почему в этом зале так много свечей?
почему в этом сумраке день растворяет,
своей боли тоску, напивая ни чей,
гимн прокушенных губ,
тех, кто день не прощает.
гимн стираемых просьб в отраженьях зеркал,
словно в эхе потерянном средь отголосков,
гимн всех тех, кто сквозь ночь исступленно кричал
разрезая запястья свои на полоски.

LI 5.8.22

и темнота,
глаза обвиты тканью,
и на губах ее улыбки тень,
она идет по лучикам хрустальным,
несмело поднимается к луне.
и где-то в глубине ее дыханья,
застыл рожденный лаской полустон,
тот, что едва ли нужен ожиданью,
которого ее кумир лишен.
и такт биенья предсердечных ритмов,
спугнул пристывших к проволоке птиц,
что падали кровавыми листами
под крики звезд пред шагом ее ниц.
она ступала по телам не зная,
а может, просто, не желала знать.
когда-то вот такой, заснувшей птицей,
сквозь стекла окон бросилась летать.
теперь она не помнит крика ветра
что разбудил туман ее души,
она идет по лучикам рассвета,
полночного светила тишины.

LI 5.8.22

отголосок тени в темноте,
мертвенное, бледное начало,..
шепотом она ему кричала,
только вязли звуки в тишине.
он у отражения судьбы
плакал и просил ее вернуться,
а она стояла позади,
умоляла просто оглянуться.

LI 5.8.22

конверт не вскрытого письма несла волна по водной глади,
и этой легкой ноши ради не опускалася до дна.
и адресс был давно замыт, и плоть бумаги потрепалась,
но как-то странно не прощалась с письмом растопленым она.
быть может нежная рука, что к плоти ручкой прикасалась,
в своем стремлении призналась, что любит раз и навсегда,
или в тени ночной поэт, под светом свечь приникнув низко,
писал безумную записку что в сердце лишь она одна...
и обронив в поток,.. пером письмо приникло как к ладони,
и в отраженном небосконе плывет тревожа облака.
конверт невскрытого письма несла волна по водной глади,
и этой легкой ноши ради не опускалася до дна

LI 5.8.22

сквозняк сорвал платок немого шелка,
он птицей раненной на взвеси снегопада
летел и плакал, с лунною поземкой,
сливаясь в сумерках, под близоруким взглядом.
на черных вывивах сплетения узоров,
игрались мелким биссером снежинки,
осколки чьей-то боли.... иглы, льдинки,
пронзившие тепло огнем уколов.
она стояла, словно незаметив,
к груди прижав то милое, родное,
хронящее его тепло живое,
лицо,.. под лунным цветом ледяное.
он уходил,.. уже совсем недолго,
из рваных ран расплылись пятна крови,
по белому простору словно крылья,
запеленали взяв ее с собою.
и утро вскинув взор свой оглядевшись,
застыло вдруг, боясь пошевелиться,
чтоб не встревожить две уснувших тени,
что умерли не пожелав проститься.

... и небо, я вдыхал то небо,
бездонное до отраженья,
и звезды жались к нам в ладони,
а мы в них таяли как в снеге.
так много было их вокруг..
...и ты, под лунным звездопадом.
стоишь,.. и взгляд в дали листает
невнятный шопот облаков,
что нас еще не накрывая
собой щекочит горизонт))
до их прихода так немного,
но мы дождемся их и дождь,
что принесут они с собой,
для нас споет своей слезой,
бездоность неба покорив,
песнь бесконечную как жизнь,
песнь как чарующая ночь,
песнь столь прекрасную .. как ты.

кто-то скажет простое слово,
и его для души хватит,
что бы снова не быть серым,
что бы краской мой мир справить.
что бы вновь по шершавым венам,
заструились хлюпая слезы,
кто-то скажет простое слово,
и сотрет шрамы бывших неврозов.
от границы есть две дороги,
в вышине они нам машут,
кто-то скажет простое слово,
обозначив дорогу краше.
и ступая по твердой ноте,
прогибая весь мир звуком,
кто-то был в трудный миг рядом,
кто-то был для меня другом.

ты мне не говроришь,
и мольчаньем ломаешь мой разум.
это словно тупое,
но сильное острее.
и больней от того,
что оно не вошло в душу сразу,
а тихонько свербит,
проникая вглубь все равно.
даже если не видишь,
даже если просто не можешь,
видеть глаз полотно,
законтованное в легкий бриз.
я шепчу тебе ночью,
когда ты по снам своим бродишь,
растопи свои чары,
и прежней, любимой, вернись.
иногда меня слышишь ,
и дом наш наполнен весною,
эти краткие всплески
как лучики шьют наши дни,
только часто я рядом,
и ты молчишь предо мною,
и тогда мы в двоем,
но так безконечно одни.

пустотелое смотрело вэкран,
сколько же сегодня вокруг родного...
и близкого.

LI 5.8.22

мне бы помнть как это горестно
обрывать листья с мертвого дерева.
и они, по ладоням, как к совести,
пристывают до самого темени.
а в ветвях словно искры - горошины
от дождя до полета застывшего,
эти искры глаза растревожили,
по щекам с тихим шелестом выпали.
и держусь я за ветви усталые,
что качаються в ветре запутаны.
кто из нас упадет в расстовании?
и боимся расстаться как будто мы.
перешоптываясь с безмолвием,
замирали дождем окруженные,
в этом мире навеки запомнил я,
в искрах влаги глаза отраженные.
утопая в них ночь расуганно,
крылья черные всплеском вспенила,
как же будет наверное трудно нам,
рассчитать эти капли по времени.

я стираю время секундной стрелкой
зажав ее в пальцах.
это скверно выглядет, но мне надоело
во всем притворяться.
даже после полной от чая кружки
не очень спиться.
только и остаеться что время резать
стрелкой спицей.

LI 5.8.22

шаги уносят втемноту,
я ухожу в никуда,
даже мерцание теней
уже не для меня.
и этот гулкий, тишины
ответ, на шум шагов.
я ухожу в никуда,
и я уже совсем готов.
готов забыть о протезированьи мозга мечтой,
забыть о том, как был затянут в веревку с бахрамой.
в которой каждая петля обвивала гортань,
и не давала вдохнуть мечты туманную дрянь.
а я дышал, я задыхался,
я ходил и искал.
по черным улицам где город
быть миром перестал.
где толщи пасмурных витрин
рекламируют ничто,
я не нашел и потерял последнее тепло.
его украли из корманов чьи-то жадные глаза,
что обвивали мертвым взглядом. хоронили меня.
я ухожу не от знакомых, не от бывших друзей.
я ухожу от себя,
своих потрепанных идей.
В колонках играет: *** 14. Дубовый гаайъ - Зеркало Черного Города

LI 5.8.22

Жарко. В прочем, как и всегда.
Старший медленно забрался на ствол, под защиту раскидистых ветвей громадного дерева. Он не устал. Он давно перестал уставать. Только эта жара томила его, но пот никак не хотел остудить его лицо. Даже редкие насекомые докучавшие обычно, попрятались куда-то спасаясь от этого невыносимого пекла.
- Зачем вы убили меня?
Младший замер и побледнел. Старший, выждав несколько секунд, вздохнул и полез в сумку за обедом. Дерево шершавое и широкое... сидеть было удобно. Даже облокотиться можно, не рискуя упасть. Обеденный перерыв как всегда начался вовремя. В мире, где не было отсчета времени всегда все вовремя. Младший зашевелился...
- Никогда не привыкну к этому..., сколько раз слышу и никак не привыкну.
- Привыкнешь, - Старший облизал пересохшие губы сухим языком, погода на удивление и впрямь была чересчур, давно такого не было, даже редкие дожди казалось обходили стороной эту местность, как будто на что-то обидевшись.... - привыкнешь. Они всегда так.
Расстелив бумажную скатерть, Старший принялся нарезать колбасу тоненькими ломтиками. Он всегда любил, что бы тоненькими, почти на просвет... так что бы мелкие жировые пятнышки едва чувствовались на языке. Затем хлеб, успевший немного закостенеть, но не утративший своей привлекательности...
- Зачем вы убили меня?
Старший даже не остановился, с хрустом вонзил лезвие ножа в хлебную корочку. Полетели крошки. Несколько особо острых, глубоко засели в пальцах, но он даже не заметил.
- Долго еще оно так?
- Не знаю, - старший отложил нож, взялся за пакеты с приправами, - каждый раз по разному, иногда долго... жутковато, но делать нечего, потерпим.
- Да уж… жутковато.
Жара выдавливала из тела все соки. Лучи беспощадного солнца словно жили своей жизнью, настигали даже в тени ветвей громадного дерева, на котором они расположились. Эти лучи вгрызались в глаза мешая смотреть и даже фокусировать зрение на ближайших предметах становилось сложно. Все застыло вокруг, не единого дуновения. Мир превратился в горячий компот с застывшими в его слоях предметами, чьи очертания размазано изнывали от вездесущего зноя.
- Зачем вы убили меня?
Младший повернулся на источник звука и открыл рот для ответа…
- Не отвечай. – резкий как щелчок кнута голос старшего оборвал его на первой букве. – не отвечай а то останешься здесь.
- Но,… почему так?.
- Всегда так. - он погладил огромный топор. – всегда так. Кто-то говорит это их проклятье. Кто-то говорит что наше. Не знаю. Просто сколько себя помню… Ты то как сюда попал?
Младший насупился, не любил, когда его об этом спрашивали.
- Так получилось.. -помолчал и нехотя добавил.. – сбежал от родителей.
- Понятно.
- Ничего тебе не понятно, когда тебе всего четырнадцать, а за тебя уже все распланировали, все, каждый день твоей жизни. Все говорят что делать. Все ждут чего-то. А я хотел просто жить…
- Вот и пожил.
- Не твое дело.
- Не кипятись.
- Зачем вы меня…
- Да заткнись ты. – крикнул младший, обернувшись на звук и испугавшись, зажал себе рот ладонью, но слова прозвучали в раскаленном воздухе необычайно громко..
- Поздравляю, - сказал старший откусывая и со саком разжевывая бутерброд, - приятного общения. Теперь ты обязан отвечать, иначе это не прекратиться.
- Вот влип..
- Ага.
- Зачем вы меня убили? – вопрос уже казался глупым. Младший поправил лямку, от портфеля съехавшую на бок. Закрыв глаза, он медленно, словно наизусть заученный стишок, выговорил:
- Нам нужны твои силы, что бы жить дальше.
- Силы?.. но я же умираю.
- Умираешь.
-Так какие же силы. О чем ты?
- Ну… - Младший даже смутился, ты же Дерево…
Голос бесшумно вздохнул, казалось, что звук теперь идет из самого ствола на котором они расположились. Тихий шелест похожий на шелест траурно желтой листвы перешептывающейся между собой в струйках несмелого, но уже ощутимого ветерка.
- Тебе больно? – в голосе Младшего послышалось сочувствие.
- Нет, мне,.. мне необычно, да. Мне легко.
- Всегда так. – голос Старшего на удивление прозвучал грубо. – Всегда так, когда оживаешь, идет накачка внутренней энергии для перехода. Когда он достигнет пика, жизнь снова тебя покинет. Это как дар за смерть, за жизнь. Когда я первый раз услышал, как разговаривают мертвые, я так испугался, что замолчал, надолго, почти на неделю. Не мог говорить, в голове сотни мыслей и не одной для этого мира. Только говорило со мной не дерево…
Помолчали.
- Долго мне еще? – Дерево продолжало шелестеть листьями и стало немного легче переносить жару. Повеяло прохладой.
Старший привычным жестом зачесал ладонью волосы на затылок: - Судя по температурному колебанию, нет.. может быть, пол часа, может и того меньше.
- Тогда расскажите мне про мир.
- Давай ты… - Мутные глаза Старшего в упор посмотрели на молодого, тот потупился и тихо начал:
- Мир, это большая жемчужина света, в которой отражается небо. В этом небе мы и живем придумывая себе зеленые облака - пристанища души. На этих облаках мы рождаемся, строим дома, семьи, на них мы умираем…
- Так же как мы?
- Нет, по другому… на совсем. Наши тела разлетаются в мелкую пудру, покрывая им жемчужину мира новым тоненьким слоем. А у вас, у вас все совсем по другому. Вы мертвыми монолитами стоите, тысячелетиями вгрызаясь корнями в свои, красные, горячие облака. Безмолвно ждете пробуждения в смерти, недолгое, оно словно вспышка озаряет ваши сонные умы, пробуждая к жизни собранные за время существования потоки энергии. После смерти они и преобразуются в нашу жизненную энергию. Только благодаря вам мы живы.
- Вы убиваете нас, что бы жить вечно?
-Да, в какой-то мере. Только не мы, а наши дети и дети наших детей, рожденные благодаря вашей энергии. Они живы вашей смертью. Именно вы даете этому миру нас, а мы отдаем этому миру себя. Из слоев пудры солнечный ветер создает облака, красные в которых рождаетесь вы. Есть еще белые облака, где живут птицы, создания способные пронизать простор своими телами. Они свободны как ветер и те, кто их видел, рассказывают, что чуть не сошли с ума от счастья отраженного в их глазах. Есть желтые, бессмертные облака, в которых бесконечные поля окутаны цветами и травами да самого горизонта и куда не глянь везде красота спорит с бесконечностью. Синие, где всегда холодно, и влага с небес течет завернутая в клубки ледяных слез. Она ненадолго застывает, переливаясь всеми цветами радуги на солнце, как будто вдыхает его лучи, а затем падает на твердую усыпанную ледяным крошевом поверхность, добавляя себя в безмерное море осколков. Говорят, что в каждом осколке храниться чья-то судьба. Черная, где нет света, где вечная ночь и ничего не происходит. Где небо полное звездной пыли мерцает и пенится при приближении. А еще…
- Довольно. – рука старшего легла ему на плече. – Тебя уже некому слушать.
Младший оглянулся. В тусклых глазах мелькнуло разочарование:
- Все?
- Да. Оно уже переродилось. Ты хорошо рассказывал, молодец.
- Всегда так. Почему?
- Потому что в живых дремлет сила, растет, это слишком много для того, что бы жить, потому они и мертвы. Потому что некому больше этого делать. Потому что лишь мертвые могут жить.
Мертвый дровосек завернул недоеденный обед в бумажную скатерть и спрыгнул с начавшего уже рассыпаться в труху ствола. Младший стоял, неподалеку наблюдая, как теряет привычные очертания крепкое когда-то дерево. По тонкой, прозрачной пуповине протянувшейся от дряхлеющего остова к молоденькому, только что появившемуся побегу толчками перетекала светящаяся масса.
- Потому что лишь мертвые могут жить.
Младший поправил съехавшую лямку потрепанного портфеля с ненужными учебниками, и привычно перехватив топор, медленными шагами направился вслед за Старшим, искать умирающие деревья.

мысли свело и уже отстыли
начавшиеся было плавиться волосы...
каждому свой ад.

LI 5.8.22

почему плачут стекла, негромко и еле заметно,
почем в мутной влаге, проталены вывихов дней,
в них чернеют дороги с асфальтовой, стоптанной кашей,
и машины, несущие в память одетых людей.
позабытое чудо, начало последнего слова,
слишком много всего, не понять глубины до конца,
и стекают слезинки едва испоряются в слоге,
оставляя следы от протертого в шрамы лица.
и обида застыла по этому неземному,
непонятно провисшее полымя мрачных небес,
да сиреневый диск взлетев вонзил в полуслово,
полунотой осколок через задусмчивый лес.

LI 5.8.22

пробуя распущенный цветок,
губами словно сок,
ты пила, ты пила неслышно.
капают слезинки в лепестки,
от горя и тоски,
за него, за его поступки.
можно ли простить и отойти,
немного отойти,
что б простить,
что б не стать ненужной.
можно ли обнять и с полуслов,
понять его любовь,
она есть,
она есть,
но скушно...
видеть этот мир в монохромности буден,
и лучше хотелось, но лучше не будет,
только то, что осталось для взгляда...
рядом...
так рядом,
но глаза наполнены ядом.
В колонках играет: [Пауза] *** 45. 10 Webgirl

LI 5.8.22

знаешь?...
когда ты уходишь, время как скользкая слякать,
и хочеться плакать тихонько, зажавшись в углу...
но это не помогает,.. как странно,
мир это точка...
мир посещающий тьму...
знаешь?...
когда одиноко,
я долго стою у входа в окно.,
наверное это жестоко,
оставить тебя вот так одну,
но...
считая секунды,
просто лежать на гладком полу,
это уже не страшно,
только мысли...
мысли...
про мир посещающий тьму...
знаешь?...
время имеет тело,
полое на ощупь.. губами навзрыд..
наверное стонать было б проще..
проще чем не любить.

LI 5.8.22

я готов забыть навсегда про боль,
я готов забыть навсегда про стыд,
я готов оставить слезе всю соль,
даже если буду слезой убит.
даже если полощится на ветру,
мой потухший и безразличный взгляд,
я готов даже ползти в пыли,
только ползти вперед, а не назад.

вытри мне тело марлей смоченной льдом,
этот огонь слишком горячь, как смерть,
только закрой глаза и я навсегда с тобой,
только не нужно больше вот так смотреть.

это пройдет как истрика, выйдет сквозь крик,
это не может длиться дольше чем я,
я приготовился быть для тебя одним,
даже когда сомкнется на мне земля.
даже когда лохмотьями по рукам,
ты соберешь всю кожу, сотрешь до дна,..
вытри мне тело марлей смоченной льдом,
даже если этим убьешь меня.
В колонках играет: - Ich Will

LI 5.8.22

тихо стонет отстывший февраль,
красит льдистым мои стекла,
мне его немного жаль,
эти белые волокна.
растворятся навсегда,
растекуться по простору,
отразяться в облаках,
что доступны только взору.
не грусти, все впереди,
мы идем в кольце сознынья,
только хочется тепла,
и весны лучей касанья....

LI 5.8.22