Друг моей юности Леша-виолончелист и смолоду был довольно невнятен, а сейчас он вообще псих со справкой, живет на соответствующую пенсию в коммуналке с папой и любит порассуждать о том, как нас всех обманули.

При этом ему не чужды базовые потребности, т.е. он хочет, чтобы его кто-нибудь полюбил, и какая-то скотина проболталась ему, что проще всего это делается через интернет. Компьютера у него нет и быть не может, папа против этого бесовского наваждения, кроме того, папа не одобряет лешиных поползновений в целом. Папа знает, что делает - у Леши имеется сестра, тоже псих со справкой, нашедшая свое счастье во время очередной плановой госпитализации, этого папе хватило. Но Леша не сдается, он нашел кого-то, кто пускает его за компьютер, а дальше стоп, пользоваться этим прибором Леша не умеет.

Меня в свое время этому искусству обучала everlasting_cat , а бестолочь я была феноменальная, и я до сих пор помню, как она умилялась, когда я сцепилась с кем-то в чате, типа ребеночек-то ножками пошел, сам, и почти даже не падает.

Помня об этом, я провела с Лешей два часа, когда он пришел без приглашения и даже без звонка с целью вкусить от мудрости. Мы зарегистрировали его на каком-то сайте знакомств, покопались в поиске и написали 15 писем. Я даже научила его пользоваться правой кнопкой мыши на предмет копировать и вставить, собственно, это все, на что ушли эти два часа.

Теперь он звонит мне в любое время дня и ночи с вопросом "Тут чего-то непонятно ни фига" и хочет приезжать для дальнейших упражнений. А я не хочу этих дальнейших упражнений, я не хочу писать ему анкету, сочинять письма тетенькам, и вообще мне это лень и скучно, и видеть мне его неохота, и, кстати, я себя заранее чувствую виноватой перед тетеньками, и если бы вы видели Лешу, то вы бы меня поняли.

А если вам кажется, что это не продолжение предыдущего поста, то я вам скажу - вы совершенно правы, это его завершение.

У одной женщины случилась любовь, как бы это сказать, вне брака, и любовь довольно устойчивая, как ни странно. Как-то они там устраивались, все как-то устраиваются, но им все было мало, им хотелось хоть иногда вместе ночевать, тем более что дома их обоих не очень-то пасли, и возможность такая была.

Причем ночевать хотелось не за городом во льдах, и не в отелях, где ради чашки кофе надо надевать сапоги и брести в ресторан, а в нормальном теплом человеческом доме, где можно вечером посидеть на кухне за бутылочкой, а утром на той же кухне сварить кофе безо всяких сапог и вообще где все свои.

Женщина напрягла воображение и сообразила, что для этого существуют подруги. Тех подруг, что живут с семьей в двушке, как и тех, что сами в гости не ходят и к себе не зовут, она беспокоить не стала, она стала беспокоить остальных - живущих одиноко и просторно и не боящихся гостей аж из других городов на пару недель. Она их трудолюбиво обзвонила и попросила приюта.

Одна подруга ответила, помявшись, что поощрять адюльтер ей не позволяют принципы и что она скажет батюшке на исповеди.

Вторая подруга никогда не была замужем и вследствие этого изменять мужу считала недопустимым, она открыто возмутилась такой алчности - у нее ни одного, а тут, понимаешь, аж двое, не жирно ли будет.

Третья проронила, что посягать на женатого мужчину преступление, у нее у самой так мужа увели.

Четвертая, пребывающая уже несколько лет в мучительных и неясных отношениях, сказала так - у меня и так все плохо, а я еще должна смотреть на ваши довольные рожи, нет уж, дудки.

Из всего этого женщина сделала вывод, что у нее замечательные, прямодушные и честные подруги, и ей сразу стало тепло на душе.

Когда отношения нелегальные, когда люди совсем одни на этом своем острове - это очень хорошо и весело, это сладкий сон и всякая прочая другая жизнь, и они рады, что от всех убежали и спрятались, пока однажды один из них не исчезает. Не звонит и не берет трубку, и не пишет в ЖЖ, и второй сходит с ума неделю-другую, а потом еще месяц убивается оттого, что его так жестоко бросили, а потом понимает, что это закономерно и всякое такое, и еще пару месяцев возится со своими чувствами по этому поводу. А еще потом этот второй ничего не может с собой поделать и начинает искать информацию о первом где только можно, пробивает его по всем базам, нигде ничего, и он придумывает какую-нибудь легенду и припирается-таки в семью к тому, первому, какие-нибудь документы получить или кто уж что там придумывает. И он, этот безутешный второй, встречается с женой первого, или с мужем, какая разница, и там оказывается, к примеру, что первый полгода назад разбился на машине.

Мы с моим задушевным другом Лодмастером увлекаемся кулинарией. Т.е. вообще-то мы увлекаемся пьянством и сквернословием, а кулинария - это отмазка. В среднем мы осваиваем одно новое блюдо в неделю, больше нам не выпить, здоровье уже не очень.
В этом сезоне на нашей совести уже имеются креветки по-всякому, мидии по провансальски, финский лосось в сливках и баранья нога мелкими кусочками (мы хотели целиком, но она была против).

Сегодня мы впервые открыли духовку. Мы ее даже включили. Вам никому не понять, что такое для меня включить духовку. Про духовку я всю жизнь твердо знала три вещи - 1. это такой шкаф, откуда достают сковородки; 2. если повернуть крантик и засунуть туда голову - умрешь быстро и небольно и 3. если повернуть крантик и зажечь там огонь - весь квартал взлетит на воздух. Эти познания я приобрела генетически, мама мне ничего про духовку не объясняла - она сама хранила в ней сковородки, а во время последнего ремонта выкинула плиту на фиг, поставила себе варочную поверхность, а под ней устроила шкафчик для сковородок, т.е. довела идею духовки до стерильной, дистиллированной безупречности.

Воспользоваться духовкой на предмет что-нибудь запечь Лодмастер меня уговаривал несколько недель. Он был ласков и терпелив, словно склонял восьмиклассницу к минету, и в итоге я сдалась. Кулинарное упражнение было из серии тронуться-остановиться: надо было выложить на противень вниз головой слегка присоленные шампиньоны без ножек, засунуть это дело в 200 градусов, а через 15 минут, когда они наполнятся соком - извлечь обратно и съесть. Все получилось как нельзя лучше, и дом не сгорел, а взыскательный Лодмастер даже обронил, что соли-то можно было и побольше.

Окрыленная этой удачей, я прибежала вечером из школы, закупивши шампиньонов полларька, и встала к плите набивать руку. Рука набилась быстро, т.е. трогалась-останавливалась я почти без ошибок, правда, грибочки выходили какие-то все набекрень, а ведь я их, ей-богу, не лепила. Полчаса спустя я торжественно позвала ребенка на дегустацию. Ребенок отъел кусочек, выпучил глаза и помчался отпиваться водой. Я попробовала - уродцы были пересолены до полной несъедобности.

Видимо, мне еще рано поручать самостоятельные проекты.

Знакомый торгует репликами дорогих часов. Всю жизнь не могла понять, кто их покупает и зачем. Те, для кого это униформа и лычка - у них и знакомые соответствующие, просекут подделку моментально, да и самому опять же в падлу. А те, кто отоваривается в ларьках - для тех и это дороговато.
Оказывается, их покупают, и еще как. Их просто метут, по десять штук зараз. Их носят наготове люди на хороших машинах, чтобы откупаться от гаишников. Типа тебя остановили (встречка там или пьянка, мало ли) и разводят на права, а ты такой - шапку оземь, и часы снимаешь, берите, мол, самое дорогое, вице-губернатор подарил на юбилей. Гаишник радуется, как ребенок, а ты себе уезжаешь, посмеиваясь в кулак.
Хорошая какая мысль, я бы ни за что не додумалась. Надо себе парочку колец таких завести.

Ребенок плачет, что-то у нее там сломалось или потерялось, какая-то важная игрушка, плачет безутешно у себя в комнате, а она бегает утешает, и у самой уже губы дрожат, и смотрит на меня так жалобно, так растерянно, словно я могу одним словом все это разрулить, обеих их утешить, починить сломанное и найти потерянное, а потом, уже вечером, она мне говорит - может, свозим ее завтра куда-нибудь, порадуем, мы так давно никуда не ездили втроем, все вместе, и смотрит робко и чуть в сторону, я знаю, как она при этом смотрит, хоть и не вижу, она говорит это по телефону, говорит мне, обратите внимание, мне, а не мужу, но это ведь хорошо, наверное?
Это же хорошо, наверное, ведь правда?

Вспомнилось вдруг. Три года назад у меня была такая ночь. Там жена уехала на конференцию, что ли, и я простодушно радовалась - сняли охрану, смягчили режим, гуляем, - а там, оказывается, были какие-то сомнения, можно ли. Т.е. я его еще и уговаривала, что можно, что когда еще будет такой случай, что не может же быть, что он не хочет. Потом надо было дома изобразить, что я еду на вечеринку, т.е. пиджачок на голое тело. Было уже темно и шел страшный дождь, и я шла по обочине навстречу движению, пока меня не подобрали.

Отель был все тот же, но в номере было сломано окно, оно не закрывалось, и страшный, страшный холод был всю ночь, и настоящий шторм, и волны подступили вплотную и чуть ли не бились в окно, когда я лежала без сна и даже не плакала, а просто лежала спокойно под своей простыней, а тот, кого я любила, спал ко мне спиной, и тогда я не то чтобы поняла или там осознала -
я просто увидела глазами, до какой степени все это обречено, и всю обратную дорогу я это помнила, а потом, конечно, забыла.

Ну это просто так совпало, конечно.

Ну вот, можете меня поздравить - еще не успели толком поседеть лобок и подмышки, а я уже в общих чертах сообразила, какой мужчина мне нужен. Это все потому что я очень толковая и все жизненные уроки ловлю буквально на лету, с большим опережением графика.

Во-первых, он должен быть хроническим бездельником. Это не обсуждается. Свое время он должен тратить не на всякие глупости, а на мое увеселение, утешение, восхваление и кормление моего внутреннего тамагочи. Времени этого у него должно быть ровно столько, сколько нужно мне, не больше и не меньше. Интеллектуальный ресурс его должен быть абсолютно вакантен, иначе ему нечем будет помнить с точностью до мелочей мое сложное расписание, подробности моей биографии и вкусовые пристрастия. Если он вдруг работает, что нежелательно, работа эта должна быть ему ненавистна, а лучше безразлична, чтобы не отвлекать от главного. Нет, лучше все-таки ненавистна, ему должно быть ненавистно все, кроме меня. Правда, тогда он будет рассказывать, как ему ненавистна работа, а вовсе не то, что положено. Так что пусть все-таки лучше безразлична. Короче, тут я еще не решила.

Где он будет брать деньги, мне совершенно все равно. Денег не должно быть слишком много, чтобы не выпендривался и не воображал о себе, но сколько-то их все же должно быть, чтобы он не расстраивал меня унылым видом и рефлексиями на посторонние темы. Деньги вообще сильно оттягивают на себя внимание, так что пусть эта тема в его жизни в идеале вообще отсутствует. Еще раз повторяю - это не мое дело, как он будет устраиваться.

Болеть он, естественно, не имеет никакого права. Он должен быть всегда бодр и полон энтузиазма, и не вымученного, а самой высокой пробы. Спать ему, кстати, тоже не полагается, его дело - лелеять мой покой.

Настроения у него может быть два, ну, в самом крайнем случае три. Первое и основное - это пьянящее счастье от того, что я есть на свете. Время от времени это счастье может переходить в пронзительный восторг, это я разрешаю. Второе - это счастье не пьянящее, а щемящее, это такая минорная модификация первого варианта (т.е. если в обычном режиме он все время должен лыбиться, как идиот, то в резервном позволительно прослезиться). Третье настроение - ради Сонечки горы сверну и всех замочу, требует визирования с моей стороны. Все три настроения должны точно совпадать с моими в любое время дня и ночи.

Дома у него все должно быть как можно хуже, собственных друзей чтоб ни одного и никаких посторонних занятий. Его жизнь должна начинаться и заканчиваться мной тире ясным солнышком, а все прочее имеет право колебаться в диапазоне от тяжкого кошмара до унылой беспросветности.

Секс должен быть всегда как в первый раз, а лучше - как в последний. Т.е. затмение рассудка, хриплый шепот и полуобморок, и так при малейшей возможности, можно даже в лифте. Все остальное время он должен хрипло дышать и играть желваками от вожделения, будь то за обедом или в сортире. Он вообще не должен думать ни о чем другом, даже когда меняет колесо в машине.

К моральным качествам партнера требования мои самые высокие. Говорить он должен ровно о том, о чем думает, т.е. обо мне. Другие темы даже не рассматриваются. Если в его сознание вдруг вкралась другая тема (например - пожрать бы), она допустима только в качестве прелюдии, дальше полагается вырулить на меня (Сонечка готовит лучше всех; если есть Сонечка - никакой еды не надо и т.д.) и больше уже не отвлекаться.

При этом он должен быть начитан и остроумен, строен и мускулист и по возможности бессмертен.

Когда она родилась, я старалась с ней вообще не расставаться. На ночь она размещалась у меня подмышкой, кроватка - это была дневная тюрьма, это пока мама работает. А спать - это с мамой, я ей и песенки пела, и стихи читала, и вообще спать надо, обняв того, кого любишь.
В два года ей была построена кровать, она поспала в ней две ночи и пришла обратно. Я удивилась. Да, спать надо с тем, кого любишь, никто не спорит, но ведь для этого есть игрушки. Я сама до сорока лет спала обнявшись с плюшевым кроликом, зачем же живых людей-то беспокоить.
В семь лет ей была куплена кровать под потолком, ей понравилось ехать в поезде на верхней полке и она хотела так спать всегда. Она проспала на ней ровно две ночи и пришла обратно, ко мне подмышку. Зайцы не канают, ей нужна настоящая любовь, она не согласна обходиться эрзацами, как я.
Спящий ребенок - это совершенство. Эта круглая головушка, эти разбросанные лапки, это дыхание и эта челочка на лбу, я умру за эту челочку и за эти лапки.
А теперь представьте себе эти лапки в условиях двуспальной кровати, а на той стороне храпит муж, причем храпит оглушительно.
А на этой стороне я и лапки, И лапки эти все больше, и бьют все больнее, когда вольготно раскинутся. Это уже в два года было больно, а теперь дело к девяти, она почти с меня ростом.

В задаче спрашивается - почему вообще до сих пор жив человек, который вот уже почти девять лет спит в таких условиях.

Это я о себе, если что.

Мне все казалось, что я гений аскетизма, что притязания мои смехотворны до слез, что я так мало хочу, так убого, так преступно мало, и я все удивлялась, что такой малости, таких пустяков мне все не дают и не дают.

Когда пустяки эти начали давать, я и подумать не могла, какой это, оказывается, длинный список и какие бездны, какие чудеса кроются за каждым из этих пустяков.

Я мечтала, чтобы ко мне приезжали на дачу, чтобы разрушили, развенчали этот апофеоз одиночества. Я мечтала, чтобы приходили ко мне в дом и делали его пригодным для жизни, заполняли, заселяли, разбивали эту ледяную корку. Я мечтала, чтобы всегда смешно, и чтобы общие друзья, и чтобы когда у меня неприятности - не советы давали, а просто побыли рядом, чтобы читали то, что я пишу, не как письма к себе, а просто как то, что я пишу, чтобы принесли вкусного и приготовили, чтобы не заглядывали воровато в дверь, а вошли в мою жизнь, просто потому что она моя, чтобы выстелили ее собой, как выстилают гнездо собственным пухом - вот каких пустяков я, оказывается, хотела, не больше и не меньше. Чтобы ко мне приехали на работу и любовались, как я работаю - об этом я даже не мечтала никогда, хотя там есть чем полюбоваться. Еще я мечтала, что мне когда-нибудь будут говорить спасибо.

Не так уж я неприхотлива, как мне казалось, дщери иерусалимские.

Вообще-то я хрупкая и грациозная. Мой нормальный размер одежды - 38, если не 36. Моя нормальная конфигурация - карандаш с сиськами и втянутые щеки, как у этой, как ее. Лоллобриджиды, что ли. Генетически я в группе риска, это да - бабушка с годами превратилась в шарик, и мама движется сейчас в том же направлении. Но помнить об этом как-то не было необходимости, поскольку то немногое, что попадало ко мне в рот, сгорало без остатка еще в пищеводе, видимо.

Пищевые привычки у меня самые солдатские. Сахара я потребляю ровно две ложки в сутки (утренний кофе). Конфеты и тортики я воспринимаю как муляж на витрине - да, разноцветное, да, блестит, но это не едят. Шарик мороженого - такая причуда со мной случается максимум раз в квартал. Хлеб я покупаю раз в неделю, и половину в конце недели выбрасываю. Сливочного масла в доме вообще не бывает. Крепкого алкоголя - тоже. На этом мои достижения заканчиваются, и начинается самое вульгарное плебейство, привет из голодной юности.

Еда для меня - это только белок, мясо или рыба. Они же служат и лакомством. Для меня "вкусненькое" - это кусок отварной говядины или бутерброд с семгой. Домашняя котлета или ролл с крабом. Все остальное для меня не еда, а бессмысленное и невкусное баловство. Где-то в подкорке затаилась древняя мысль, что тратить деньги стоит только на калории, что вкусная еда - это сытная еда, а не глупости всякие. Кофе с тортиком - это вообще-то очень сытно, но это не еда, а значит - этого нельзя хотеть, как невозможно хотеть, скажем, сахарной ваты.

Кроме того, я всегда считала, что есть в целом вообще необязательно. Еда - это праздник и награда за труды. Бывало, заработав каких-то денег, я покупала на рынке вырезку и торжественно жарила себе кровавые стейки, это означало - сегодня жизнь удалась. На фигуре эти оргии не отражались никак.

На фигуре это начинало отражаться, когда жизнь удавалась не на один вечер, а на неопределенный срок.

Первый раз я стремительно растолстела в 25 лет после нескольких месяцев безмятежной жизни в Берлине в статусе русской невесты. Когда я возвращалась, на меня не налезали ни одни штаны, а рожа была как полная луна. Это был 92-й год, не самый изобильный год в российской истории, я сразу набрала себе работы на четверых, праздновать было нечего и некогда, и за зиму я без всяких диет сдулась обратно до 36-го размера, щеки ввалились как надо, а в глазах появился безумный блеск.

Второй раз это случилось со мной в 30 лет. Закончился страшный марафон с покупкой квартиры, я пошла в универ, т.е., по моим понятиям, перестала работать вообще, а у мужа как раз дела пошли в гору. Я гуляла по новой квартире и праздновала конец всем тревогам, праздновала в диапазоне от домашних пельменей под пиво до камамбера килограммами под французское вино. Через полгода щеки задавили нос, а брюхо нависало над ремнем как у первого секретаря обкома. Тогда я впервые села на диету.
Диета была жесткая, скорее из серии детоксов - в сутки разрешались два сырых яйца и два литра минералки. Я выдержала три недели, и опять стала карандаш с сиськами.

В 33 года меня полюбили, пообещали вечную заботу и при этом не забывали кормить семгой и камамберами. Результат понятен. Когда вечная забота мутировала в вечную же нервотрепку, муки неизвестности и беготню с документами - я похудела так, что меня не узнали при встрече.

После родов я ходила толстая два года - год кормила, а следующий год просто ходила толстая без всякой причины. Хотя причина была - я почти не работала, дома была идиллия, и в сознание снова вкралась мысль, что мне хорошо живется. Потом я поехала с ребенком на Кипр. Вы когда-нибудь ездили на Кипр с двухлетним ребенком? Очень рекомендую, осенью я была уже модель.

В феврале этого года я бросила работать, и одновременно случилась сбыча мечт - меня полюбить полюбили, но обижать пока воздержались. Припадка безмятежности такой силы со мной не случалось давно, и полгода спустя я уже стеснялась раздеться на пляже, программа сработала как обычно.

Поскольку никакого стресса мне себе сейчас не изобрести, а работать мне по-прежнему неохота, то да, вы правильно догадались - я сажусь на диету. Да, и я. Да, мне тоже смешно. Это будет аттракцион на две недели, на капусте и прочих огурцах, из еды - только слабенький бульончик, а красное вино только с водой в пропорции 1:1. Кефир вот еще. Через две недели я буду весить свои обычные 54 кг (сейчас 60).

Я нарочно объявляю о своем позоре, чтобы укрепиться в вере и вообще не сачковать.

Задушевный мой друг Лодмастер (http://www.liveinternet.ru/users/loadmaster/) шел позавчера вечером домой. Подошли, доебались. Он в табло. Его ножом.
Навещала его сегодня в больнице - голова обвязана, кровь на рукаве, все дела. Судя по окрестным царапинам - пара сантиметров левее, и перерезали бы глотку.
Братцы, не ходите вы вечером. Хрен с ним, с гаражом, паркуйтесь во дворе. Жизнь дороже, ей-богу.

Мужа не было четыре дня, я чуть не спятила от радости.

В доме было счастье - чистота, тишина и еще что-то, не знаю, как назвать. Когда по дому приятно пройти. Когда твой дом тебе друг. Когда спокойствие, такое густое и плотное, что ты все время, каждую минуту думаешь - за что мне такое счастье, когда стелишь новые простыни, когда читаешь ребенку на ночь сказку без всякого телевизора, когда все время улыбаешься без всякой причины, просто потому, что никто не мешает.

Он вернулся сегодня поздно вечером.

Он ничего не успел испортить, он спит. В доме чистота и тишина, и никто мне не мешает. Но мой дом мне уже враг, и нет мне здесь ни покоя, ни радости, и совершенно все равно, какие простыни, все равно все пропало, и совершенно бесполезно каждый день дожидаться, когда он уснет, чтобы праздновать эту тишину, словно он не уснул, а уехал.

Это совсем не одно и то же.

Меня тут давеча ошеломила мысль, что я, оказывается, уже полгода не плакала. Т.е. ни разу.

Последний раз я плакала - и то не по уму, а так, прослезилась, - в марте месяце, да и то не от горя, а от сентиментальности (обпилась шампанским и вспомнила, что судьба неумолима). Я даже лето на даче пережила как-то так, страшно сказать, улыбаясь.

Это что же, получается, что я счастлива? Так, что ли, получается?

Этим летом в Австрии. Местный Петер, золотой души старичок и большой друг Советского Союза, за столом в компании рассказывает о своем питерском приятеле.

Приятель этот женился на женщине с дочкой от первого брака и прописал обеих. Потом у них что-то не заладилось, развелись. Квартира оказалась неразъезжабельной. Бывшая жена устроилась работать в какой-то общепит и стала погуливать в условиях той же двушки, плюс девочка подросла и тоже стала проводить время, скажем прямо, не в библиотеке. Приятель, видя такое дело, быстренько познакомил бывшую со знакомым финном и выдал замуж, где они теперь обе и благоденствуют.

История имеет успех. Вот зачем он это сделал, изумляются все. Не иначе, он святой. Редкий, светлый человек. Развелся, но позаботился, это надо же.

Зачем-зачем, говорю я. Затем. Надо же было как-то убрать ее из квартиры.

За столом воцаряется тишина. Все отводят глаза, словно я сказала что-то неприличное. Добрейший Петер глядит на меня с состраданием и мягко говорит - Сонечка, ты очень симпатичный человек, но откуда столько негатива? Почему ты видишь во всем только плохое???

Я не вижу в этой истории ничего плохого. Я восхищаюсь поступком этого мужика. У него была проблема, и он решил ее не просто достойно - он решил ее изящно, картинно. В лучших традициях комедии_дель_арте, когда главный плут разруливает дело так, что счастливы все и никто не пострадал. Но решал-то он свою проблему, он хотел остаться один в своей квартире и водить туда Машу, Галю и Любу, а не наблюдать свою бывшую с полотенцем на голове и с мужиком в обнимку. Для этого он ее не убил, не посадил и не выбросил на улицу, а пристроил в хорошие руки, потому что он приличный человек. Что в этом плохого и где здесь негатив?

Почему здравый смысл стал чем-то постыдным? Почему все так вскидываются, если хотя бы намекнуть, что жизнь состоит не в том, чтобы чесать свою карму, что она состоит из простых, довольно грубых и порой неаппетитных вещей, которые, кстати, не делают ее менее прекрасной. Откуда взялась эта мода какать хрустальными шариками и чуть что, призывать на помощь иные миры?

Тут с этим-то миром не знаешь, что делать.

Одна девушка работала в супермаркете на салатах и ей открылась истина, которую не вместит душа - салаты готовятся, оказывается, из всякой дряни. Ссылку я потеряла, но этот пост читали все, и у комментаторов душа оказалась тоже не сказать чтобы емкая, эта сенсация всех буквально пронзила. Никогда больше, никогда больше они не станут покупать салаты в супермаркете.

По моим наблюдениям, у большинства людей очень плохо со здравым смыслом, а еще они плохо считают в уме. Если бы они хорошо считали в уме и не питали всяких вредных иллюзий, они бы понимали, что принимать пищу из чужих рук следует с большой осторожностью. Для этого достаточно мысленно поменяться местами с тем, кто тебя кормит, будь то продавец или ресторатор.

У толкового ресторатора производство практически безотходное. Каждый продукт имеет несколько градаций, из которых съедобна только первая, самая дорогая. Все остальные позиции меню приготовлены из отходов и предназначены для безумцев, вообразивших, что их здесь кто-то любит.

Принцип здесь простой - хороший товар идет в те блюда, где его видно, где косяк не скроешь, как бы ни хотелось. Стейк с кровью или medium готовится из свежего мяса, иначе скандал. Мясо с трехдневным стажем дожидается того, кто закажет стейк well done, и оно его дождется. Когда мясо не годится уже даже на well done, проще говоря - когда оно уже пованивает, из него готовят рагу, или же оно идет на всякие солянки, где из-за специй вообще ничего не разобрать. Недоеденный well done перемалывается в пирожки или в начинку для блинчиков. Салаты опять же, там из-за майонеза ничего не видно.

Суши-бар заказывает свежего лосося и разделывает его. Хорошее филе идет на нигири-суши - там все на виду. Обрезки закатываются в роллы, из скелета варится суп-пюре. Весь день эти нарезанные кусочки сырой рыбы лежат на столе, либо в холодильнике, который открывают каждые две минуты. По-хорошему все, что осталось к концу дня, в пищу уже не годится. Именно поэтому в меню существует раздел спайси-суши. Покрошить эту тухлятину в острый соус - и у вас ничего в хозяйстве не пропало.

Я никогда не работала в ресторане. Просто если бы у меня был свой ресторан, я поступала бы именно так. А те, у кого действительно свой ресторан - вряд ли они глупее меня, иначе у них не было бы ресторана.

Когда я ем в заведениях, я заказываю те вещи, которые труднее всего испортить. Никаких соусов, никакой, боже упаси, китайской кухни, никаких непрозрачных супов. Исключить диверсию невозможно, но не надо ее провоцировать.

В молодости, обедая в служебном буфете, я брала только одно блюдо - крутое яйцо. В него точно не залезть, думала я. Оно, кстати, стоило довольно дорого - эти были тоже не дураки.

Когда два человека друг другу понравились, то сперва им ни до чего, они заняты тем, что дивятся этому чуду. Они его, это чудо, облизывают со всех сторон и даже не гнушаются обсуждать, настолько они бывают потрясены.

Примерно так же люди наблюдают радугу. Они расцветают улыбками и кричат - ой, смотри, радуга. Ой, здорово как. Потом они делаются тихи и задумчивы, и улыбки их еще некоторое время бывают обращены внутрь, как у беременных, потому что радуга как-то очень быстро куда-то девается.

Если люди грамотные, они найдут способ продлить миг озарения. Они будут каждый день прощаться навсегда, а каждый следующий день, соответственно, восставать из пепла, и всякий раз чудо будет как новенькое, и этот день сурка может длиться очень долго, буквально годами.

Гораздо сложнее, если расставаться никакой причины нет и даже не придумать. Время идет, чудо никуда не девается и как-то перестает уже потрясать. Жить под вечной радугой - большое искусство и не все его умеют.

Вы уже показали друг другу все свои игрушки, вам нечем больше друг друга удивить. А дозу надо увеличивать, иначе ломки, вы уже подсели на это удивление, вам без него не жизнь. Обычно в таких случаях люди женятся, просто от отчаяния. От бессилия, от невозможности выйти на следующий уровень, смертельная доза - и кирдык, так проще.

Я не знаю, как попадают на следующий уровень. Я там никогда не была. Но он же есть?

Когда мне было восемь лет, это был еще дремучий совок, и жизнь у маленьких девочек была совсем не так изобильна, как теперь, она, эта жизнь, была, скажем прямо, довольно скудна. Их сокровища не валялись по всему дому, образуя плодородный слой. Они трепетно хранились в специальном месте, и ежедневно извлекались на предмет полюбоваться.

Это были пустые, но по-прежнему прекрасные футлярчики от помады, розочки от сносившихся лифчиков, кусочки какой-нибудь тесьмы - останки, объедки от пиршества взрослой женственности, смутная тень и неясный след того мира, где все якобы блистало и благоухало.

Где дефицит, там неизбежно возникает черный рынок. Во дворе или в школе шел непрерывный обмен этими предметами роскоши, и существовали твердые котировки. Пустая пудреница была эквивалентна двум пустым помадам или четырем обрезкам гипюра с люрексом, это была трезвая и довольно суровая жизнь без всякой лирики, и однажды одноклассница принесла в школу колокольчик.

Он был крошечный, буквально с ноготок, когда-то золотистый, на тоненькой цепочке. Это был, скорее всего, фрагмент какой-нибудь развалившейся привозной заколки или брошки. Он был нечеловечески прекрасен и он звенел.

За этот колокольчик я предложила: французскую пудреницу, две пластмассовых розочки - розовую и голубую, два гипюровых обрезка и кусочек голубого бархата. Это была уже даже не королевская цена, а какая-то инопланетная. Это было так щедро, что даже не эффектно, а просто глупо, и колокольчик мне отдали в недоумении и без всякого респекта, словно пьяного обобрали.

Я ни разу не пожалела об этой сделке, хотя цены я знала.

С тех пор мало что изменилось.

Что все завелись с этим кофе, вот тоже проблемы у людей. Вам не все равно, как это называет продавщица? Вы-то это называете, как надо, разве нет?

А, дети. Дети да. Если бы моя мама тридцать лет назад вообразила, что слово "жопа" будет самым мягким и ласковым в моем лексиконе, она бы, наверно, руки на себя наложила. Она этого слова, по-моему, не произнесла ни разу в жизни. Дети безнадежны по-любому, не стоит об этом беспокоиться.

Я росла на старых радиоспектаклях, там была не только классическая школа, там знали толк в речевых характеристиках. Если персонаж сопел "Эх, хорошо!" - то не глядя было ясно, что в этот момент он утирается портянкой. Этот иммунитет распространяется и на новейшие выражения типа "малька приссал". Просто "приссал" - нехорошо, но иногда неизбежно, а вот "малька" - это уже диагноз.

Со старой школой у меня тоже всегда были разногласия, я до сих пор не могу слышать классического "дощщ" вместо нормального "дождь", и для меня не существует слова "крем" - этот цвет называется "крЭмовый", ну в крайнем случае "цвета сливок". Я консерватор из консерваторов, я вредитель в пенсне, не одобряющий всякой пионерии, а уж как я отношусь к провинциальному выговору, это вообще страшно сказать.

Но если б вы знали, что я вытворяю с немецким. Hochdeutsch - это же школярство, это позор, так я говорю только на лекциях. Я изображаю то еврейский, то франконский, то берлинский, то венский акцент, и звучит это для носителя примерно как для меня звучит какой-нибудь ставропольский говорок. Хорошо, если носитель сам ставропольский, а если нет - лучше звучать провинциалом, чем школяром. Так агрессивнее.

Пусть говорят, как хотят. Им это нужно.