевизору он смотрел новости. Фуфа спрашивает: «Гриша, что это?» — «Ну вот — портативный телевизор, называется «Юность». — «Да? И сколько стоит «Юность»?» — «Двести рублей». — «Я бы за юность дала дороже!» 

Иногда мы с Фуфой виделись и в Москве. Сначала Раневская жила в Старопименовском переулке, потом в высотке на Котельнической набережной, там я никогда не бывала.  Иногда я водила ее гулять — в последние годы Раневской уже тяжело было выходить на улицу одной. 

В последние годы Фаина Георгиевна была очень одинока. И всю свою любовь отдавала собачке по кличке Мальчик — это был беспородный пес, которого она подобрала на улице. Сама она с ним не справлялась — Раневская и о себе-то с трудом могла позаботиться. И Мальчик всегда имел нянек, которые периодически менялись. На мой взгляд, это была отвратительная собака. Просто у Мальчика был дурной характер. Пока ты молчишь — и он молчит, но стоит тебе заговорить, как пес начинает истерически лаять. Как-то раз, когда я уже работала на радио и у меня была собственная ежемесячная программа, мне надо было сделать с Фаиной интервью — по поводу Любови Орловой, к юбилею.

Мы приехали к Раневской с аппаратурой — а тут собака не дает даже рта открыть. Я спросила: «Что же делать? Как быть?» На что Фуфа задумчиво произнесла: «О-о-о, моя собака живет как Сара Бернар, это я живу как сенбернар». Кое-как в итоге Мальчика заткнули. Была еще одна знаменитая история на записи того интервью. Фаина, рассказывая о таланте Орловой, который она ценила весьма высоко, произнесла слово феномен с ударением на последнем слоге. И я поправила ее: «Фуфочка, по недавно утвержденной норме правильно делать ударение на «О». Надо перезаписать». Я была с оператором, который записывал все на огромный магнитофон, в те годы диктофонов еще не было. «Включай, деточка, — сказала ему Фаина и произнесла: — ФеномЕн, феномЕн и еще раз феномЕн, а кому нужен фенОмен — пусть идет в жопу!» Эту запись я принесла в редакцию, в кулуарах она имела огромный успех: все хохотали, слушали и переслушивали.

Я уже упоминала, что у Фаины Георгиевны стены были увешаны фотографиями. Там покупные открытки с умильными собачками перемежались с фотопортретами знаменитейших современников. На всех — дарственные надписи: Ахматовой, Качалова, Шостаковича, Твардовского... На первый взгляд выглядело как странная мешанина. Но если присмотреться, то можно было уловить некоторое сходство между людьми и соседствующими с ними собаками. 

В этом была очень тонкая ирония, характерная для Раневской. Помню, меня еще потрясло, что среди портретов признанных корифеев встречались и фотографии молодых артистов, например Владимира Высоцкого. А ведь Раневской шел уже девятый десяток. Спрашиваю: «Фуфочка, откуда у вас тут Высоцкий?» Она объяснила: «Мальчик приходил ко мне обедать. Пришел в три часа дня, а ушел в три часа ночи». И я подумала, что действительно талантливый человек воспринимает чужой талант по другим законам. Им было о чем поговорить!

Интересна и история знакомства Раневской с Еленой Камбуровой. Фаина Георгиевна однажды услышала по радио молодую певицу, и ей так понравились голос и манера исполнения, что она написала благодарственное письмо в редакцию. Это, конечно, поразительно: такое умение ценить чужой талант! При всей экстравагантности и задиристости характера Раневская была удивительно добрым и благородным человеком. Недаром мои бабушки ее так любили, а Орлова шутя называла «мой Фей».

 https://7days.ru/