Ты распугаешь моих зверей,
Они умирают от страха
И, даже то, что ты их не касаешься
Приводи к летальному исходу.
Как я люблю, когда ты похожа на правду.
О, моя королева.

Ты познаешь меня не сразу, как я свет познавал, по ступеням,
С каждым шагом шум становился все заметней тревожней и злей,
Но не бойся, в нем нет того тленья, что скопил я в себе постепенно,
В нем укрылся голодный до ласк, и такой затравленный зверь.
Пробуди его, будь смелее, и он выйдет к тебе, сбросив цепи,
И в ладонях вынесет сердце, сердце бьющееся в крови.
Ты прислушайся, в трепете этом, слышно букв переплетение,
Это словно губами у слуха шепот слов настоящей любви.
А потом будет танец безумства, обнимая нагими телами
Ночь, и звезды, под лунные всхлипы будем мы говорить без слов
О приливе старящейся ласки, о блуждании и погружении,
Познавая по каплям вкус страсти, понимая, что значит любовь.

Небо долгое, словно вздох.
Не поднять, не встряхнуть и не выпить.
Где-то шел в длинных струях дождь,
А у нас тишина и мгла,
И когда я приду к тебе,
Знаю, что ты встретишь у двери,
Пригласишь и просто обнимешь
Согревая от ночи меня.
В серой мгле слишком много полета,
Я смотрел туда с чувством победы,
Если небо познало боль горя,
То что я понимал в его мгле?
Дождь пробьет полосой черный всполох,
Только будет это в дороге
От которой я отклонился,
Когда шел ночевать к тебе.

Покалеченными руками
Я все трогаю, трогаю воду,
И она хрусталем, на ладонях
Осыпается, крошевом льда.
Я пытаюсь к ним прикасаться
В насмерть сросшимися губами,
Но напиться сил не хватает
Потому что нет больше меня.
Разорвать и разрежать глазницы,
Выпуская свет, просто, наружу,
На пространство, где вдох, словно выстрел,
Вынимает кусок из души
Я могу, только будет ли легче
Тем, кто станет смотреть на могилу,
Тем, кому обещал жить и верить,
Тем, кто мне беззаветно верны.

Почему я пишу?
Потому что стерпеть иногда нету сил,
Потому что так много внутри,
Это рвется, и рвется наружу.
И томительный сон,
Что калечит меня изнутри
Я несу через жизнь,
День за днем,
Как кровавобогрянную стужу.
Не согреться огнем, для него больше нету причин.
Есть костры, но они фонарями лицо освещают.
Подхожу и тяну руки в складках из шрамов-морщин,
Но от света прозрачносмертельного не согреваюсь.
Почему я пишу?
Потому что устал просто жить.
Потому что устал видеть пропасть что разделяет
Мир, от мира живых,
Мир, от мира, где быть
Нужно мне,
Но не там я,
И медленно замерзаю.

А внутри так давно поселилась седая тоска,
Она ест словно ржавчина медью одетую душу,
И спасения нет, только стиснуть покрепче себя,
Впеленав в тишину мыслей скомканной волокуши.
Растеряв чуткость взгляда, пытаюсь напрасно забыть,
Но опять мысли входят в нарочно запретные зоны,
И огрызками нервов душа продолжает искрить,
Замыкая на память боли стальные прогоны.
Уберечь? Для чего? Я давно сделал выбор себя,
И давно мое «я» искалечено смотрит наружу
В запотевшие стекла закрытого плотно окна,
Из каморки для смертников, где я держу свою душу.

Я стою у воды
И касаюсь ладонями пола,
И у грани из пальцев
Кольцом застывает она.
Из прозрачного алого
В черное дно колодца,
Из которого смотрит
Наружу сырая земля.
Разогнуть свои руки ,
Сложить их в ряд словно крылья
Не могу, из-за низкого потолка.
И стою у воды,
И касаюсь ладонями пола,
И не вижу
В отражении водном себя.

Я застрял в пустоте,
Мои ноги чуть-чуть не достали до пола.
И вокруг полумрак, и у стен черный иссиня дым.
И, наверное, поздно смотреть в эти окна
И пытаться увидеть, что бы запомнить, что бы унести.
Куда?
Я застыл в пустоте.
Мои ноги чуть-чуть не достали до пола,
И на том, подомной,
Отломился солидный кусок.
Крови нет, смысле нет, мыслей нет…
Тень откинул качающийся…
.. табурет.
Я застыл в пустоте,
Мои ноги чуть-чуть не достали до пола,
Писем я не писал, да и некому будет прочесть,
Воздух горький как боль,
Он застрял где-то возле меня
Я повис…
Я застрял в пустоте.

Поросли тропинки инеем,
Белым, словно седина.
И идет нагими цокая
По тропинке той зима.
В ледяном ее дыхании
Слышен звонкий снежный скрип,
Стон мольбы, и крик отчаянья
Тех, кто той зимой погиб.
Растолкав руками белыми
Ветви мраморных берез,
Смерть-зима ступает медленно
И несет в себе мороз.

Зажги свечу,
Я не вижу лица твоего.
Пусть будет ночь,
Если хочешь,
И если так надо.
Зажги свечу,
Я хочу прикоснуться к тебе
Длинными белыми пальцами провести по твоей груди.
Маятник времени на коленях от красоты твоей.
О, дитя небес, проломленных страхом,
Зажги свечу,
И наш танец наполнит
Тенями комнату,
Не знавшую звуков любви.

Мир лучше, но будет светлее.
В каждом окне зажгутся звезды.
И будут светиться лица людей
Счастьем, и не поддельным веселием.
Даже те, кто успел умереть,
Будут вылазить и улыбаться,
Солнцу свои подставляя,
Изъеденные червями спины.

Кокон.
Я весь в нем как в черном, пустом и нелепом.
Удаляясь смываю с лица надоедливый грим.
Поздно.
Хватит.
Я слишком насажен на вертел.
Что бы жить этим миром,
Которым я даже не жил.

Цвети цветок,
Я вижу ток твоих волокон.
И в каждом новом лепестке приветливый и нежный взмах,
Я слышу твой, едва заметный, ропот
Застывший хладом, как росинка на губах.
Ты недвижим,
Но остро чувствую как близко
Ко мне подходишь, обнимаешь и молчишь.
О, мой цветок,
Со мной единой связан мыслью,
И я люблю тебя,
Люблю…
А ты грустишь…

О, солнечный зайчик, играющий на стене,
В твоем нежном свете комната расцветает.
Пушистые лапки свои ты тянешь ко мне,
Я руки в ответ тяну, потому что знаю,
Что вырву тебе глаза и налью туда
Горячего воска, по капельке в каждой глазнице.
Потом тебе в череп иголку стальную вкручу,
И так весь день будем мы веселиться.
Твой танец надломлен, но вся его красота
Не плавности линий, а в их непосредственном танце.
О, солнечный зайчик, ты так расторгал меня
Что хочется скальпелем к плоти твоей прикасаться.

Камни, летящие с неба,
Уже не похожи на птиц.
В них нет чувства свободы,
В них только похоть и лень.
Я иду между их телами,
Меж отражением лиц,
С черными прорезями от глаз,
Вставленных в пасмурный день.
Птицы, что не умеют летать,
Надгробия без крестов,
В каждом спрятан маленький ангел
Без кожи с порванным ртом.
Хочется плакать или кричать,
Но сам я летать не готов,
Глядя на эти грязные, сытые
Комочки с серым гавном.

Мы рисуем красным мелом
В мертвой плоти, на столе.
В этих линиях нет света,
Только черный дикий страх.
Я рисую тебе губы,
Ты рисуешь мне глаза,
Из которых скоро вырвут
Все что я хотел сказать.
Ты сжимаешь в своих пальцах
Самый острый в мире мел,
Ты рисуешь мне улыбку
Как я этого хотел.

Почему то болит голова,
И я знаю, но не пойму,
Почему за простого глоток,
Своей болью дань отдаю.
Мне не жалко, и даже смешно,
Давит, значит должно давить.
Только что-то внутри свело,
И не ясно зачем мне жить.

По стене ползет человек.
У него нет обеих рук.
У него вместо глаз куски
Свежевбитых ржавых гвоздей.
И он просит его убить,
Но я просто лежу на полу,
Изо рта моего бежит
Черный в белую полосу дым.
И нет сил приподняться, шагнуть,
И воткнуть в его горло нож.
И нет сил даже умереть,
Чтоб не видеть, как он кричит.
В этой комнате нет дверей,
И никто сюда не войдет
Только темная, темная ночь ,
По углам в паутинах висит.
В небе маленькое окно,
И в него смотрит лунный свет,
Он мне шепчет, что я уснул,
И меня больше в мире нет,
Но я вижу как человек
За собой волочет кишки,
Длинный-длинный кровавый след,
Им покрашены стены мои.
Воздух жаркий, сухой как смерть,
Разрывает все изнутри,
Жаль нет сил посмотреть вверх,
Обессилены мысли мои.

Когда то я думал что жизнь - это сон,
Рожденный безумием больного сознания,
Сейчас я уверен, что люди как птицы,
Лишенные ценностей мироздания.
Они поедают все то, что в движении.
Они поедают все то, что в покое.
Когда то я думал что мир - как прощение,
Но вижу, что он захлебнется от гноя.

Карамель твоих губ черной плесенью с гнилью изъело.
Тот, кто жаждал касания их, сам пропах сладким маревом зла.
И по мертвому телу ползут, поедая несмело,
Черви белые, словно ангелы, позабывшие радости дня.
В темноте столько власти, что свобода всего лишь причина
Быть иным, и не правильным, просто свободным от тем,
Что цепями повисли на разуме тех, кто стал тиной,
Зацепившись граблями души за фундамент проблем.
Ты прекрасна в тени этих стен, что впитали звук боли.
И прекраснее нет ничего в этой мертвой земле.
Жаль, что не суждено больше видеть светлого неба,
А оно так тоскует осенним дождем по тебе.