Русская художница, большую известность получил её юношеский дневник, опубликованный в конце XIX века. С 12 лет и до смерти Мария ведёт на французском языке дневник, ставший впоследствии знаменитым и неоднократно переведённый на многие языки, в том числе и на русский. Дневник проникнут тонким психологизмом, романтической «жаждой славы» и вместе с тем трагическим чувством обречённости. В начале XX века эта книга была очень популярна в России, а самой известной поклонницей творчества и личности Башкирцевой была Марина Цветаева, в молодости переписывавшаяся с матерью Башкирцевой (умершей в 1920-х годах) и посвятившая памяти Башкирцевой свой первый сборник стихов «Вечерний альбом».

Мария Константиновна Башкирцева

Феномен её очарования ещё долго будет вызывать споры и, по видимому, так никогда до конца и не будет познан. Действительно, девушка, почти ничего не успевшая в жизни сделать, взволновала души поэтов и художников. Её обаяние незримо присутствовало в русском «серебряном веке», во французском экзистенциализме, воздействует оно и на современный авангардизм. Это таинственное притяжение искусства, возможно, связано с драмой невыраженности её души при необычайном таланте. Мария Башкирцева оставила потомкам всего лишь юношеский дневник, да несколько картин, да гениальную тоску по несбыточному.
Анастасия Цветаева вспоминала, что в 1910 году они с сестрой «…встретили в гостях художника Леви, и эта встреча нас взволновала: он знал — говорил с ней в Париже — Марию Башкирцеву! Как мы расспрашивали его! Как жадно слушали его рассказ!»
Марина Цветаева долго переписывалась с матерью Башкирцевой, и свою первую книгу стихов «Вечерний альбом» она посвятила Марии:
C той девушкой у тёмного окна
— Виденьем рая в сутолке вокзальной —
Не раз встречалась я в долинах сна.
Но почему она была печальной?
Чего искал прозрачный силуэт?
Быть может ей — и в небе счастья нет?
Для счастья здесь, на земле, Мария имела, кажется, все: знатное происхождение, богатство, красоту, заботливых и блестяще образованных родственников. Правда, спустя два года после свадьбы родители Муси (так её звали в детстве) развелись, что было большой редкостью для тех лет, но девочка воспитывалась в семье деда, поклонника Байрона и англомана, окружённая заботой и дружеским участием.
Болезненность Муси послужила причиной того, что Башкирцевы в 1870 году надолго уехали за границу. Они живут в лучших отелях, нанимают самые дорогие виллы, самые роскошные квартиры, но комфорт кажется Марии, которая уже стала вести свой знаменитый дневник, всего лишь золотой клеткой, где особенно остро чувствуется одиночество человека. Не было ни одного музея, ни одной картины в Европе, которые бы Башкирцева не осмотрела, она живёт в каждодневном общении с искусством, его сила одухотворяет любой порыв юной аристократки.
Дневник Башкирцевой с первых же страниц открывает главное желание, поглощавшее её всю без остатка — стать властительницей мира, добиться того, что выражалось в её исповеди одним словом — "прекрасным, звучным и опьяняющим «La Gloire» (слава). Английский критик Гладстон писал: «С её страстью к искусству могла бы соперничать… только её любовь к явному поклонению. Вечер в театре, хотя она смеялась беспрестанно, был для неё потерянным вечером, потому что в этот вечер она не занималась и её не видели».
В шестнадцать лет достижение цели было связано с прекрасным, редким сопрано Башкирцевой. Однако в судьбе Марии просматривается нечто мистическое, словно какой то заранее предупреждённый рок сопротивляется проявлению её таланта. Как только девушка начинает достигать высоты, её останавливает сила, неподвластная разуму, будто Мария способна была возноситься туда, где непозволительно пребывать человеческому гению. В восемнадцать Башкирцева начинает глохнуть, а в девятнадцать теряет свой уникальный голос.
Но дарования её были блистательны и всесторонни. Языки она усваивала с поразительной лёгкостью, латынь и древнегреческий выучила самостоятельно, память имела уникальную: наизусть знала огромные отрывки из Гомера. Когда читаешь дневник Башкирцевой, то с трудом верится, что перед нами размышления совсем ещё девочки, почти подростка. Способность работать у неё была громадной, притом как будто все окружавшие предметы были пищей для её ума: из за политики она могла лишиться сна.
В конце 1877 года Башкирцева пришла в частную академию рисования, и это увлечение полностью изменило её, стало одержимостью, чуть ли не сумасшествием, завладевшим сознанием: «Я хочу от всего отказаться ради живописи. Надо твёрдо помнить это, и в этом будет вся жизнь». И этот отказ от внешнего мира был настолько решительным и хладнокровным, что Анатоль Франс позже заметил: «Это было одно из тех внезапных превращений, примеры которых мы встречаем в житиях святых».
Многие исследователи сегодня спорят о картинах Башкирцевой; что это — новое слово в искусстве, наивное отражение девического мира, гениальное озарение? К сожалению, в России сохранилось лишь несколько картин, зато во Франции Башкирцева представлена в музее Ниццы и в Люксембургской галерее. Здесь она добилась кратковременной славы: академические медали после выставок, отзывы Золя и Франса, её просьбы о встрече с Мопассаном. Признают, что её творчество созвучно работам Бастьена Лепажа, художника с трагической судьбой, но довольно посредственного. Однако сегодня картины Лепажа лишь экспонаты в музее истории живописи, а полотна Башкирцевой продолжают волновать зрителя. Возможно, потому, что есть в них что то необузданное, тайное, запретное, невысказанное.
Близость смерти Марией ощущалась особенно остро. Её мироощущение напоминает дурное предчувствие перед катастрофой. Собственно, так это и было. В культуру приходило декадентское искусство, в России расцветал терроризм, наступал XX век, век катаклизмов и бурь. По возрасту она могла бы дожить до 1917 года, но по тонкости понимания окружающего она должна была стать только провозвестником, предтечей перемен.
Насколько богатой была её душевная биография, настолько блеклой представляется её фактическое существование. Она так и не познала большой, земной любви, хотя вся её внутренняя организация, казалось, была подготовлена к этому чувству. Правда, был у Башкирцевой один не слишком страстный роман в Италии, но он закончился разочарованием, вся энергия которого была перенесена в живопись, в искусство, в любование собой.
Сложные отношения связывали Башкирцеву с её учителем Лепажем. Французский художник меньше всего походил на Дон Жуана. Он был прост и сдержан, маленький с невнушительной фигурой, молодой человек не мог, конечно, заинтересовать амбициозную, требовательную Башкирцеву. Но она была уже очень больна, чахотка прогрессировала, и встречи с Лепажем становились её единственной отдушиной в борьбе с тяжёлым недугом. Именно в этот период были написаны самые значительные работы Башкирцевой, приобретённые Люксембургским музеем.
Башкирцева, конечно, не любила Лепажа, но он дал ей возможность реализовать её желание о преклонении перед ней, о преданности, о беззаветной любви. Тяжёлая болезнь приковала Лепажа к постели, но и тогда, когда он не мог двигаться, потребность видеть Марию каждый день вынуждала его близких приносить художника в дом Башкирцевых. Он неотлучно находился у постели девушки и в последние предсмертные месяцы. С обёрнутыми подушками ногами, пока не наступала ночь, Лепаж сидел у изголовья Марии. Они почти не говорили, но он не мог уйти и с тоской наблюдал, как умирает любимая женщина.
Образ Башкирцевой последних месяцев вспоминает подробно в предисловии к каталогу её картин известный в своё время критик Франсуа Коппе. Это была девушка небольшого роста, худая, очень красивая, с тяжёлым узлом золотых волос, «источающая обаяние, но производившая впечатление воли, прячущейся за нежностью… Все обличало в этой очаровательной девушке высший ум. Под женской прелестью чувствовалась железная, чисто мужская сила, и невольно приходил на память подарок Улисса юному Ахиллу: меч, скрытый между женскими уборами».
В мастерской гостя удивили многочисленные тома книг: «Они были здесь все на своих родных языках: французы, немцы, русские, англичане, итальянцы, древние римляне и греки. И это вовсе не были книги „библиотечные“, выставленные напоказ, но настоящие, потрёпанные книги, читанные перечитанные, изученные. Платон лежал на столе, раскрытый на нужной странице».
Во время беседы Коппе испытал какую то необъяснимую внутреннюю тревогу, какой то страх, даже предчувствие. При виде этой бледной, страстной девушки ему «представлялся необыкновенный тепличный цветок — прекрасный и ароматный до головокружения, и тайный голос шептал в глубине души слишком многое сразу».
Как бы прощаясь с жизнью, Мария начала писать большое панно «Весна»: молодая женщина, прислонившись к дереву, сидит на траве, закрыв глаза и улыбаясь, словно в сладчайшей грёзе. А вокруг мягкие и светлые блики, нежная зелень, розово белые цветы яблонь и персиковых деревьев, свежие ростки, которые пробиваются повсюду. «И нужно, чтобы слышалось журчание ручья, бегущего у её ног, — как в Гренаде среди фиалок. Понимаете ли вы меня?»
Что осталось от Башкирцевой? Книга в тысячу страниц, разошедшаяся в первые десять лет огромным тиражом по всей Европе… Картины, о которых мало кто может сказать что либо внятное. И осталось самое главное — таинственное воздействие её личности через годы и расстояния. Впечатление от её дневника часто сравнивают с впечатлением от произведений Пруста. Прустовская эпопея об отрезке бытия напоминает дневник вообще, а дневник Марии напоминает — вообще — рассказ об отрезке человеческого бытия. Причём оба автора продвигаются наугад, среди случайностей и непредсказуемых событий, пусть о чём то догадываясь, но до конца всё же не зная своей судьбы.
Некогда Люксембургскую галерею в Париже украшала аллегорическая скульптура «Бессмертие»: молодой гений умирает у ног ангела смерти, в руке которого развернут свиток с перечнем замечательных художников, преждевременно сошедших в могилу. На этом свитке есть русское имя — Мария Башкирцева.