Нам, землякам знаменитого историографа, дорого и интересно все, что связано с именем Карамзина. Сегодня мы расскажем о старшем сыне писателя Андрее Николаевиче Карамзине (1814-1854). С отеческой любовью Николай Михайлович Карамзин в одном из писем за полгода до кончины писал: «Андрей удивляет нас своим понятием: география Света у него на ладони, арифметика и грамматика в голове, история в памяти и уме. улыбнитесь на счет родительского энтузиазма: мне кажется, что я никогда еще не видывал таких учеников не только десятилетних, но и пятнадцатилетних!»

В свою очередь, Андрей пронес через всю жизнь любовь и уважение к отцу. 22-23 августа 1845 года Андрей Николаевич побывал в Симбирске по случаю открытия памятника Н.М. Карамзину.

На торжествах он произнес тост: «Милостивые государи, ежели каждому русскому останется памятным торжество, соединяющее нас, то какими словами мне, сыну Карамзина, выразить все, чем исполнена душа моя? Гений и талант не наследственные, но наследственно с малолетства питаемое чувство любви к родине, пламенное, святое, – преданность престолу и государю. Мое русское сердце трепещет радостью, видя, как милое мое отечество ценит великие труды, понесенные бессмертным покойником в пользу русского дела и русского слова. Как сын его, исполненный благодарности, с умилением и восторгом возношу заздравный кубок в честь первых виновников торжества, в честь благородного, просвещенного симбирского
дворянства. Ура!»

А спустя еще десять лет, в 1855 году, вдова Андрея Николаевича Карамзина –Аврора Карловна пожертвовала деньги на сооружение металлической решетки вокруг памятника историографу Н.М. Карамзину в Симбирске. Решетка эта была изготовлена на нижнетагильском заводе Демидовых.

К.П. Брюллов. Аврора Карловна Демидова-Карамзина. Андрей Николаевич Карамзин
(1814-1854 гг.). Неизвестный художник. 1854 г
Очерк о судьбе Андрея Карамзина. Его автор Борис Телков, член Союза писателей России, лауреат Всероссийской литературной премии имени П.П. Бажова.

Достойно, грустно, нелепо...
I. «Бенкендорф боится кошек...»

Убийца Лермонтова Николай Мартынов в своей неоконченной «Исповеди» посетовал на то, что Мишель был от природы добрый малый, жаль только, что его испортил свет. Автор другой публикации второй половины XIX века, повести «Две маски», Болеслав Маркевич отозвался о Лермонтове как о типичном «представителе тогдашнего поколения гвардейской молодежи». Дескать, парады, балы, карты, кутежи, салонные волокитства за дамами - что от гвардейцев хорошего ждать? А эти дурацкие шутки, эпиграммы и розыгрыши, порой оканчивающиеся дуэлью?!


Шутить друг над другом, остроумно, а чаще всего плоско было вполне в духе развлечений высшего света. Характерный пример. Будучи на отдыхе, так сказать, в краткосрочном отпуске император Николай I писал своей жене: «Погода стояла великолепной, и мы могли обедать на верхней палубе. Бенкендорф ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его - у нас есть одна на борту. Это наше главное времяпровождение на досуге...»
На защиту Лермонтова от суждений Маркевича поднялись двое из оставшихся в живых его сотоварищей - князь Васильчиков (секундант поэта) и декабрист, ссыльный Назимов. Дрожащими от старости и возмущения голосами они заявили, что если судить человека по его мундиру, то и Пушкин - придворный поэт. Они «требовали занести в протокол», что Лермонтов - вовсе не человек, живший по законам высшего света, а наоборот, боровшийся с ним, выявлявший его пороки. Васильчиков писал: «Он печально глядел «на толпу этой угрюмой» молодежи, которая действительно прошла бесследно, как и предсказывал поэт, и нынче, достигнув зрелого возраста, дала отечеству так мало полезных деятелей...»

Из тех, кому Лермонтов мог подать руку «в минуту душевной невзгоды», был Андрей Карамзин.

Андрей Николаевич - на первый взгляд тоже типичный представитель золотой молодежи Петербурга. Отец - известный писатель, историограф, был вхож к государю. С пеленок Андрея окружают князья, писатели (чаще всего и то, и другое), те, кого еще при жизни назовут классиками, а спустя полвека будут изучать в школе...

Юный Пушкин в их доме пылко спорит с его отцом о судьбе России ...Десять лет спустя после смерти Николая Михайловича его сын станет посредником в дурацком недоразумении, опять же из - за Натальи Николаевны, чуть ли не закончившимся дуэлью между двумя писателями - Пушкиным и Владимиром Соллогубом, кстати говоря, однокашником Андрея по престижному Дерптскому университету. Карамзин - младший поручился перед поэтом за своего товарища, что тот не откажется от поединка.

Андрей получает юридическое образование за границей, служит в гвардии, вращается в свете. Дружит с гвардейцами Жоржем Дантесом и Мишелем Лермонтовым, с которым вообще одногодки. Стремительный карьерный рост - в тридцать с небольшим Андрей Николаевич уже адъютант шефа жандармов графа А.Ф. Орлова.

О салоне семейства Карамзиных Анна Федоровна Тютчева в своей книге «При дворе двух императоров» писала: «...в этой скромной гостиной, с патриархальной обстановкой, с мебелью, оббитой красным шерстяным штофом, сильно выцветшим от времени, можно было видеть самых хорошеньких и самых нарядных петербургских женщин в элегантных бальных платьях прямо с придворного бала или пышного праздничества, расположившимися на красной оттоманке за затянувшейся до четырех утра беседой. Вельможи, дипломаты, писатели, светские львы, художники - все дружески встречались на этой общей почве: здесь всегда можно было узнать самые последние политические новости, услышать интересное обсуждение вопроса дня или только что появившейся книги; отсюда уходили освеженные, отдохнувшие и оживленные».

«Красивая жизнь» кого угодно может испортить, развратить, но не таков Андрей. Вернее, не таков его отец, «сухой француз». Детей он воспитывал в духе христианского благочестия. Именно для десятилетнего старшенького, Андрея, отец написал наставление, по которому сын должен был начинать каждый день «молитвой к Богу о родителях, сестрах, братьях... прося, чтобы он даровал... силу исполнить свои должности... Начав, кончи день сердечною молитвою, благодари Бога, если ты хорошо провел день, кайся, если худо...»

Николай Михайлович дал Андрею установку достойной жизни: «Служить Отечеству любезному, быть нежным сыном, супругом, отцом, хранить, приумножать стараниями и трудами наследие родительское - есть священный долг моего сердца, есть слава моя и добродетель».

По большому счету, Андрей Николаевич исполнил завет отца...

II. Жизнь в сиянии

Их отношения развивались в лучших традициях русской литературы, да и сама влюбленная парочка напоминала ее персонажей. Он - боевой офицер, воевал на Кавказе. В карих глазах меланхолия, на голове романтическая марлевая повязка. Она - дочь выборгского губернатора, придворная дама императрицы, красавица, слегка подуставшая от светских развлечений. Женщина бальзаковского возраста томно вздыхала по ночам о большой любви. Ну, чем не лермонтовский сюжет?

22 июля 1846 года гвардейский капитан Андрей Николаевич Карамзин стал обладателем одной из самых роскошных женщин в России и несметных уральских богатств. В свете многие считали этот союз браком по расчету. По большому счету, так оно и было, вот только деньги тут не при чем. Главным богатством была жена, Аврора Карловна Демидова-Шернваль, великосветская львица. Ее красота покорила таких известных поклонников всего чувственного и прекрасного, как Баратынский, Жуковский, Пушкин, Вяземский, Тютчев... Из стихов, посвященных этой красавице, можно составить отдельный сборник.

Князь Петр Вяземский совместно с высоким государственным чиновником и музыкантом-самоучкой графом Михаилом Виельгорским сочинили в честь нее мазурку «Нам сияет Аврора...». Об этом факте поэт княжеского роду упоминает в одном из своих писем: «...Здесь проезжала финляндская красавица Аврора, воспетая и Боратынским. Дурная погода и хорошенькое лицо, а к тому же имя, которое ей по шерсти, так в рот и влагали стихи...».

Когда поэт узнал, что Аврора Карловна готова соединить свою судьбу с Карамзиным, он, колюче посверкивая стеклышками очков, настрочил Жуковскому: «...весь город восстает против этой свадьбы и удивляется, как Демидова может решиться сойти с какого-то своего класса при дворе и, бывши тайною советницею, идти в поручицы?» От этих строк веет ревностью и злобным бессилием.

При таких достоинствах невесты Андрея Николаевича ничуть не смутило то, что Аврора на шесть лет старше его и имеет малолетнего сына от первого брака.

Павлуше Андрей Николаевич тоже пришелся по душе: он не зануда, весел, ловко скачет на лошади, и на нем ладно сидит военная форма. О своих чувствах добрый мальчик нацарапал тетушке на французском языке: «Я очень люблю своего нового папу, он так добр ко мне и очень меня любит. Он очень любит также и мою дорогую маму».

Красавица уровня Авроры - уже не просто человек, а какое- то существо, живущее по своим неведомым законам. Государство должно брать таких людей под охрану как памятник природы.

А что может чувствовать влюбленный мужчина, обладатель красивейшей женщины? Отныне вся его жизнь на пределе. Сплетни, взгляды, шепотки, эпиграммы... Их семейные отношения могли развиваться и по трагическому пушкинскому варианту. У Пушкина не выдержали нервы, а ведь и Андрей Николаевич тоже был самолюбив и горяч, знал светские правила чести.

Карамзин в одном из писем посетовал: «... желание нравиться, по-видимому, не имеет никаких пределов».

Он встречал ее восторженно - тревожным взглядом, а она отвечала туманной улыбкой: «Ах, милый Андре...» И Андрей Николаевич прощал ей невольное кокетство...

После свадьбы Карамзины уезжают за границу - от пересудов, развлечься, поправить здоровье Андрея Николаевича, который страдал сильнейшими головными болями после ранения на Кавказе. Зиму и весну они проводят в Париже.

Карамзины охотно посещают салоны и балы, но при этом Аврора в своих письмах сестре жалуется на суету и о том, что она мечтает о покое души и тела. Дескать, я - настоящая финская девушка, а все остальное - наговоры завистников.

Порой она по - девчоночьи хвастает Алине, горячо шепчет ей в розовое ушко: «Ты не можешь себе представить тот удивительный эффект, который производит мой «Санси» и мое жемчужное колье».

Украшения, действительно, знатные! Один из крупнейших в мире бриллиантов и четырехрядное ожерелье из жемчужин размером с лесной орех каждая. Их подарил ей утром в день свадьбы первый муж Павел Николаевич Демидов, уральский заводчик, человек необузданных страстей. Только он мог подарить такое несусветное, кричащее богатство. Карамзин, даже если бы у него и были такие деньги, не стал бы покупать такие невероятные драгоценности. Зато он любовался их сиянием на прелестной шейке жены.

«Андре уверял меня, что вчера на балу он все время знал, где я нахожусь, благодаря толпе, образовавшейся вокруг меня и следовавшей за мной повсюду», - писала Аврора сестре.

Все были довольны, и Аврора, и даже Андре...

Об этом бриллианте вспоминает в своих мемуарах и Владимир Соллогуб. В его доме тоже образовался салон, в самое короткое время ставший знаменитым на весь Петербург. Попасть туда было непросто: «...C утра до вечера я получал раздушенные записки. Но женщинам самым милым и высокопоставленным мне приходилось наотрез отказывать. Только четыре женщины, разумеется, исключая родных и Карамзиных, допускались на мои скромные сборища, а именно: графиня Ростопчина, известная писательница, графиня Александра Кирилловна Воронцова- Дашкова, графиня Мусина-Пушкина и Аврора Карловна Демидова. Надо сказать, что все они держались так просто и мило, что нисколько не смущали моих гостей. Между нами было условлено, что туалеты на них будут самые скромные; они этому, правда нехотя, подчинились, и раз только Аврора Карловна Демидова, которой, едучи на какой-то бал, вздумалось завернуть к нам по дороге, вошла в гостиную в бальном платье. Правда, платье было темное, бархотное, одноцветное, но на обнаженной шее сиял баснословный демидовский бриллиант, стоивший, кажется, миллион рублей ассигнациями.

- Аврора Карловна, что вы это надели, помилуйте! Да они все разбегутся при виде вас! - идя ей навстречу, смеясь, закричал я, указывая на ее бриллиант.

- Ах, это правда! - с таким же смехом ответила мне Демидова и, поспешно отстегнув с шеи свое ожерелье, положила его в карман».

Свадебное путешествие для супружеской четы едва не закончилось трагически - в Париже их застала революция. В городе стало находиться опасно, и все путешественники врассыпную кинулись прочь. Карамзины вернулись в Петербург.

III. Едут, едут!

Если бы не женитьба на госпоже Демидовой, Карамзин, возможно, никогда бы не узнал о существовании такого заводского поселка, как Нижнетагильск.

Что же представляло собой это затерянное меж уральских гор хозяйство господ Демидовых? К середине XIX века это целая сеть больших и малых заводов, медных и железных рудников, золотых и платиновых приисков. Более двух десятков тысяч населения. Среди служащих много иностранцев.

Штаб-лекарь Ильинский в 1855 году писал: «Многие из здешних природных жителей женаты на иностранках, и как по этой причине и по всегдашнему нахождению здесь иностранцев в Нижнем Тагиле можно услышать почти все европейские наречия: французское, немецкое, английское, итальянское, шведское, польское...».

Демидовы собрали на своих заводах столько иностранных специалистов, что были вынуждены учредить при заводском управлении специальную должность «французского секретаря», то бишь переводчика.

На первых порах Карамзин помогает супруге, как опекуну малолетнего наследника, разобраться с заводским хозяйством. Потом это занятие его увлекает, и он вместе с женой решает посетить заводы, тем более, что их хозяева не бывали там не один десяток лет.
Летом 1849 года звездная пара, на время отойдя от светских развлечений, отправилась на Нижнетагильские заводы.

После того, как на заводах узнали, что к ним едут хозяева, начался переполох. Все очень по-русски. Выражаясь образно, кинулись красить траву и навешивать на яблони арбузы.
В течение двух месяцев был приведен в порядок заброшенный господский дом и заменены сгнившие доски на мостках. Чтобы придать природе итальянский колорит, были заказаны горшки с виноградными лозами, резедой, гелиотропами и камелиями. Местные власти не знали, что ожидать от неведомых хозяев, поэтому позаботились о развлечениях: купили дрессированных лошадей, роскошную коляску, наняли кучеров и форейторов. Но и этого им показалось мало: к Петрову дню они пригласили театральных музыкантов из Екатеринбурга.

Окрестные артисты почувствовали едкий запах денег, исходящий из заводской конторы. Так, дрессировщик Р.Гуерра, обладавший хорошим обонянием, предложил свои услуги: за определенную плату он готов был приехать в Тагил на три месяца «давать представления и разные другие удовольствия».

И вот наконец настал день, когда верховой наблюдатель, посланный навстречу гостям-хозяевам, вернулся с воплем: «Едут! Едут!»

По тракту тянулся целый поезд, состоящий из карет разного вида и достоинства, телег с провизией и одеждой, всадников. Хозяева со своими людьми встретились в деревне Анатольской, расположенной на границе демидовских владений. Карамзиным были поднесены хлеб-соль. От завода на встречу были посланы люди поприличней - священник, приказчики и рабочие, за отличие награжденные «почетными кафтанами».

В Тагиле хозяев встретили более помпезно, у кафедрального собора под звон колоколов. Вновь хлеб-соль, вокруг приказчики и духовенство. Затем рапорт о том, как процветают демидовские заводы. Простой люд тихо стоял вдоль дороги рядами. Им было приказано не метаться с места на место и не кучковаться посреди улицы. Ну и, конечно, ничего не просить и ни на что не жаловаться. Дескать, у нас всего в достатке, нам и так хорошо в стране демидовской жить.

Вообще прием важных персон в России, особенно в провинции, по подобострастности переходящий порой в легкое безумие, наверное, неизменен за всю историю существования этой страны. Это отдельная песня. Тема для разговора, анекдота, диссертации, чего угодно. Хочется, надев шитый золотом мундир, срочно отправиться в какой-нибудь Урюпинск...

IV. Простокваша для их сиятельств

Супруги Карамзины приехали не одни: с ними были сын Авроры девятилетний Павел, дядя Эмиль, учитель и врач Карл фон Хартман.

Гости расселились по комнатам в двухэтажном особняке. Вокруг него постройки, необходимые для нормальной жизни помещиков - каретный сарай, конюшня, ледник, погреба, кухня. И, конечно же, сад, спускающийся к пруду...

Не исключено, что по такому случаю были привезены за тридевять земель и выпущены в пруд лебеди. Чтобы было красиво.

Карамзины старались выглядеть перед своим народом добрыми и рачительными хозяевами. Они просыпались непозволительно рано для людей из высшего общества, ели простую пищу, лакомились земляникой и черникой, собранной поселковыми ребятишками. Далее каждый занимался своим делом...

Наследник со своим учителем гулял в окрестностях поселка, пешком или в коляске. Они собирали растения для гербария. Павел, играя с мальчишками, пытался перейти с французского языка на уральский говор.

Андрей Николаевич изучал производство, проверял счета, разрешал конфликты.
Аврора Карловна общалась с народом, обходила избы рабочих и крестьян, одаривала пострадавших от различных несчастий деньгами. Барыня всем нравилась, и добротой, и небесной красотой. Для них она была - ангел, сошедший с небес.

29 июня на заводе был устроен праздник в честь именин юного Павла Павловича. Это довольно хитроумный «политический» ход, направленный на то, чтобы заводчиков, почти мифических персонажей для местного населения, запомнили и полюбили, как живых. Аврора Карловна предписала «в постоянной заботливости о благе нижнетагильских жителей, столь близких нашему сердцу... в память личной бытности сына моего Павла Павловича Демидова в Нижнем Тагиле, в день его ангела 29 июня, раздавать каждый год... на его частный счет отличнейшим мастеровым Нижнетагильского и других заводов 1500 руб. сер., обращая из этой суммы треть на почетные награды и две трети на пособие обедневшим и нуждающимся». Вот такая своеобразная премия имени Паши Демидова!
В начале июля хозяева отправились на далекую Усть- Уткинскую пристань на реке Чусовой. Красивейшие места, уральская Швейцария, относительно девственная и даже дикая природа. Конечно, по нынешним меркам. Выехали после обеда и к вечеру преодолели только часть пути, поэтому заночевали на Висимо-Уткинском заводе. Скромный ужин владельцев удивил местных обывателей - только простокваша и чай. Никаких излишеств.

На следующий день, к обеду, они наконец-то добрались до пристани, где наблюдали впечатляющее действо, настоящее водное шоу - отправку каравана с металлами.
Не спеша возвращаясь в Нижний Тагил, господа осмотрели еще три своих завода.
Их пребывание на Урале продлилось до середины осени.

Аврора Карловна отправила письмо своей сестре, где были такие слова о Нижнем Тагиле: «Туда очень хорошо съездить, но только не быть туда сосланным...».

20 октября 1849 года Николай Васильевич Гоголь из Москвы отписал своей доброй знакомой: «Видел вскользь Андрея Карамзина с супругою, возвратившегося из путешествия по заводам и обширным демидовским землям».

Да, да, и Гоголь - друг семьи Карамзиных! О пребывании Николая Васильевича на вечерах у Карамзиных упоминается во многих источниках, например, в дневнике А.В. Никитенко: « 9 февраля 1853 года. Обедал у А Н. Карамзина. После обеда читаны были неизданные главы «Мертвых душ» Гоголя. Продолжалось ровно пять часов, от семи до двенадцати. Эти пять часов были истинным наслаждением».

Осенью 1853 года Андрей Николаевич Карамзин второй и последний раз посетит Нижний Тагил, на этот раз уже в должности главноуполномоченного.

V. «Новая эра в правлении»

Уральское «всё» Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк тридцать лет спустя, после посещения заводов четой Карамзиных, расспросил старожилов о том, что это были за люди. Их воспоминания он включил в один из своих очерков:

«Из поколения в поколение переходят рассказы о необыкновенной доброте, доступности и простоте этой четы, тем более, что мастеровые не были избалованы в этом отношении владельцами-предшественниками».

«Аврора Карловна умела общаться с народом, была необыкновенно ласкова со всеми и входила во всевозможные мелочи заводского быта.- крестила детей у рабочих, была посаженной матерью на свадьбах, дарила приданное бедным невестам и т.д. По ее инициативе... выдавались пособия по совершенно нечаянным несчастьям, как падеж лошади или коровы...»

«На заводах о нем (об А. Карамзине) сохранилась самая лучшая память как о человеке образованном и крайне гуманном, хотя он и являлся здесь случайным. Его пребывание на заводах является, кажется, лучшей страницей в их истории, по крайней мере, старожилы вспоминают о нем с благоговением, что и понятно, если принять во внимание жестокие заводские порядки крепостного времени».

Карамзины получали на все праздники поздравления от нижнетагильской заводской конторы и неизменно благодарили уральцев. Итак, новый 1854 год...

«Милостивый государь, Павел Николаевич! Присланные Вами поздравительные письма, выражающие чувства любимых нами Тагильцев, доставили нам особое удовольствие. Благодарю вас за оные, как за себя, за жену мою Аврору Карловну, так и за пасынка моего Павла Павловича, я поздравляю вас с наступившим новым годом и желаю вам здоровья и успеха во всех ваших предприятиях. Объявите также благодарность нашу служащим и Тагильцам за их к нам преданность. А. Карамзин».

В Нижнем Тагиле встревожились, когда услышали,что Андрей Николаевич решил пойти на войну. И вновь письмо, на этот раз от управляющего заводами в Санкт-Петербург...

«Назад тому с неделю распространились здесь слухи о поступлении Вашем в военную службу, но я не доверял им и старался отогнать всякую мысль о возможности оставить нас в настоящее время; однако ж, к нашему несчастью, подтвердилось... Конечно, отсутствие Ваше из Санкт-Петербурга для нас очень, очень будет чувствительно, потому что лишает нас пользоваться ближайшими Вашими наставлениями и разрешениями, но меня и всех Тагильцев, смею уверить Вас, утешает одна мысль, что на предстоящем поприще, поприще чести и славы Вы будете стоять в рядах тех воинов, коих во всяком случае, благословлять будет отечество и признательное потомство, и это благословение всех громче отзовется в сердцах горячо любящих вас Тагильцев. Я совершенно уверен, что в настоящую минуту чувства всех Тагильцев, и чувства самые искренние истекают из одного источника - желания Вам в будущем опасном пути особенной защиты и покровительства Божия, и чтобы жизнь Ваша сохранена была, хотя для тех, кто в Вашем благодетельном управлении видел верный залог будущего благоденствия Тагильцев, и они все в этом убеждены и будут молиться о Вашем здоровье и скором благополучном возвращении.

Примите, милостивый государь, уверения в чувствах глубочайшего моего уважения и беспредельной преданности к Вашей особе. Марта 9 дня 1854 года».

Такая любовь «тагильцев» не могла родиться на пустом месте.

Для убедительности хочется привести пару примеров, когда Карамзины сделали все, что было в их силах, чтобы помочь людям...

* * *

В 1775 году Никита Акинфиевич Демидов забил тревогу: разрастающимся тагильским заводам стало уже не хватать воды, которая, как известно, была по тем временам основной силой, приводящей механизмы в движение. С этого времени хозяева заводов каждое лето мучались головной болью: пойдут нынче спасительные дожди или нет. Заводские начальники всех рангов тоже «приносили Богу теплые молитвы о ниспослании дождей». Во время засухи заводовладелец посылал в Тагил ироничный упрек: «Должно быть, мало молили...»

Эту проблему с водой пытались решить, конечно, небескорыстно многие ученые головы российского и иностранного происхождения: составитель атласа горных заводов Урала маркшейдер Грубер А.Е., консультант-практик, бывший профессор Политехнической школы в городе Меце Клод Жозеф Ферри и его соотечественники и коллеги Бержье и Алори... На первый взгляд задача казалась простой: найти способ провести речку Черную в Черноисточинский пруд, являвшийся запасным водоемом для производственных нужд демидовских заводов. Гидротехники, оббегав окрестные леса и досыта покормив голодных комаров, все как один разводили искусанными руками: «Сие невозможно» - речка Черная находилась ниже на несколько аршин пруда.

11 ноября 1841 года на стол управляющего Нижнетагильскими заводами легло письмо от крепостного крестьянина Клементия Константиновича Ушкова. В своем «покорнейшем представлении» он писал, что готов повернуть воды речки Черной в Черноисточинский пруд. Французы не смогли, а он - пожалуйста... В успехе дела доморощенный гидротехник не сомневался, а взамен за услуги просил: «...для исправления сей для заводов полезной цели я, не говоря о себе, но только детям моим - двум сыновьям - Михаилу с женой и детьми и холостому Савве прошу дать от заводов вольную...» Да! - и еще пятнадцать тысяч рублей ассигнациями. На последнем Клементий Константинович не шибко настаивал: вроде, не дадите, ну, и Бог с вами, сам найду денежки, не бедный, чай...

Что, правда, то правда - бедным Ушковский клан не назовешь: все сплошь владельцы мельниц, торговцы хлебом, поставщики провианта, кедровых орехов и прочего добра. ІІо одной из версий имели табун в сотню голов лошадей. Все у Ушковых было, кроме свободы. Получение вольной - вот заветная мечта рода! Без нее - «никакой отлучки с заводов с целью торгового промысла», нет простору...

Невозможно объяснить, как этот мужик, имея за плечами лишь «самоохотную выучку», изучив рельеф местности с помощью длинной черемуховой палки и бурачка, наполовину наполненного водой, нашел такое решение сложнейшей гидротехнической задачи, до которого не могла додуматься ни одна ученая голова.

Нынешние висимские золотоискатели утверждают, что «природный гидротехник» учился общению с водой у их предков, старателей, которые славились умением «тянуть реку» на десятки верст, а если надо - поднять ее в гору.

Поражает спокойная уверенность Ушкова в своей правоте. У самого Клементия Константиновича тоже небедный опыт общения с водой: Ушков «сыздавна возымел умение для заведения... крупчатых мельниц проводить воды канавами и имеет способность насчет отвесов и ловкость изыскания мест, где удобнее проводить воду». Вся жизнь рода Ушковых так или иначе связана с водой, порой даже трагически: первый обозримый предок - дед нашего героя, корневище древа, Иван Федорович утонул в 1762 году.

Несмотря на крайнюю нужду завода в дополнительной подпитке водой и практически бесплатное решение этой полувековой проблемы, проект Ушкова пролежал шесть лет в архиве заводской администрации. А что делать? В России и не такое бывало... Из стола его достал в 1847 году «пан Антоний» - новый главноуполномоченный Нижнетагильских заводов Кожуховский Антон Иванович. Он обещал Авроре Карловне Демидовой вдвое увеличить доходы с заводов, поэтому рьяно искал всяческие к тому возможности. Проект Ушкова понравился ему своей убедительностью и грамотным изложением. Клементий Константинович учел все: не просто топографические и инженерно-геологические особенности местности, но и ожидаемый приток воды после таяния снега в лесах и летних затяжных дождей. Не забыл гидротехник о возмещении ущерба тем крестьянам, по чьим покосам будет прорыт канал. В проекте есть упоминание даже о полезных ископаемых, которые вдруг будут обнаружены при земляных работах: Ушков обещал немедля известить о находке администрацию завода.

Канал начали копать поздней осенью 1847 года, закончили - летом 1849 года. Если сбросить со счета то время, когда уральская земля была скована льдом, работа длилась 8-9 месяцев. Ежедневно перелопачивало землю несколько десятков вольнонаемных работников, в основном жителей близлежащих деревень. Во сколько обошлась «свобода» Ушкову и его семье, никто не знает, известно лишь одно: если бы гидротехнику отказали в воле, он не стал бы рыть канаву и за 50 тысяч рублей.

Заводовладельцы осмотрели канал, который к их приезду был пушен в действие, и нашли его «весьма удовлетворительным, за что Ушкову с семейством объявлена свобода...»
Крепостной гидротехник получил вольную из рѵк самой Авроры Карловны.

* * *
Сибирская одиссея польского революционера Адольфа Янушкевича продлилась двадцать лет. Тобольск, Омск, деревня Желябовка Ишимского уезда... Служба в Омском окружном суде, работа мелким чиновником в канцелярии начальника пограничного управления «сибирскими киргизами», военно¬дипломатическая экспедиция в казахские степи... Встреча с декабристами, такими же ссыльными, как и он. Дружба с А.И. Одоевским.

Возможно, поляк Адольф Янушкевич так бы и остался навеки среди сибирских снегов, если б в 1852 году его брат Евстафий, в свое время благополучно ушедший от царского возмездия, отдыхая в Карлсбаде, не встретился там с Анатолием Демидовым и не замолвил за Адама словечко. Князь Сан-Донато и его новые родственники супруги Карамзины затеяли хлопоты по переводу ссыльного революционера из Омска в Нижний Тагил.

«Еду в Нижний Тагил с радостью, но, откровенно говоря, как в темный лес: никого я там не знаю и не представляю себе, чем я там буду заниматься», - писал Янушкевич матушке перед отъездом.

А вот письмо уже из Нижнего Тагила: «Местоположение города мне показалось необычайно прекрасным; люди, которых мне здесь удалось встретить, воспитанные и цивилизованные... Насколько я полагаю, мне уготовано место библиотекаря практикуемой библиотеки. Таким образом, я буду иметь плату, особенно при моих доходах подольских, более чем удовлетворительную, квартиру, роскошную работу, не подвергающую меня опасности со стороны резкого климата...»

В Тагиле Янушкевич был поставлен перед фактом того, что библиотекарем его поставить не могут, так как не существует самой библиотеки. Книги, очень хорошие и редкие, есть, а библиотеки нет.

Чтобы избавиться от тоски и дурных мыслей, у Адольфа Михайловича было испытанное средство - работа.

Вскоре он нашел применение своим творческим силам. Возле «господского дворца» - здания заводоуправления - стояли сад и заброшенная оранжерея, когда-то устроенные по желанию одного их Демидовых. Адольф Михайлович попросил у заводской администрации в помощь немного людей и в мае взялся за восстановление этого запущенного хозяйства.

Вот отрывок из письма Янушкевича. «Здоровье мое несколько улучшилось, может быть, потому, что все время в движении. С пяти утра до семи вечера бегаю я по саду, назначая разные работы и приглядывая за работниками. Едва на минуту прибегаю к себе, чтобы выпить чаю и съесть обед... Множество дам, девиц и детей навещают меня среди кружащихся в разных направлениях тачек с песком и комьями земли. Мой огород будет, как куколка!»

29 июня в Нижний Тагил приехал французский ученый Ле-Пле, профессор Королевской горной школы в Париже, работавший на владельцев завода по контракту. Янушкевич по указанию Карамзина был приставлен к нему в качестве переводчика. Ле-Пле, оценив садоводческие и прочие таланты польского ссыльного, вскоре не предложил, а скорее приказал ему взять на себя обязанности метеоролога.

О новом своем назначении Янушкевич отправил сообщение на родину: «Недостаточно, что я библиотекарь и начальник сада, но пришлось мне еще быть астрономом! ...Хотя эта область наук мне мало знакома, я должен был подучиться и все-таки взять на себя эту обязанность. Во-первых, она не требует так уж много ума, не боги горшки обжигают; во-вторых, наблюдения мною уже ведутся и включаться в начатое дело легче; и третье, ...библиотеку нужно еще создать, а когда осень, а она уже не за горами, прикажет закрыть сад, я останусь без работы. Вот я и сказал: пусть будет так! От сада до дома всего несколько шагов, а обсерватория лежит прямо под боком моей квартиры!»

В Нижнем Тагиле который уж месяц ждали приезда Андрея Николаевича Карамзина. Его здесь искренне любили и, по словам Янушкевича, понимали, что «от его приезда будет зависеть новая эра в правлении Нижнетагильскими заводами». Наконец гонец из Перми сообщил, что карета «единственного и главного представителя семьи Демидовых... стоит у берегов Камы»...

Янушкевич был приглашен на обед к Карамзину. Умным и тонким, много повидавшим людям было о чем поговорить.

Между главноуполномоченным и помощником библиотекаря складываются едва ли не дружеские отношения. В одном из писем Янушкевича есть такие строки: «Недавно происходила свадьба одного из главных чиновников здешней администрации. Г-н Карамзин был так называемым «посаженным отцом», а я имел честь быть «шафером», т. е. ассистентом невесты и должен был целых полчаса держать над ее головой венец. Господин «отец» дал богатый обед для молодых, на котором присутствовало 70 человек. И я там был, мед-пиво пил...»

В ноябре 1853 года, уезжая из Тагила, Андрей Николаевич на прощанье подарил Янушкевичу набор прекрасных английских бритв и пообещал оказать содействие в возвращении его на родину.

В столице Карамзин не забыл о тагильском узнике. Справка от 10 декабря 1853 года, хранящаяся в архиве третьего отделения, гласит: жандармский полковник «АН. Карамзин, лично убедившись в безукоризненном поведении, отличнейшем образе мыслей и совершенно расстроенном здоровье сосланного в 1832 году... Янушкевича... покорнейше просит... об исходатайствовании ему, Янушкевичу, всемилостивейшего прощения и дозволения возвратиться на родину...»

18 января 1854 года заводское управление получило из Петербурга «Распоряжение», подписанное в предновогодний день Андреем Николаевичем Карамзиным. Было обозначено высокое предназначение библиотеки: «Цель учреждения библиотеки - дать возможность служащим с заводов употреблять с пользою свободное от занятий время в кругу семьи и, наконец, чтобы образовать такое место, в котором бы служащие, читая книги и рассуждая об их разных предметах, могли бы сообщать друт другу по служебной их деятельности свои мнения и познания».

Янушкевич наконец-то вступил на должность помощника библиотекаря. Его фиктивным шефом стал Леон Вейер, попечитель учебных и богоугодных заведений. Он мало вникал в книжные дела - у Вейера и без библиотеки хватало забот, поэтому польский ссыльный в течение трех лет практически заведовал заводской библиотекой.

В 1854 году Анатолий Демидов, видя, как успешно продвигаются дела с систематизацией библиотеки, просит Янушкевича заняться «составлением минералогической, палеонтологической, геологической коллекций, собиранием образцов драгоценных металлов, растений, диких животных, птиц, рыб, словом всего, что в Нижнетагильском округе имеется...»

Отрывок из письма Янушкевича матери: «С половины девятого до половины первого, от 6 до 9, а когда много работы, и до 10 вечера, нахожусь в библиотеке. Плохо было бы, если бы я ошибся и приходил на службу позже, потому что и так уже к тому времени собирается много читателей, ожидающих меня. Особенно с утра я не располагаю ни минутой свободного времени, настоящий «перпетуум мобиле». Радует, что двигатель этот при хорошем исполнении своих функций приносит каждому читателю немалое удовольствие. Если бы видели, в каком я фаворе у местного населения! Особенно его прекрасная половина благодарна мне вдвойне, летом виною тому произведения моего сада, создаваемые, прежде всего доя этой половины, зимой - лекарство от скуки долгих вечеров, которое подается ей всегда вежливо и предупредительно. Редкий день, чтобы я не видел в библиотеке несколько милых читательниц, и ни одна из них не уходила с пустыми руками...»

Благодаря деятельности Янушкевича, в декабре 1854 года количество книг в библиотеке составляло уже 1215 томов, из них на русском языке - 954. Число читателей для заводского поселка даже непровинциального города было огромным - 435 человек.
В марте 1854 года Карамзин обещал навестить Нижний Тагил, но его планы были нарушены. Ему суждено было отправиться на войну с турками.

VI. Доброта в разумных пределах

К заводским людям Андрей Николаевич был добр, но в меру. Не стоит забывать, что он носил жандармские погоны, а это, как минимум, свидетельство того, что их владелец чтит закон. Кроме этого, отец воспитал сына в духе уважения к монархии. Когда его матушка пожаловалась сыну на взбунтовавшихся в имении крестьян, Андрей Николаевич посоветовал ей принять самые жесткие меры против бунтовщиков и вообще подыскать такого управляющего, «который внушил бы страх крестьянам и истребил в них революционный дух...»

Засев за заводскую документацию, Андрей Николаевич сразу же почуял непорядок. То ли местные чиновники не успели скрыть следы своих преступлений, то ли надеялись, что светскому франту будет недосуг заниматься скучными отчетами. Ведь для гостей они приготовили столько развлечений!

Карамзин лично провел следствие по делу, связанному с воровством, приписками и фальсификациями денежных документов при ремонте дорог и мостов. Наказаны были все, от смотрителя заводоуправления до бухгалтера. С воришек взыскали незаконно присвоенные господские денежки и каждому определили наказание: одни получили просто выговор, другие пострадали всерьез - из служащих, из заводской элиты их перевели в рабочие.

Андрей Николаевич также заинтересовался тем, что некоторые служащие заняты решением вовсе не производственных задач - их используют в личных интересах заводские приказчики. Карамзин уволил служащих «для разных поручений», которые, как выяснилось, получали очень даже приличное годовое жалование - до 12 тысяч рублей ассигнациями.

Для устранения недостатков в управлении производством Андрей Николаевич разработал «Особое положение». Ввел новые правила для составления ежемесячных производственных отчетов: он пожелал, чтобы туда, кроме основных данных, входили сведения о разных происшествиях на заводах, числе посетителей библиотеки, количестве прочитанных книг и тому подобное.

Чтобы сократить неумеренно раздутые штаты служащих, Андрей Николаевич по-своему расставил заводские кадры, объединил несколько отделений в одно «распорядительное». Карамзин также нанес удар по частным лабораториям, создав центральную, заводскую, где отныне производились все химические анализы. Более того, теперь в обязанности заведующего лабораторией И. Белова входило чтение лекций по химии своим сотрудникам.

Конечно же, Андрей Николаевич чинил не только суд праведный и перестановки в штатах, «раздавал он и пряники». Кого-то освободил от наказания, от работы на рудниках, наградил деньгами смотрителя лесов и крестьян за поимку беглого и дезертира. Повысил оклады высшим служащим, тем, кто не запятнал себя в воровстве, а проявлял усердие. Увеличил также жалование местному протоиерею.

Карамзин не забыл и про рабочих: он распорядился выдавать рабочим заработную плату «поседмично» и без задержек, назначил пенсии вдовам служащих.

* * *
Карамзин вникает во все, что происходит на далеких уральских заводах. Из его переписки с управляющим заводами становится ясно, что Андрей Николаевич, что называется, «в теме». Они говорят о производстве, понимая друг друга, и тон писем Карамзина требователен, но уважителен. Вот некоторые отрывки из письменных распоряжений нового главноуполномоченного. Все они начинаются с неизменного «Милостливый государь»...

«Что касается затруднения Вашего по причине недостатка горных работников, то я вполне понимаю оные. Зная вашу деятельность и расторопность, я уверен, что вы найдете средство выйти из столь затруднительного положения... Я, со своей стороны, советую Вам увеличить число вольнонаемных рабочих. Если они не пожелают работать в горе, то могут, по крайней мере, заменить некоторых из заводских людей, работающих на поверхности.

...Верхотурцев удерживать насильно не следует, а можно предложить им еще остаться на известное время для работы в горе, или на поверхности, по их желанию; если же они не согласятся на это, то нужно будет дозволить им отправиться, как вы говорите, с весенним караваном...

...В тексте отчета по золотой промышленности говорится только о разведочных работах, а о приисках, находящихся в разработке, равно, как и о добыче платины, не упоминается ни слова. На будущее время сведения эти должны быть непременно помещены в отчет...

...Говоря о механических работах по Выйскому заводу, сказано, что паровая машина для резки дров пущена в действие и что она распиливает в 8 часов 8 сажень. Донесите мне, какая именно здесь различается сажень-кубическая или квартирная?... Донесите мне, что сделано с котлами, заказанными в Екатеринбурге?

Заканчиваются письма из Петербурга тоже неизменным: «Примите, любезный Павел Николаевич, уверение в моем к вам уважении. А Карамзин».

* * *
Аврора Карловна не отставала от мужа в благодеяниях.

31 июля 1849 года она с супругом присутствовала при торжественном открытии приюта на Выйском заводе. В честь владелицы его назвали Авроринским. Хозяйка дала указание принимать туда детей рабочих Нижнетагильского горного округа в возрасте от 1 года до 8 лет.

По большому счету, этот детский приют совмещал в себе черты нынешних детского сада, интерната и начальной школы. Дети находились там только в дневное время, пока их родители заняты работой. За счет заводовладельцев детей одевали в особое платье, несколько раз в день кормили, давали начальное образование.

«Родители отдают детей в приюты с охотою, - писал управляющий нижнетагильскими заводами в 1850 году, - число их изменяется ежедневно, смотря по времени года, иногда бывает в одном приюте детей до 150 человек в день...»

Но это еще не все добрые дела, которые супруги успели совершить за несколько месяцев пребывания в Нижнем Тагиле в 1849 году. В заводских документах осталась запись: «Карамзины обозрели все заводы, особое внимание обратили на воспитание детей в духе христианского благочестия. Открыли училища при Свято-Троицкой единоверческой церкви, единоверческое училище для девочек, называвшееся Авроринским. В Нижней Салде - единоверческое училище, Павловское училище для мальчиков на 24 человека, в Верхней Салде - единоверческое училище на 15 мальчиков. В Висимо-Шайтанском заводе православное училище для мальчиков - Анатольское на 46 человек. Открыты детские приюты в селе Воскресенском, деревне Никольской, учредили богадельню для престарелых на 24 человека».

8 октября 1853 года начал работу Павловский приют, названный в честь владельца заводов Павла Павловича Демидова. В этом же году в Нижнетагильском округе Аврора Павловна основала дом призрения осиротевших и незаконнорожденных детей.

VII. Два неудачных похода на войну.

Бывает так, не везет человеку на какую-либо профессию. Столяр возьмет да отрежет себе палец, рыбак потопит лодку и сам едва выплывет, горе-купец приедет с ярмарки с убытком.

Андрей Николаевич был кадровым военным не потому, что с детства размахивал сабелькой и грезил о поле брани. Как вспоминает один из воспитанников кадетского корпуса, «тогда вся молодежь лучших фамилий служила в гвардии».

Карамзину - младшему не везло с войной. Нет, войны в то время случались и с удручающим постоянством, вот только прославить в схватках фамилию ему так и не удалось, хотя очень хотелось.

Он дважды и оба раза добровольно отправлялся на войну и всякий раз неудачно. Андрей Николаевич словно притягивал к себе неприятности. Даже в Париже, где Карамзина застала революция, он умудрился едва не погибнуть - «его сбила с ног бегущая толпа, доведенная стрельбой до паники». Очевидно, чины, карьера, выправка - это одно, а воинская удача - это другое. И, тем не менее, не воевать Андрей Николаевич не мог, иначе он не был бы сыном своего отца, патриота и монархиста.

12 апреля 1841 года в доме Карамзиных устраивали прощальный вечер - Лермонтова провожали на Кавказ. Собралось общество - поэты, модные писатели и их музы. Михаил Юрьевич был мрачен, «во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти». У него было дурное предчувствие...

Неизвестно, с каким предчувствием в 1844 году Карамзин прибыл на Кавказ, но в ближайшее время он получил от горцев пулю в горячую голову. Возвращение к жизни было долгим, как плавание против течения реки: сначала он валялся в бреду в чеченской сакле, потом лечился в госпитале во Владикавказе.

Ни тяжелое ранение, ни женитьба на любимой женщине, ни нечаянное богатство, ни мысли о литературной стезе никак не повлияли на его взгляды на войну. Андрей Николаевич был убежден: в этом случае его место на передовой.

Аврора Карловна писала своей сестре Алине о дурных предчувствиях по поводу воинственного настроя своего мужа: «В Андрее снова проснулся военный с патриотическим пылом, что омрачает мои мысли о будущем. Если начнется настоящая война, он покинет свою службу в качестве адъютанта, чтобы снова поступить в конную артиллерию и не оставаться в гвардии, а командовать батареей. Ты поймешь, как путают меня эти планы...»

Так оно и случилось.

Летом 1853 года началась русско - турецкая война. В марте следующего года Андрей Николаевич получил назначение в Александрийский гусарский полк, дислоцировавшийся в Малой Валахии.

Карамзин вновь оказался на недружелюбном Кавказе.

Еще неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба Андрея Николаевича, если б в полку его встретили радушно, а не насмешками, дескать, понаехали тут петербургские франты, а кто воевать - то будет? Многих офицеров раздражало еще и его быстрое продвижение по службе.

Это был известный по литературе того времени конфликт между армейскими офицерами и гвардейцами. Яков Костенецкий, за вольнодумство сосланный на Кавказ, писал об отношениях в офицерской среде: «В то время, даже и на Кавказе, был особенный, известный род изящных людей, людей светских, считавших себя выше других по своим аристократическим манерам и светскому образованию, постоянно говорящих по-французски, развязных в обществе, ловких и смелых с женщинами и высокомерно презирающих весь остальной люд, которые с высоты своего величия гордо смотрели на нашего брата армейского офицера и сходились с нами разве только в экспедициях, где мы, в свою очередь с презрением на них смотрели и издевались над их аристократизмом».

Карамзин, будучи человеком чести, сразу понял, что уважение придется добывать кровью, и рвался в бой. Он жаждал схватки с противником. Он сошелся лишь с поручиком Павлом Вистенгофом, которому в палатке однажды сознался, что очень сожалеет, «почему его нет там, где более опасности, но зато более и жизни!» Андрей Николаевич показал приятелю золотой медальон с портретом жены и сказал, что «эту вещицу у него могут отобрать лишь с жизнью».

Ах, как много печальных предчувствий и предсказаний, которые сбылись!..

Время шло, а дислокация полка в горах напоминала скорее загородный отдых, выезд на пикник, правда, без дам, нежели военные действия. Но вот турки проявили активность, и русское командование дало задание провести разведку в районе города Каракала, в ту пору занятого противником.

Это была всего лишь разведка, но она не исключала прямой схватки с противником, поэтому Андрей Николаевич пришел в восторг, когда ему поручили это задание. Он надеялся, что сослуживцы, увидев его в деле, переменят к нему отношение. Ночью, во сне ему привиделся отец, и Андрей Николаевич счел это добрым знаком.

Майским утром небольшой отряд поскакал по намеченному маршруту. Карамзин был так одержим желанием проявить геройство, что начисто пренебрег мерами предосторожности. А на пути у отряда встречалось немало мест, где они легко могли попасть в засаду - болотистая низина, узкие мосты через горные реки...

Когда отряд остановился у последнего моста перед Каракалом, между офицерами возник небольшой спор, стоит ли переходить его, оправдан ли этот риск. Карамзин счел опасения своих товарищей вздором: «Чтобы с таким известным своей храбростью полком нам пришлось отступать, не допускаю этой мысли - с этими молодцами надобно идти всегда вперед!»

Едва гусары прошли мост, как на них напала турецкая конница. Гики, свист, крики людей, храпы коней, окровавленные сабли. Турков было значительно больше, кроме того, они захватили мост, тем самым лишили противника возможности отступить. Можно было еще погибнуть, проявив чудеса геройства, но и тут Карамзину не повезло. Именно не повезло, потому как в его мужестве и умении биться сомневаться не приходится. У него, прекрасного наездника, в самый разгар боя опрокинулась лошадь, сбросила Андрея Николаевича и ускакала прочь. На другую лошадь он заскочить не успел - со всех сторон на Карамзина накинулись турки и окружили его плотным кольцом. Неужели позорный плен?! Карамзин был в отчаянии. Вот грязные жадные руки сдергивают с него саблю, пистолет, кивер, кушак... Исчезли за пазухами золотые часы и деньги... Внимание мародеров привлекла золотая цепочка с заветным медальоном. Волосатая рука царапнула шею грязными ногтями. Карамзин, до этого стоящий в оцепенении с опущенной головой, вдруг выхватил у стоящего рядом турка саблю и рубанул ею по вражьей голове...

Тело полковника Карамзина, изувеченное восемнадцатью колотыми и резаными ранами, было похоронено в Малой Валахии.

На далеких, стоящих как бы в стороне от этих событий тагильских заводах, на сороковой день гибели благодетеля состоялась панихида.

VII. Встревоженные гриффоны

О гибели Андрея Николаевича говорил весь светский Петербург.

Федор Тютчев писал своей дочери: «Это одно из таких подавляющих несчастий, что по отношению к тем, на кого они обрушиваются, испытываешь, кроме душераздирающей жалости, еще какую-то неловкость и смущение, словно сам чем-то виноват в случившейся катастрофе... Был понедельник, когда несчастная женщина узнала о смерти своего мужа, а на другой день, во вторник, она получает от него письмо - письмо на нескольких страницах, полное жизни одушевления, веселости. Это письмо помечено 15 мая, а 16-го он был убит... Последней тенью на этом горестном фоне послужило то обстоятельство, что во всеобщем сожалении, вызванном печальным концом Андрея Николаевича, не все было одним сочувствием и состраданием, но примешивалась также и значительная доля осуждения. И, к несчастью, осуждение было обоснованным. Рассказывают, будто Государь (говоря о покойном) прямо сказал, что поторопился произвести его в полковники, а затем стало известно, что командир корпуса генерал Липранди получил официальный выговор за то, что доверил столь значительную воинскую часть офицеру, которому еще не доставало значительного опыта. Представить себе только, что испытал этот несчастный А. Карамзин, когда увидел свой отряд погубленным по собственной вине... и как в эту последнюю минуту, на клочке незнакомой земли, посреди отвратительной толпы, готовой его изрубить, в его памяти пронеслась, как молния, мысль о том существовании, которое от него ускользало: жена, сестры, вся эта жизнь, столь сладкая, столь обильная привязанностями и благоденствием».

Аврора Карловна не смирилась с тем, что ее любимый похоронен на ненавистном ей Кавказе. Она подключила все свои связи, подняла самых высоких чиновников и добилась того, чтобы разрешили «беспрепятственный провоз из Малой Валахии в Санкт-Петербург для предания земле тело скончавшегося полковника Карамзина». Об этом были уведомлены «обер - прокурор святейшего Синода, министр финансов и управляющий министерства иностранных дел».

Друг семьи Карамзиных Федор Тютчев тяжело пережил церемонию перезахоронения: «А я вижу, словно это было вчера, как он - в военной шинели расстается с нами на вокзале и я говорю ему на прощание - воротитесь. И вот как он вернулся!»

Уже известный нам ссыльный поляк Янушкевич отправил из Нижнего Тагила письмо брату: «Вчерашняя почта принесла нам печальную весть о гибели г-на Карамзина... Трудно передать, каким трауром эта весть покрыла наш Нижний Тагил... У меня была возможность познать все благородство его характера, он относился ко мне даже более благожелательно, чем я мог ожидать...»

Кстати говоря, Аврора Карловна после гибели мужа взяла на себя хлопоты за освобождение Янушкевича. Но, увы, безрезультатно... И лишь в 1856 году после манифеста об освобождении ссыльных поляков, 29 июня, Адам Янушкевич покинул Нижний Тагил. На родину его провожали со слезами, в толпе было много женщин. Он ехал домой. Умирать...

В Нижнем Тагиле решили увековечить добрую память об Андрее Николаевиче Карамзине. На благое дело деньги собирали по подписке.

16 мая 1855 года на госпитальной площади поселка был сооружен чугунный памятник по проекту архитектора из местных Алексея Гавриловича Белова. Скульптор - А.И. Лютин, помощник директора Екатеринбургской гранильной фабрики, лепщик И. Гурьянов. Памятник отливали на Нижнетагильском заводе под руководством Федора Филипповича Звездина, лучшего демидовского мастера художественного литья, обучавшегося в свое время бронзолитейному делу в Петербурге и в Париже.

Памятник получился своеобразный... По углам его - встревоженные грифоны. Они заслоняют полураскрытыми крыльями, напоминающими древнерусские щиты, весь памятник. Издалека сооружение напоминало русскую часовенку, увенчанную нетрадиционным крестом, а шлемом и мечом.

Детали памятника А.Н. Карамзину. Фотография памятника А.Н. Карамзину. Начало XX века.

Проект памятника А.Н. Карамзину. Рисовал А.Г. Белов (?). 1855 г. Из коллекции
Нижнетагильского музея-заповедника «Горнозаводской Урал».
Сохранилась «роспись служащих и рабочих людей Нижнетагильских заводов, принявших участие в добровольном пожертвовании на сооружение памятника в Нижнетагильске покойному Андрею Николаевичу Карамзину в признательность за двукратное посещение им заводов».

Дали деньги представители всех слоев населения. В списке кроме высшего заводского руководства и рабочих есть редактор по составлению месячных рапортов, журналист, архивариус, прикомандированные впредь до определения к постоянным должностям, бухгалтера, частные приставы, квартальный, строитель пудлинговых печей, инспектор по лесной части, священники, содержатель фуража, старшие лекарские ученики, костоправ, учителя, помощники караванного отправителя, торговое сословие и разные лица....

Анатолий Демидов захотел поощрить заводчан за высокохудожественную и добросовестную работу, но они деньги брать отказались. Тогда Демидов подарил создателям памятника образ Святого Андрея Критского в драгоценном окладе.

Сохранилось письмо от главной конторы в Санкт-Петербурге управляющему Нижнетагильскими заводами П.Н. Шиленкову: «Милостливый Государь, Павел Николаевич! Именной список лиц, принимавших участие в пожертвованиях на сооружение в Нижнетагильске памятника покойному Андрею Николаевичу Карамзину, доставленный при письме вашем ко мне № 5197, я имел честь представлять на благоусмотрение Его Превосходительства Анатолия Николаевича.

Его Превосходительство, тронутый таким сочувствием тагильцев к памяти покойного Андрея Николаевича, приказать изволил поблагодарить означенных лиц. В знак же сего благоволения назначить им в подарок образ Св. Андрея Критского, стоимостью своею сообразный с тою суммою, какая была употреблена на устройство памятника. Образ этот отправлен отсюда в заводы по тяжелой почте 15 сего ноября под маркою II №231-
Сообщая Вам о том, я прошу Вас по получении сказанного образа пригласить всех участвовавших в пожертвовании и объявить им о милости Его превосходительства, почтить меня уведомлением, как о получении этого образа, так и том где признано, будет оный...

Примите, милостивый Государь, уверение в истинном моем к вам уважении и преданности».

А вот ответное письмо...

«Ваше Превосходительство! Милостивый Государь Анатолий Николаевич!

В 4-е число сего декабря я имел счастье получить драгоценную посылку, заключавшую образ Св. Андрея Критского за тем уведомил, о том Евгения Карловича Поара, что образ тот - есть подарок Вашего превосходительства Тагильцам, в знак благоволения к ним за памятник, сооруженный их усердием памяти покойного Андрея Николаевича Карамзина.

Столь высокий и столь согласный чувствам Тагильцев знак внимания Вашего Превосходительства слабым пожертвованиям их - глубоко трогает сердца наши, и я в лицах всех их поспешаю повергнуть Вашему Превосходительству ни объяснимая словами чувства душевной и искренней благодарности их. Этим подарком Ваше Превосходительство благоволили приготовить более возвышенный и более надежный памятник покойному, нежели какой могли соорудить слабые приношения Тагильцев.

Что касается до того, где приличнее поместить образ Св. Андрея Критского, то для этого представляется два места: во - первых, церковь в Черноисточинском заводе, сооружаемая во имя святого Андрея Критского, которой он был бы отличным украшением и соответствовал бы имени храма, а во - вторых, во Входо-Иерусалимской церкви в Нижнетагильске, как соборном храме и средоточии значительнейшей части жителей и участников пожертвований для памятника Андрея Николаевича Карамзина... которое из этих мест избрать для присланного вами образа, я имею честь представить это благоусмотрение Вашего Превосходительства, и буду ожидать Вашего решения.

Благоволите Ваше Превосходительство принять уверение в искренних чувствах глубочайшего моего уважения и беспредельной преданности к Вам».

У памятника Карамзину в Нижнем Тагиле тоже несчастливая судьба. По одной из версий он был разрушен в годы Гражданской войны случайным белогвардейским снарядом, по другой - в сталинские времена помешал прокладке трамвайных путей и был снесен. К счастью, в местном краеведческом музее сохранилось несколько его фрагментов. Теперь поговаривают о восстановлении памятника Андрею Николаевичу.

VIII. Жизнь, какая она есть...

Аврора Карловна с семьей приехала в Нижний Тагил на открытие часовни и памятника мужу. Дважды вдова стояла на площади в черном траурном платье. Возможно, она молила Бога, чтобы он вознес ее на небеса к Андрею Николаевичу. В таком случае Господь не внял молитвам госпожи Шернваль. Ей предстоит пережить и многое, и многих, и умереть в следующем веке в возрасте девяносто четырех лет, да и то не своей смертью, а при пожаре выбросившись из окна горящего дома...

В течение своей необычайно долгой жизни Аврора Демидова будет с ужасающей регулярностью терять близких людей. С ней останется лишь ее красота. Граф и писатель (или наоборот) Владимир Соллогуб в воспоминаниях, опубликованных в 1886 году, писал: «Я видел не так давно Аврору Карловну, и она даже старушкой остается прекрасной».

Увлекшись идеей благотворительности и милосердия в Нижнем Тагиле, Аврора Карловна посвятит ей всю свою жизнь. Будет изучать постановку санитарного дела и охраны здоровья в Германии и Швейцарии, систему ухода за больными в парижских организациях «Бедных маленьких сестер» и «Блаженных сестер». Устроит целую сеть детских яслей и домов, как в России, так и в родной Финляндии. В конце жизни госпожа Демидова-Карамзина-Шернваль напишет вдовствующей императрице Марии Федоровне прошение о предоставлении Финляндии национальной независимости. Прошение, конечно же, осталось без последствий...

***

Андрей Николаевич прожил достойную и одновременно какую-то трагически нелепую жизнь... Вспоминается надрывный голос Высоцкого: «Эх, ребята, все не так, все не так, ребята!»

Рисовал, писал, музицировал, то есть был склонен к искусству, но служил в жандармерии. Был убежденным монархистом, но дружил с польскими революционерами, а русского мужика называл самым несчастным человеком. Мечтал о подвиге, но никак не проявил себя на войне. Мог стать прекрасным отцом, понимал и тонко чувствовал детскую душу, но Господь не дал ему детей. Был влюблен и любим красивейшей женщиной, но прожил с ней недолго. Из него мог бы получиться добрый барин и прекрасный хозяин, но он видел себя воином.

И самое грустное... Всю жизнь вращался в высшем свете, среди людей «благородного происхождения» и творческого бомонда, подолгу жил за границей, отдыхал и лечился в лучших курортах, читал умные книги, а свое человеческое предназначение - приносить людям добро - исполнил почти случайно за два кратких приезда в далекий уральский поселок, который не всегда и найдешь на российских картах того времени...

Боже мой, как все запутано - то в наших судьбах!..

Читай ещё:

Аврора, обручённая со смертью
Московская Сафо.
Тайна демидовских подземелий
ДЕМИДОВЫ


ertata