В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил да проживал царь-государь. И было у него три сына. Старший сын – умница. Ещё, как говорится, пешком под стол захаживал, ещё поперёк лавки, при порке, если случалось, бывало, распластывался, а счёт до ста, уже, как свои пять пальцев назубок твердил.

Средний парнишка-умелец, руки золотые. С пелёнок, можно сказать, и швец он, и, как водится, жнец. А вот на дуде, не игрец вышел. Медведь-то средненькому в колыбели ещё на ухо-то наступил. Да и не наступил – всеми четырьмя лапами, можно сказать, по ушам прошёлся!

А вот игрец-то, как раз, оказался младший. А тот, мало, что на дуде – и на гармониях, и на балалайках, и свист-то художественный – прям соловей! И на ложках, будто дятел по сухостою в лесу. И певец-то он, и плясун, и под гусли балагур-сказитель (рэпер по-нонешнему). В общем, во всём царстве-государстве, хоть днём с огнём, хоть по самым пыльным углам-сусекам факелами свети, только зря смолы нажгёшь – он один первый на всех праздниках и гулянках, и даже между красных дат в календаре, заводила.
 


И вот спозаранку, бывалоча, старший – в архив, аль в библиотеку дворцовую. Порты на лавках казённых над книжками-мемуарами протирать с усердием. Средний – в кузню, аль в лабораторию. Плуг с бороной к ковру-самолёту приклёпывать. Аль, метлу, Бабкину-ёжкину в швабру-смётку самоуборочную перепрограммировать. Метёлку-то эту у старушки мытари царские изъяли. За недоимки коммунальные из избушки-на-курьих-ножках, так сказать, вынесли. А младшенький слюньки по наволочке накрахмаленной распустит, и снами разноцветными любуется! А всё потому, что вечером-то у отпрысков государевых, всё, как говорится, ровным счётом на сто восемьдесят наоборот. Старший со средним молитву перед образами прогундосят усталые, да и по опочивальням – до утра мышей храпом распугивать. А младшенький до свету за дворцовой околицей на гармонике, да на балалайке наяривает. Ну, прям человек-оркестр! А вокруг парни, да девки – камаринские всякие выплясывают, частушками непотребными перебрасываются, а то и хуже того – в хороводах в обнимку лобызаются.

Всяко царь огольца своего к трудовой, так сказать, дисциплине, и к производственной, можно сказать, деятельности приваживал. И стращал, и в довольно крепких, случалось, выражениях. И сапожищами венценосными по паркету ореховому на него топотал. И кулак монархический оболтусу своему в носопырку нюхать подсовывал. Даже скипетром державным по столешнице яхонтовой от безысходности педагогической, бывалоча, дубасил.

Да так, что чуть не расколотил её, пару раз, драгоценную вдребезги. Даже на горох в палатах царских на позор посланникам иноземным, да ходокам из губер

ний танцора своего выставлял – на совесть давил. Ну, не гоже, что у самодержца неслух такой воспитывается! Раз, уж так сильно осерчал – в гауптвахту наследника заточил. Так тот и там – ансамбль песни и пляски из штрафников царской армии сварганил. Под аккомпонимент мисок оловянных коллектив выступал. С физиями, сажей от окурков размалёванными. Охрана со всех постов хохотать сбегалась. Десять суток – полный аншлаг! Освободили его, так вся тюрьма по нему не то, что плакала – рыдала!
Ну не выдержал царь. Ну, думает, родненький, я ж тебя всё ж таки проучу. Башка-то твоя садовая и не захочет, а сама собой поневоле до макушки умом-то разумом наполнится.
 

Снарядил он обоз с боярами, да дворянами. Тулупы овчинные подданным своим путешествующим выдал – дело было в мороз. Сам в передние сани под дохой медвежьей устроился, мальца своего рядышком усадил. И наручнички-то на запястьях его беленьких, на всякий пожарный, защёлкнул. Чтоб не сбёг. И цепочкой кованой к оглобельке-то пристегнул. А вознице велел прямо на север путь править. Днём, чтоб солнце ему в оковерх малахая, для быстрой езды на затылок лихо заломленного, светило. А утром и вечером на Полярную звезду головной жеребец морду свою по приказу царскому должен был ровно держать, ни на каких кобылиц у дороги не заглядываясь.
Быстро сказка сказывается, да не скоро, как говорится, дело получается. Ехали они, ехали – горки, да ямки, долы, да холмики, ручейки с речушками, поля с перелесками, ну и выскочили, в конце концов, из последней на своём пути чахленькой рощицы на белый простор. А конкретно – в тундру. 

А в тундре-то плохо. В тундре-то не то, что в наших краях – оттепель глобальная и об тайфунах с катаклизмами отродясь никто из старожилов слыхом не слыхивал. В тундре-то сурово всё – ёлок нет, сосёнок тоже, берёзки, хотя бы даже и кривенькие, карельские над полярными сугробами не возвышаются. От вьюги, выходит, укрыться-спрятаться негде, и под тулупы двору царскому, поддувает, сквозит, значит, со всех сторон. Глядят опричники-то, в тундру-то понаехавшие – а посредине пространства озеро раскинулось, льдом, значит, с берега до берега перехваченное накрепко.
Ну, и вытащил тогда помазанник-то наш Божий из розвальней пешню свою золочёную, – а он рыбак был заядлый, по зимнему, преимущественно, лову. Сыну недорослю, боярам, да дворянам также пешни, да коловороты, заранее заготовленные, из обоза выдал. И принялись они всем обществом прорубь долбить. А лёд-то на озере толстенный. Тундра, всё ж таки! Долго пыхтели пузаны боярские, но соорудили, в конце концов, отверстие во льду – саженей, эдак, на десять косых в длину, и саженей, эдак, на пять прямых в ширину. Пар от купальни валит – клубами! Будто в родимой сторонке из баньки протопленной, да горячей. Когда на камешки-то раскалённые пяточек-то ковшичков кваску вперемешку с пивком-то для жару поддашь.

Но недосуг, видимо, царю было красотами вечной, как говорится, мерзлоты любоваться. Он в прорубь перстом своим монархическим макнул, и понравился ему градус-то, скорей всего. Потому что пешню свою с алмазными насадками государь в снег воткнул, поклонился подданным сгрудившимся в пояс – не обессудьте, мол – перекрестился, и вежливо так, с почтением к сыну своему ослушнику обращается:
– Ну, младшенький, – говорит, – сымай, – говорит, – всю свою верхнюю одёжу до исподнего. Да и в воду – хочешь головой вперёд, а хочешь ногами, с этого льда крепкого босый сигай.
Ну, а неслух-то, на то он и неслух, чтобы приказам деспотическим противиться. Ни в какую освежиться не желает, изо всех сил своих музыкантских вовсю, как говорится, сопротивляется. Да и то сказать – у натуры-то его впечатлительной и без всяких этих окунаний, от одного, так сказать, лицезрения проруби дымящейся, зубья вдруг очень громко звенеть начали.

– Батюшка, – умоляет, – не губи ты мою жизнь молодецкую такою неприличною казнию. Ну не морж же я тебе какой-нибудь, всё ж таки! И не белый медведь! Ну не полезу я в полынью! Я же царский, так сказать, сын! Благородная кровь! Голубая, можно сказать!
В общем, упёрся парнишка, в прорубь не прыгает, даже поясок на тулупчике для приличия, чтобы хоть капельку папаше венценосному угодить, развязывать не собирается. Уткнулась, как говорится, коса, да в булыжничек.
Делать нечего. Царское слово оно ведь крепкое должно быть – кремень. Перечить самодержцу недопустимо.

Ну и велел тогда монарх боярам, да дворянам сынка своего упёртого скрутить, до порток и рубахи силком его обнажить, вожжи подмышками у него узлом якорным поморским захлестнуть, за руки, за ноги поширьше бедняжку раскачать, да и на счёт три в прорубь швырнуть. И подалее.
 
Забросили, конечно, вельможи отпрыска-то царского в полынью. Им-то как раз очень занятно было олуха-то наследного на счёт три в ледяную купель-то метнуть. Им-то, как раз, крайне любопытно было узнать, какой результат из всей этой государевой затеи получится.
Ну, а какой тут может быть результат? Всё своим чередом пошло – барахтается, значит, царское семя в полынье, орёт громко, – сигналы бедствия, значит, криками и знаками всякими подаёт. И, в общем-то, на помощь окружающих в душе своей твёрдо надеется. Потому что и родитель его, самодержец суровый, да и весь двор его государевый ведает, что плавать-то он пока ещё не научился. Потому что не в отца, рыбака царственного пошёл, а в бабушку по материнской линии. Та тоже, между прочим, по хозяйственным делам не очень была – полы, там, помыть, или рыбу почистить – но плясунья лихая была, и пела громко.
 
Ну, а царь-то наш, папаша любящий, утопающему-то сынку своему то ли помогает на поверхности держаться, а то ли, если поприглядеться, то может показаться, что вроде бы и не очень. За вожжи его, будто дитя малое за помочи, подтянет из прохладной-то бездны к кислороду поближе, в глаза посмотрит с укором, – мол, сам виноват, – ну и ослабит напряжение, и утопит, тогда, значит, отпрыска в ледяной-то воде. То окунёт, то вытащит, то окунёт, то вытащит. А опричникам своим велел кругом полыньи расположиться, и терпящего бедствие, пешнями, да коловоротами – но не остриями, а рукоятками, чтоб без повреждений! – от края-то проруби отпихивать. Если он вдруг сам спасаться начнёт. И на лёд ни с того, ни с сего, вдруг неожиданно выбираться засобирается. Ну, а верноподданные-то его и рады, конечно, с помощью коловоротов перед властителем-то выслужиться. А парень орёт, как, бывалоча, бабанька его по субботам, когда супруг её, дедуля монархический плясунью-то свою вожжами после гулянок в конюшне охаживал. Тоже не простым, значит, голосом гибнущий-то наш причитает, а со слухом – до самых верхних октав тенорком молодецким добирается.
Но чувствуется как-то по крикам утопающего душещипательным, что не так-то всё просто у него там под водой складывается. Не только он злится, оттого что прохладно ему и дыхания не хватает чуток. Будто бы ещё что-то там парнишке под водой страсть, как не нравится. Вроде бы ещё что-то там его в пучине донимает. Как будто бы кто-то таинственный купальщика-то нашего снизу из глубины исподтишка щиплет.
 
Поокунали, в общем, так олуха пока он огурчиков прохладненьких не наглотался вдосталь, да не притих. Ну и вытащили, утопленника бояре да дворяне по команде царской на лёд.
И видят – о, ужас! Вот кошмар-то! Батюшки святы! Вся рубаха-то его, все портки-то цвета ржавчины! И не от ила, не от тины, а от впившихся в белое полотно коричневыми своими клешнями, разбуженных от зимней спячки, и сильно озлобленных от этого раков.

Так вот, кто, значит, снизу-то парня цапал! Вот кто ему бултыхаться-то спокойно не дозволял! Раки, значит, и крупные, как на подбор, получается!

 
А вот теперь, нам придётся немного приостановиться, и от повествования о жизни и приключениях особ коронованной семьи, ненадолго перейти к ракам.

Рассмотреть их некоторые особенности в строении тела, и загадочные странности в поведении отметить, так сказать.
Так вот. В те давние-предавние годы, раки не то, чтобы перелётными были – они и в те времена всё-таки не птицами рождались, летать, как ни крути, и тогда не умели. Но в ту древнюю, седую, можно сказать, старину, раки, подражая пернатым, на зимовку в дальние страны, будто пташки легкокрылые, стайками вплавь, и ползком отправлялись. Однако, строение туловища у раков и тогда было не такое, как у плавающих, скажем, рыб, или, у ползающих, к примеру, змей или даже крокодилов. И вся их рачья, так сказать, неприличность состояла в том, что из той самой точки в окончании туловища, откуда у всякой живности обычно хвост торчит, – с чешуёй, как, например, у щуки, или, с мехом, как, предположим, у лисы, или даже с перьями, как у того же павлина, – у них-то, у раков-то, из этого заднего места, самой матушкой природой для роста украшения предназначенного, шейка росла! Да и сейчас растёт! Раковая шейка! Выя, можно сказать! А головы-то на этой шее-вые и в помине нет! И тогда не было. А голова-то у раков вообще совершенно с противоположной стороны, абсолютно неизвестно на какой части туловища каким-то немыслимым способом крепится.
 

Вот поэтому-то у раков и движение всегда неправильное. А именно – и ползают-то они, и плавают вовсе не так, как все законопослушные представители животного царства, а только задом наперёд.
И вот, бывалоча, по осени посмотрит стайка раков на стайку, к примеру, уток, журавлей, на ласточек-береговушек, на вальдшнепов всяких, встанет мордами, или клювами, или как там у них это называется – в общем, выстроится стайка в направлении на юг – и начинает упорно ползти или плыть. И, естественно, что в результате этого своего упрямого движения, оказывались раки в противоположных от тёплых континентов краях. А именно – в тундре. И именно в том самом озере, в которое отпрыска государева окунали, и к трудовому, так сказать, распорядку приучать пробовали.
 
Младшенького откачали тогда – дыханием рот в рот – боярин один, с бородищей от бровей в делах таких специализировался. Воду лишнюю из него вытряхнули, рукавичкой *censored*нной да снежком тельце синенькое натёрли до красноты, и в конце спасения сбитень кипящий из походного самовара в него влили, с малиной. Как раз ведёрный самоварчик в утопленника-то и поместился – ну тютелька в тютельку вошёл, ну точь-в-точь. В общем, наследник даже не простудился, так – чихнул пару раз. Крепкий оказался парнишка.
 
Но с тех пор, стоит только царю-батюшке ногой притопнуть, только скипетр державный над столешницей яхонтовой занести, только перстом указательным монархическим изобразить: «Я, мол, тебе сейчас покажу, где раки зимуют!» – так сын стремглав мчится все его указания с точностью хронометра импортного швейцарского исполнять безукоризненно.

И, надо сказать, что на пользу хлопчику эта новая его привычка к порядку, пошла. Самодеятельностью царевич всерьёз занялся, кружки всякие начал организовывать, оркестры, труппы создавать. За границу – но только чтоб подальше от озера – с хорами, с танцорами, да с балалаечниками ездить приспособился. Причём, сам пляшет с коллективами, сам играет, сам поёт, – талант! Стадионы собирал! Валюта в казну пошла! Дружки и подружки из околицы его дворцовой с ним, по гастролям путешествуют. Тишина в государстве по ночам. Царь не нарадуется.

Глядя на такой успех, начали бояре, да дворяне неучей своих в тундру возить. Олухам-то, само собой, в смысле нравоучения жутко полезно. А ракам-то каково? Ни сна в озере, ни отдыха. Тащат и тащат недорослей, крики о помощи, бульканье постоянное.

Ну, и отказались раки от своей привычки на зиму местожительство менять. Да и любой бы на их месте такой глупый обычай тоже б переменил. Если б, к примеру, вместо Сочей каждый раз в каком-нибудь Оймяконе оказывался. А там бы ему с дороги ещё и расслабиться не позволяли. Подобрее оседлые раки, по сравнению, так сказать, с перелётными сделались. Уставать меньше стали, на людей с клешнями наперевес с той поры не слыхать, чтоб кидались. Живут в одном месте постоянно, зимуют в норах под крутыми бережками, под камнями да коряжками.
Много воды утекло с того времени. Про царя-воспитателя забыли. Даже от палат каменных государевых одни развалины бурьяном порастают. А вот поговорка: «Я тебе покажу, где раки зимуют!», в народ пошла. Да и полюбилась там – родителям неслухов, в основном. Да так с той поры в педагогике проживать и осталась.

А ВОТ И КНИЖКА  из КОТОРОЙ ЭТА СКАЗКА.

И графические  иллюстрации
Также иллюстрации  художников  иллюстраторов из Интернета..

 

ВОТ ТАК ТО..СКАЗКА ЛОЖЬ , ДА В НЕЙ  НАМЁК..

СПАСИБО.