Стружка сходит волной
А под кожей красная тина
Застоялая плесень
И чахлая с виду труха
И утративший разум
Запятия снова развесил
По улыбкам своим
Но безрадостным
Сном полусна.
Можно долго молчать
А потом надорваться как выстрел
Можно долго терпеть
И в терпении умереть
Только лучше кричать
И бросать свои белые кости
В стены запертой двери
И в окна, что б улететь…

... раз мы живем, значит это кому нибудь нужно..

Я трогаю пальцами воду.
Она прикипает к запястьям.
Хотел быть бесцветным и твердым.
Я верил, что в этом есть счастье.
Но капают капли забвения,
Меня разрывая на строчки.
Хотел быть далеким и первым,
Но стал заключительной точкой.

Молчание тела на знание мысли.
Душа отлетела, и взгляды повисли,
Ты смотришь и дышишь, мне грея ладони,
А я леденею, я тальк на иконе…
Мы мир возродили словами, мечтами,
И он, расцветая, стал сильным и диким.
И я пред тобою стою на коленях
Среди пустоты не живой и безликой.

Облака, плывущие во тьме.
Безмятежность, вечная, как память,
Что застыла в черной глубине,
И тревожит мою душу снами.
Я не знаю, там ли вы еще.
Я не знаю, есть ли в вас часть неба.
Вышина, что пьется так легко,
Отдавая часть свою сквозь небыль…
Точка ночи в зеркале луны.
Я пронзал ее своим сознаньем.
Не достать мне черной глубины,
Той, где облака увиты снами.

Я чувствую, как трупный запах вонзается в мозг.
Я знаю, что в безопасности, верую, верю,
Но тот, кто за дверью, не знает про прочный засов.
И он прорастает сквозь насмерть закрытые двери.
И рук его черных не вижу, но чувствую жар.
Полуденный зной, что сжигает мне рваное сердце.
Я чувствую, как трупный запах коснулся меня.
Теперь будет все как всегда, но не будет как прежде.

Ты здесь.
Я чувствую, как ты проходишь мимо.
Стоишь и смотришь, или слушаешь во тьму.
Ты здесь.
Я на руке своей твое надрежу имя,
Ты здесь…
И я живу, живу, живу…
Ты здесь.
И большего не нужно мне от света,
И даже ночь,
Она пропитана тобой.
Ты здесь.
Среди зимы, весны и лета,
И осени..
И я, живой, живой, живой…

Я улетаю на свет
Крыльев почувствовав силу,
Только капают перья
Из не расправленных рук.
Это даже не мир,
Тот где я жил, когда не был.
Это простой, неземной,
Мелом начерченный круг.
Я улетаю на свет
Чувствуя в ветре свободу,
Чувствуя как надо мной
Легкой поземкой луна.
Я улетаю на свет,
Словно падаю в воду,
Словно тону, в глубине
Не обретая себя.

Танцы ночной воды
Под звездопадом неба,
Где лунный, чистый свет
Зеркалом ткал миры.
И через них идет
Маленьким тихим шагом
Ночь, разводя в руках
Разным сознаньям сны.
Нити из ее пальцев
Тянутся через стены,
Линиями сознаний
Вьют неземной узор.
Каждому кто готов,
Будет свое плетенье.
Будет свое ведение
Каждому, кто готов.

Убей меня, я умоляю, убей.
Сотри мое имя из этих протухших умов.
Я стал так болезненно верить в людей,
Они стали частью моих неизменных оков.
Убей меня, мне надоело дышать.
Шаг воздуха внутрь отравляет мой маленький мир.
Я слишком давно не бывал в нем, я телом зачах,
Для собственных мыслей слал чем-то бездонно чужим.
Убей меня, просто коснись моих проводов.
Я даже закрою глаза, что б ты не смогла
Увидеть в них боли моей ледяные куски,
Убей меня, я умоляю тебя…

Очерчен круг в попытке стать добрей,
Но там где рвотной слизи массы,
Не может быть светящихся людей,
Все протухает в стеклах и пластмассе.
И на телах рисунки трудодней
Запечатлеют рваные мозоли.
Беспомощность затравленных идей,
И облаков прибитых к небосклону.

Черные камни мертвых надгробий.
Мертвые птицы между крестами.
Все это стало подобием бога.
Все это стало вещими снами.
Мы протыкали себе запястья,
Пили кровь свою постепенно.
Что бы познать последнее счастье,
Что бы стать прозрачней, наверное.
Прошлое, словно гнилое древо,
Где на коре червоточины тлена.
Я упаду и застыну наверно,
Буду единственным если не первым.

Дотянуться до подоконника
Сломанными в локтях руками,
Что бы выкрикнуть в это небо,
Слово, бисером кровавых капель.
На стекле они леденея
Станут звездами под луною,
Красноалыми звездами смерти.
Будет в них блистать твое имя.
О, безликая бездна небес.

Я срежу ногти с пальцев,
Они будут кровоточащим,
Единственным словом забвенья,
В моих израненных веках.
Когда кровь по ним стекала
На щеки рваной каймою,
Где черными язвами кожа
Как лоскутами металла,
Пыталась в себе упрятать.
Все чувства и мысли мои
Я понял, что в мире остался
Вдруг, бесконечно один.

Песок сыпался из часов, расколотых у основания. Вытекая на потемневшие доски старого стола. Сами часы давно переставшие чувствовать время, были нацелены в потолок вторым дном, и пустота эта сжигала их существо, отвергая существование. Но не могла сжечь до конца. Часы шелестели, медленно теряя свою массу, и ничего не могли с этим поделать. Комната была наполнена этим истеканием жизни полностью, до краев, как аквариум с мертвыми рыбами наполнен затхлой водой. Полутьма колыхалась у окон, пряталась от последних лучей заходящего солнца. Ночь пришла.
Старик поджал губы. Глаза были полуприкрыты. Толи ото сна, толи от набежавшего забвения дремы, которая так часть посещала слабеющий разум.
- Что ты расскажешь мне сегодня? – голос исходивший из-за стола, был скрипучим и древним как значение песка вытекающего из треснутых часов.
Старик приоткрыл веки, поискал близоруким взглядом источник звука, и как обычно не найдя его, потерял внезапно возникшую искорку интереса.
- А что ты хочешь услышать? – тихо прошептал он.
- Расскажи мне о мечте.
-О мечте?..
Губы старика растянулись в подобии улыбки. Сознание заклубилась затмевая мир в своем колебании.

Городок, маленький как зернышко ячменя расположился на берегу холодной реки, бравшей свое начало с близлежащих гор. Зима только началась, но снег уже лежал на улицах. Он шел уже не первый день, и хлопья его таяли, касаясь водной глади. Домики не большие, сложенные из камней, хранили в себе все драгоценное и живое, что могло существовать в этом заснеженном, краю. Люди здесь жили разные, некоторые были злыми и холодными, как снежный ком, бесполезно стекающий по склону. Закутанные в звериные шкуры, иногда сами были похожи на зверей. Некоторые наоборот добрые и теплые как луч весеннего утреннего солнца, такие не боялись мороза, и даже в лютую стужу ходили, открыв ветру и снегу лицо. Здесь жила и юная красавица Лейкэ. Белые волосы ее были подобны первому, выпавшему снегу. На лице ее всегда сияла улыбка, и приветливый голосок был приятным и теплым, как журчание ручейка. Домик где она жила находился на окраине города. Мать ее была дородной, большетелой женщиной, рано оставшейся без мужа, и по тому привыкшая сама вести хозяйство. Характер ее был бойкий и жесткий. Дочери нередко доставалось от нее, но та не унывала.
День клонился к своему завершению и солнечный шар, набрав в себя крови, отяжелел и начал клонится за горы. Лейкэ посмотрела на небо. С востока стали собираться тучи. Черными воронами они расстилали свои мрачные крылья, предрекая нелегкую ночь. Мать как обычно закрывавшая ставни проследила за ее взглядом.
-Не к добру – голос ее и без того грудной и низкий показался девушке каким-то зловещим. Зябко передернув плечиками, она поспешила вовнутрь.
Прихожая была уставлена не слишком богато. Стол, два стула, да большой горящий камин в углу. На столе были разложены сухие травы. Девушка собирала их из под снега, сушила на зиму, потом они до весны висели на чердаке, «собирая пыль и помет птиц», ну иногда заваривались в чай и служили лекарствами и приправами. Огонь в очаге горел ровно, словно все, что было вне пузыря жаровни, его интересовало мало. Мать зашла следом, плотно закрыв дверь на тяжелый засов. Обычно она этого не делала и Лейкэ удивилась. Мать ответила на ее удивленный взгляд.
- Не хорошая будет ночь. Не хорошая.
Девушка пожала плечами и скинула подбитую мехом курточку на стул. Комната ее находилась на втором этаже, она поднялась туда по скрипучей лестнице и потянулась к шторам, что бы закрыть окно. Домик их находился с краю от города и вид из ее комнаты выходил на луга. В окно она видела надвигающиеся тучи Что-то привлекло внимание девушки. Он замерла, не успев до конца закрыть окно. Внизу, по полузанесенной тропе шел человек, кутаясь в одежду. Девушка замерла напряженно всматриваясь. Человек был еще очень далеко, и рассмотреть, кто это она не могла. Поднялся ветер и снег стал закручивать свои хороводы возле одинокого путника. Девушка задернула шторы и спустилась вниз.
Мать стояла у очага и помешивала мясной бульон. Котелок висел на длинном крючке. Слева от лестницы в полу была крышка с большим железным кольцом. Под ней был подпол, где в прохладе хранилась кое-какая еда. Взявшись за кольцо, девушка подняла крышку. Черный лаз ее иногда пугал, но поискав под полом у его основания, она выудила огниво и огарок свечи. Свеча загорелась нехотя, едва-едва, но этого света хватило для того что бы нащупать первую ступеньку. Внизу было прохладно и пахло сыростью и чем-то непонятным, затхлым. В углу что-то зашуршало и зашевелилось. Девушка вздрогнула, но, тут же взяла себя в руки и топнула ногой. Все тут же стихло. Никак не избавиться от этих мышей. Взяв на полке несколько овощей, она начала подниматься. В углу снова что то зашуршало и послышался железный лязг, не обращая больше на шум внимания девушка быстренько поднялась и захлопнув крышку встала на нее сверху переводя дыхание. Постояв немного, она пошла к столу. Положив свою ношу, принялась нарезать. Нож был длинным и острым, Лейкэ очень нравился этот нож. Его когда то сделал отец. Отца она любила всей душой. Он всегда был добр к ней, и даже когда мать кричала и била ее, он постоянно заступался. Его улыбка постоянно была перед ее глазами, вспоминая эту улыбку, девушка всегда улыбалась. Вода в котелке закипела, вкусный мясной запах расползся по комнате. Улыбнувшись своим мыслям, девушка подошла к кипящему котелку и покидала туда нарезанные овощи. В дверь тихо постучали.
- Кто там? – мать повернула голову к двери.
- Добрые люди, - донесся из-за двери молодой мужской голос, - я путник, иду в столицу. Извините, можно у вас переночевать?
Дочь глянула на мать. Та нахмурилась, подумала и подошла к двери. Засов скользнул в сторону.
- А чего ты, путник, на ночь глядя, в гости-то просишься?
Молодой человек, вошедший на порог, выглядел усталым. Шапка и тулуп были заснеженными и покрасневший нос говорил о том, что ночевать он привык под крышей.
- Так, еле успел до вашего городка добежать. Там снежная буря надвигается.
- Знаем про бурю. Видели.
- Можно у вас переночевать? Я не потесню. Лягу где-нибудь в уголке, а завтра дальше в путь.
- Мы тут с дочкой вдвоем живем, ты не разбойник случаем?
Молодой человек обвел комнату взглядом, при чем, взгляд его замедлился в районе дымящегося котелка.
-Нет, что вы, я ученый человек, иду в столицу, хочу поступить в университет.
-Ученый. Это хорошо. Будет не скучно. Ночи зимой длинные. Проходи.
Молодой человек еще раз обвел помещение взглядом и шагнул в комнату.
- Садись за стол. Проголодался, поди, с дороги. Дочка налей гостю чего-нибудь.
Лейкэ зачерпнула поварешкой из котелка и налила полную тарелку. Все равно им с матерью будет много, подумала она. Молодой человек долго смотрел на девушку, после чего сел за стол. Тарелка была большой алюминиевой и обжигала руки.
- Только хлеба у нас нет сегодня. Не ходили сегодня на рынок.
Комната медленно погружалась во мрак, и огонь из очага выхватывал стол с сидевшим за ним ученым, окрашивая его лицо причудливыми узорами теней. Мать села напротив приступившего к еде молодого человека и стала с любопытством разглядывать его.
- Издалека?
- Да, - прихлебывая ответил тот, - из-за гор, у нас маленький поселок, намного меньше вашего. Домиков десять будет. Прошлой зимой приезжали из столицы, разговаривали со всеми. Меня пригласили к себе, сказали, что мне нужно в университет ихний поступать. Я много читал. У меня отец книгами торгует.
- Отец. У тебя есть отец?
- Да, я его очень люблю. Приеду в столицу, сразу поступлю на учебу.
-Я вот дочке тоже говорю, нужно тебе учиться, а она все молчит и улыбается. Не хочет видно, забавная у меня дочь.
- А вы очень молода, сколько вашей дочери?
- Да ну, ты брось. Я-то молода? Или ты ко мне клинья подбиваешь? – женщина разулыбалась и подмигнула, на что молодой человек поперхнулся, густо покраснел так, что было видно даже в полутьме и потупив взгляд углубился в еду. – мы с дочкой давно одни живем. Как я мужа схоронила, так и живем.
Комната сдвинула стены еще плотней, утратив последние крохи внешнего света, что пробивался сквозь щели закрытых ставен. Снизу из под пола послышался шорох. Молодой человек насторожился, подняв голову.
- Не беспокойся, это мыши. Там у меня подпол. Храню овощи и разную еду.
Парень еще какое-то время вслушивался, а потом опять принялся за суп. Комната сгрудилась до размеров выхваченного огнем очага стола. Парень ел не торопясь. Суп был наваристый и свежий. Теплый, он наполнял сознание приятной тяжестью и дремотой. Огонь в очаге мерно потрескивал. Эта музыка плыла под невидимым потолком сопровождаемая еле слышным уже шуршанием и звоном металла из под пола. Глаза начали слипаться. Он так устал, так долго он был на ногах, что его тело, попавшее наконец в столь долгожданные объятья тепла, начало погружаться в сон.
- А сколько лет вашей дочери? – оторвавшись от своих мыслей, спросил юноша.
- А ты как думаешь? – подмигнула женщина
- Не знаю, я ее не видел. – сонно ответил он.
- Как не видел? Как это не видел. Лейкэ, Лейкэ!!!
Парень замер в ожидании.
Из-под пола зазвенело сильнее.
- Вот поганые крысы, - рассердилась мать, обернувшись к парню она сказала улыбнувшись. – я сейчас. Взяв нож со стола, она направилась к крышке подпола. Рывком подняв крышку, она начала спускаться. Зажженная ей недавно свеча все еще освещала небольшое помещение.
Парень сидел затаив дыхание. От недавней дремоты не осталось и следа. Ложка дрожала в его руке. Внизу послышалось пыхтение, глухие удары, и тот же металлический звон. Через мгновение все стихло. Свет очага не освещал вход в подпол и огонек свечи выплыл медленно, оповещая о том, что хозяйка дома возвращается. Она вышла в круг света. Вся одежда была перепачкана кровью, а в руке был зажат нож, на который была наколота человеческая кисть. Девушка улыбнулась и проговорила глубоким грудным голосом.
- Ты кушай, крысы нас больше не потревожат. И будет что приготовить на завтра. – она подняла нож повыше, показывая юноше свой трофей.
На лице ее блуждала мечтательная улыбка…
- Как я мечтаю, что бы папа дожил до этого момента.


В комнате повисло молчание. Через какое-то время скрипучий голос спросил:
- Она убила и съела свою мать?
- Да, убила. Не сразу. Варила ее по кускам, пока она была еще жива. Суп в котле... – старик закашлялся от очень длинной фразы. Горло было сухим и ужасно саднило.
- А мечта? Где же здесь мечта?
- Отец, она так его любила. Она мечтала, что бы он был жив. Думаю, ничего бы не случилось, если бы он был жив. Ее мечта свела ее с ума.
- Странный рассказ сегодня ты рассказал мне, старик. Я должен о нем подумать. Я приду к тебе завтра, что бы послушать еще. А пока, оставайся жить.

Легкое дуновение ветерка разметало песок, что почти вытек из треснувших часов, они опрокинулись, и время остановилось еще на один день.

Комната, подсвеченная единственной свечей, тонула в темноте. Тени плясали на стенах. Их танец завораживал. То дикие, испуганные внезапно налетевшим от бесконечного количества щелей, сквознячком, то томно монотонные, они ткали свой узор на кирпичных, вышарканных стенах. Бахрома обоев давно облетела с них, обнажая безобразный остов штукатурки.
- О чем ты поведаешь мне сегодня, старик? – голос был детский. Он плыл из полутьмы, несомый этим волнением теней и от того еще более призрачный.
Вокруг было тихо. Только за занавеской, закрывающей единственное небольшое окошко, изредка прилетала трель ночной одинокой птицы.
- А о чем ты хочешь услышать -прошелестел в ответ дряхлый голос.
Он разлетелся по комнате затаившись в углах, там где его не могла достать свеча со своим неугомонным светом.
- Расскажи, как было раньше, когда ты бал молод..
Под потолком рождался новый звук. Снаружи дождь начинал свою тягучую песнь. Сырость проникла в комнату, и коснулась ноздрей старика. Он вдохнул полной грудью, и тут же жгучая боль опоясала легкие. Кашель настиг, как бич хлестнул из всех сил по увядающему телу. Прокашлявшись старик долго не мог отдышаться. Воздух медленной струйкой вползал внутрь дряхлого тела. Чуть помедлив, старик собрался с силами и начал свой рассказ:

Трава росла слишком давно, что бы запомнить свое рождение. Возможно, в тот день было солнечно, и тучи не омрачали прекрасного облика бескрайнего неба. Дом стоял на самой обочине дороги. Красивый дом, с цветной синей оградкой. Калитка никогда не была закрыта и по этому ветер - проказник, толкая ее туда сюда, игрался вдоволь. Прямо от дороги к резному крыльцу вела мощенная каменная тропинка. Кирпичики были славно подогнаны друг к другу, и даже когда шли редкие дожди, вода скапливалась между ними, не просачивалась внутрь, а текла стройными ручейками в аккуратные канавки. По обеим сторонам тропинки шли клумбы с большими белыми цветами. Бутоны давно налитые сочным цветом, привлекали к себе многочисленных пчел и шмелей. Насекомые садились на них, деловито ползали по янтарной с надрывом сердцевине, собирали пыльцу. За цветами шли грядки. Они еще небыли засеяны, и трава подбиралась к ним в плотную, радуясь временной безнаказанности. Крыльцо тоже под цвет оградки возвещалось на три ступени над всем этим великолепием. Вдоль него шли перила, облокотившиеся на резные балясины. Пол устилал ковер из плотной зеленой ткани. Ворс был настолько густой, что в нем то тут, то там виднелись запутавшиеся сухие веточки. В углу крыльца было укромное место, где перед маленьким обеденным столиком висела лавка. Лавка покачивалась на цепях, вбитых в потолок и легкое поскрипывание тонуло в шепоте луговых трав и трели невидимых птичек. На этой лавке удобно было сидеть и смотреть на близлежащие горы, что украшали собой восточную часть горизонта. С запада на многие километры простиралась степь. На столике, что стоял возле скамейки, покоилось блюдца из тонкого фарфора и несколько кружек. Справа от столика были входные двери. Двери были приоткрыты, и светлое пятно падало в полумрак комнаты. Там жили люди. Они черными фигурами стояли в полутьме и смотрели на улицу. Глаза, наполненные тоской, еще хранили остатки разума. Комната тонула в пыли и отпечатки необутых ног вырывали из этого мягкого ковра целые борозды. Скрюченные пальцы цеплялись за перевернутую мебель, за остатки одежды. Из приоткрытых ртов по губам и подбородку текла прозрачная слюна. Срываясь, она летела в низ, что бы утонуть в серой массе покрывающей пол. Теплый летний ветер, играясь, колыхнул дверь, и она на мгновение вздрогнула. Тут же комнату наполнил пьянящий запах цветов, наполнил шелест высоких трав и жужжание пчел. Люди закрыли глаза, вдыхая носом эти запахи, слушая эту музыку лета, что-то дрожало в их памяти, что-то неуловимое. Тоской отдающееся в беззвучной груди.
Издалека донесся приближающийся гул. Он вырывался из общего живого своей монотонностью. Кто-то успел открыть свои безумные глаза, перед тем как приоткрытая калиточка, тропинка, цветы и домик скрыл под собой огненный шар взрыва.

Комната впустила в себя запах дождя. Свежесть тонкими струйками поплыла в воздухе. Коснувшись свечи, она отдернул щупальца, но лишь за тем, что бы обвить все вокруг своим запахом еще сильнее. Свеча вздрогнула от влажного прикосновения, но огонь победил временное замешательство, зашелся с новой силой, выхватив из полумрака край соломенного матраца со спущенной на пол морщинистой рукой. Пальцы медленно шевелились, словно старик перебирал струны невидимого инструмента.
- А что было с теми людьми? – спросил детский голос.
- Время для них остановилось. Были места, в которых время исчезало вместе с разумом людей подхваченное красотой мгновения. Оно рассыпалось пылью под ноги идущим и никогда не возвращалось в движение, навечно заковав в себе их разум. И даже если лечь в нее и вдохнуть полной грудью, ничто не сможет заставить умереть или истлеть тела безумцев, увидевших ее уход.
- Но ты же знаешь что так не бывает, старик.
- Я? Я знаю то, что знаю..
- Мне понравился твой рассказ, сегодня уже поздно, давай продолжим завтра..
- Хорошо, приходи ко мне завтра, я расскажу тебе новую историю. – голос прозвучал слишком слабо, он проткнул пустую комнату, отразился от стен и вернулся к старику. Свеча горела медленно, съедая свое тело. Свет ее дрожал в глазах, поблекших от старости. Но губы старика улыбались.

я смотрю,
ты не видишь,
я ищу,
ты найдешь,
я взгрустну,
ты обидишь,
я уйду,
ты придешь,
я наверх,
а ты сверху,
я назад,
ты вперед,
значит жить,
мне как прежде,
для тебя
наоборот…

Сонный пепел, кружась, опустился на нежные губы,
Я слижу языком этот терпкий до одури привкус…
Ты сказала вчера, что нас завтра с тобой позабудут,
Что мы те, кто рожден быть чужими как проклятый вирус.
А еще ты молчала, и слезы тихо катились
По щекам твоим, строя траурной влаги полоски.
Ты сказала, мы мертвые, словно забытые дети,
Что должны быть забиты в гробов необструганных доски.

Ты смотришь пустыми глазами, раня лицо,
И губы дрожат в обескровленной мрачной улыбке.
В руке твоей сжато куском острой боли стекло,
Ты хочешь надрезать, что б пить красной жидкости липкой.
Касаясь губами, даришь свой поцелуй
Прощальный,
Живой, еще теплой и бьющейся твари.
Ты чувствуешь власть, это твой собственный ад,
В котором царит твой закон,
И,
В котором ты правишь.

Молча смотрю с подоконника в черное с искрами небо,
Хочется плакать, но слез небо нам не дало.
В нем столько от высоты, созданной для полета,
Но я уверен, что снова не полечу…
Грузом раздумий оставит в комнате время
Разум и тело, с глазами полными сна,
Сна про движения, и про стремления к небу,
Сна, что когда-то и в душу приходит весна.