Он так её мучит, как будто растит жену.
Он ладит её под себя — под свои пороки,
Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину.
Муштрует, мытарит, холит, даёт уроки.

И вот она приручается — тем верней,
Что мы не можем спокойно смотреть и ропщем.
Она же видит во всём заботу о ней.
Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он так её мучит, дрючит, костит, честит,
Он так её мучит — прицельно, умно, пристрастно,
Он так её мучит, как будто жену растит.
Но он не из тех, кто женится, — это ясно.

Выходит, всё это даром: "Анкор, анкор",
"Ко мне, ко мне," — переливчатый вопль тарзаний,
Скандалы, слёзы, истерики, весь декор,
Приходы, уходы и прочий мильон терзаний.

Так учат кутить обречённых на нищету.
Так учат наследного принца сидеть на троне —
И знают, что завтра трон разнесут в щепу,
Сперва разобравшись с особами царской крови.

Добро бы на нём не клином сошёлся свет
И всё сгодилось с другим, на него похожим;
Но в том-то вся и беда, что похожих нет,
И он её мучит, а мы ничего не можем.

...Но, может быть, вся дрессура идёт к тому,
Чтоб после позора, рёва, срыва, разрыва
Она дорастёт и станет равна ему,
А значит — непобедима, неуязвима?

И всё для того, чтоб отринув соблазн родства,
Давясь слезами, пройдя километры лезвий,
Она до него доросла — и переросла,
И перешагнула, и дальше пошла железной?..

А он останется — треснувшая броня,
Пустой стакан, перевёрнутая страница.
Не так ли и Бог испытывает меня,
Чтоб сделать себе подобным — и устраниться,
Да всё не выходит?..

(с)