Фрёкен Бок на балконе, заполночь (помнишь, колокол),
зябнет в мятой ночнушке, сама себе шепчет:
"Это от холода, просто от холода,
сейчас станет легче, -
стараясь не содрогнуться,
переваливаясь через перила, -
он улетел, но он обещал вернуться.
Милый".
Старый высохший хрущ на первом,
фронтовик из еврейских русских, уехавших через Вену,
от удара в землю в кустах под окном повернулся нервно,
смазал взглядом мирные стены -
варикозные ноги, от форточки тянет холодом -
мирный город Стокгольм - и такое, какие теперь уж сны...
Может, это гроза собралась - и грохочет над городом,
может, эхо последней войны.
Санитары скорой смеялись незло, в пустой машине
на подстанцию возвращаясь -
труповозку вызвали, разрешили
пять минут на курить и кофе - просто счастье.
Вот ещё бы выспаться вместо кофе - а дед смешной -
показал дорогу, навигатору не поверил, сам, всё сам.
Двор залит был луной.
Дед гладил мёртвую по волосам.
Слёзы плющились, словно пули о стену, о стекло в очках,
бормотал и вскрикивал с сиреною в унисон,
причитал: "Что же вам не живётся, девочка,
хлеба вдоволь, зелёный район"...
...Говорят, что Карлссон под утро, пьяный
прилетел, матерился, стучал и разбил стекло.
А узнав, покончил с собою, вскрылся в ванной -
Ну, бывает. Не повезло.

(с)