в центре лужайки древнее чардрево размышляло над небольшой запрудой, наполненной черной холодной водой; Сердце-дерево - называл его Нед. Кора чардрева белела обветренной костью, темно-алые листья казались тысячью замаранных в крови ладоней. На толстом стволе было вырезано лицо, длинное и задумчивое; глубоко ушедшие в кору глаза заплыли застывшим соком и казались странно внимательными. Они знали, что такое древность: эти глаза были старше самого Винтерфелла. Если не обманывали легенды, они видели, как Брандон-строитель заложил первый камень, они видели, как поднимались гранитные стены замка. Говорили, что Дети Леса вырезали лики на деревьях в столетия, предшествовавшие нашествию Первых Людей из-за Узкого моря.

Мартин "Игра престолов"

1.

Читать далее

Роверандому очень понравилась светлая сторона  Луны. Там играли лунные зайчики, летали мухи-меченосцы, белые дракономотыльки с огненными глазами, стеклянные жуки с челюстями, бледные  единорожки с жалом. Множество цветов- белоколокольчики, ясноколольчики, серебряноколокольчики, звяколокольчики…весь день напролет издавали мелодичные звуки…. А леса? Что это были за леса! …тянущие колоннадой вверх …длинные черные стволы, покрытые никогда не опадающей светло-голубой листвой – столь густой, что ни один, даже самый сильный телескоп на Земле не дал бы возможность увидеть ни этих стволов, ни серебряноколокольчиков под ними…

Но у Луны есть и темная сторона со светлым небом. Где живут сны детей.

- И как тебе эта сторона? – спросил Человек-на-Луне – гостя

-Темная со светлым небом, да? – уточнил Роверандом, – та была светлая с темным небом… Полная противоположность.. Роверандом заглянул вниз в соседнюю долину, и все соловьи вдруг, словно по сигналу, прекратили петь. В воздухе поплыли детские голоса, ясные и нежные: много-много поющих голосов, сливающихся в единую музыку волшебной песни… Внизу раскинулось множество длинных-предлинных лужаек с фонтанами, и повсюду были видны дети. Одни танцевали, словно в полудреме, другие блуждали, как лунатики, разговаривая сами с собой, Некоторые пробуждались от глубокого сна, иные уже совсем проснулись и бегали, и смеялись, толкались, ловили бабочек, перекидываясь мечами, карабкались на деревья. И все они пели.

-Откуда они здесь? – спросил Роверандом

- Из дому, конечно, из постели, – сказал Человек

-Но как они сюда попали?

-А вот этого тебе никогда не узнать… Но дети попадают сюда совсем не так, как ты… Некоторые бывают здесь часто, другие редко. Я делаю большую часть их снов. Ну, какую-то часть они, конечно, приносят с собой – как завтрак в школу…

Джон Роналд Руэл Толкин. Роверандом

1.

подсмотреть детские сны

— Я шпионил ради вас, лгал ради вас, подвергал себя смертельной опасности ради вас. И думал, что делаю всё это для того, чтобы сохранить жизнь сыну Лили. А теперь вы говорите мне, что растили его как свинью для убоя...

— Это прямо-таки трогательно, Северус, — серьёзно сказал Дамблдор. — Уж не привязались ли вы, в конце концов, к мальчику?
— К мальчику? — выкрикнул Снегг. — Эспекто патронум!
Из кончика его палочки вырвалась серебряная лань, спрыгнула на пол, одним прыжком пересекла кабинет и вылетела в раскрытое окно. Дамблдор смотрел ей вслед. Когда серебряное свечение погасло, он обернулся к Снеггу, и глаза его были полны слёз.
— Через столько лет?
— Всегда, — ответил Снегг.

«Гарри Поттер и Дары Смерти»

1.

увидеть лань...

С ветки падающий лист
В день осенний золотист
Он по воздyхy кpyжится
И танцyет как аpтист
С ветки падающий лист

Hет ни бpатьев ни сестеp
Он один на весь пpостоp
Он пьянеет от свободы
И пылает как костеp
Он один на весь пpостоp

Если б листья знать могли
Сколько летy до земли
А потом лежать валяться
Под ногами и в пыли
Если б листья знать могли

(с) Черный кофе

1.

тада-тада-тадатам...

Впервые эти карты были опубликованы издательством "Gustav Haeusler"(Германия) в 1865 году под названием "Schildkarte".
В колоде 36 карт.
Автор - Фридрих Вильгельм Вандерер/Friedrich Wilhelm Wanderer (1840 - 1910). Живописец, график, иллюстратор и писатель. Занимался также скульптурой и дизайном интерьеров.
Был главным художником города Нюрнберг. В 1888 г.стал почетным гражданином города. В его честь названа художественная школа.
Наибольшее влияние на его творчество оказали работы Дюрера.
В 1990 году был опубликован реринт на фабрике "F.X.Schmid" под названием "Nuernberger Tand", изображения которого предоставлены тут.





24.


Читать далее...

Ума Турман

Ума Каруна Турман (англ. Uma Karuna Thurman род. 29 апреля 1970, Бостон) — американская актриса.

Читать далее...

 

Иллюстрация под названием "Эволюция".

Автор Джефф Виктор.

Джонни Депп

Читать далее...

Пять сотен лет до нашей эры как бы в противовес греческой ойкумене на юге Европейского континента в его центральной и северной частях существовал мир кельтов. Зародившись в районе северных Альп, в достаточно короткое время кельты распространились по обширной территории, на которой в наши дни находятся Англия, Ирландия, Франция, Испания, Бельгия и часть северной Италии. Их влияние на мир того времени трудно переоценить. Достаточно упомянуть, что знаменитые галлы, осаждавшие Древний Рим, были именно кельтским племенем.

Огромную роль в жизни кельтов играла клановость, принадлежность к тому или иному роду или фамилии. Жизнь одного человека в те времена значила не так много, важно было чувствовать причастность и неразрывную связь своей судьбы с жизнью рода, который являлся гораздо более долговечным, чем жизнь составлявших его людей. До сих пор отголоски принадлежности к славным родам мы слышим в начальных буквах "Мак" некоторых западных фамилий. Макдональд, Макартур означают не что иное как "сын Дональда" и "сын Артура".

Их значение сопоставимо с Древней Грецией и Древним Римом >>>

В основе браслета красивые индийские стеклянные бусины, которые никак не хотят достойно зафиксироваться на фотографиях. Глядя на них, создается ощущение потрескавшегося льда, в котором бесконечно отражается солнце. Несмотря на то, что браслет получился крупным, смотрится на руке очень изящно.

1.

щуриться на солнце

состав: индийские стеклянные бусины, латунная фурнитура, застежка тогл. размер - 18 см, цена - 500 рублей.

Колье "Охота. Барбат"

- Только дайте мне сил добраться, клянусь, я завяжу с ремеслом, только уберегите от смерти холодной и кровавой, - один из беглецов, Корнел Щербан, истово возносил мольбы Священным Стихиям, - клянусь, не буду угонять коней, не буду перебивать клейма, не буду перекрашивать масти, только сберегите. Надо было с Криштофом идти на пару, век мне воли не видать…

Он пробирался сквозь густой ельник, прикрывая рукавом лицо, чтобы не выхлестнуть глаз невесть откуда выскочившей еловой лапой.

Где-то вдалеке раздался истошный крик, громче и ужаснее которого Корнелу слышать не приходилось. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Щербана прошиб смертный пот, по ляжкам потекло горячее.

- Вот ведь, напасть какая, - сбивчиво бормотал конокрад, - что же ж, что же ж такое голосить так может, а? Итить твою, а… Обмочился, вот ведь… Выберусь, ей-ей, на храм пожертвую грошей немало. Все из схрона достану, все отдам.

Корнел Щербан сам не заметил, как вокруг стихло все, и шорох листьев, и потрескивание веток, даже ночные птицы перестали ухать и перелетать с места на место. В кромешной тишине раздавались лишь гулкие удары насмерть перепуганного сердца, да судорожные сглатывания пересохшим горлом.

- Ты что это, коняшник, сопли развесил? – негромкий голос заставил Щербана заорать, Корнел бросился вперед, но напоролся шеей на протянутую веревку и растянулся на спине.

- А веревочка-то по тебе плачет, коняшник, - Жан Барбат показался из-за ближайшей ели, и невидимым глазу движением отцепил веревочный кнут от веток, - я смотрю, в петле ты уже плясал, да видать, сбег?

Коноград онемев от страха, только и мог, что кивать в ответ. Вампир склонился над вором, смахнув длинным белым пальцем каплю крови, выступившую на поцарапанной шее. Медленно слизнув кровь, Барбат усмехнулся.

- Я так и думал. Ты же не местный, паря, не браанский. Кожа смугловатая, но не из земель Ах Тер. Ты – аштани, верно?

- Аштани, добрый господин.

- Терпеть не могу ваше племя кочевое, - сплюнул под ноги вампир, - одни убытки и разорение. И коней уводите, и землю поганите, мразота, а не народ.

- Отпустите, добрый господин, - молил Щербан, загребая ногами.

- Добрый господин, - Жан осклабился, - ну надо же, кто-то тут назвал Жана Барбата добрым, - он сгреб Корнела за воротник и рывком поднял.

- А это что такое? - под рубахой на шнурке болтался позеленевший медный амулет в виде перекрещенных колосьев.

- Оберег… Плоть земли, господин, - побелевшими губами прошептал Щербан.

- Веруешь, значит, в Священные Пять? – покачал головой Барбат, - а зря… Они тебе не помогут, коняшник, - захлестнув ноги вора кнутом, вампир резко вздернул его на суку вниз головой.

- Молю, господин, пусть это будет быстро, - заверещал конокрад.

- Быстро? – рявкнул Барбат, - Быстро тебе захотелось, сволочь? Один из ваших зарезал одного из наших. Будет тебе быстро…

Вампир приник к шее повешенного, прокусывая пульсирующую жилу. Сделав большой глоток, он нехотя оторвался. Кровь выплескивалась сильными толчками, стекала по шее и лицу, скапливаясь в сложенных чашей ладонях Барбата. Набрав достаточно горячей соленой влаги, княжеский конюший с наслаждением омыл свое лицо. Завороженно наблюдая за багровой струей, он то и дело подставлял ладонь и жадно пил, словно ключевую воду в жаркий день. Когда дыхание висельника стало затихать, Жан Барбат вонзил острые ногти в живот Щербана, с треском разрывая плоть. Комок спутанных, дымящихся внутренностей с чавкающим звуком шлепнулся на землю. Тело вздрогнуло в последний раз и замерло, мерно покачиваясь на веревке. Отвязав труп, Барбат швырнул его под дерево и, собрался было уходить, как остановился.

- Нет. Так не пойдет, - он склонился над мертвецом и, ухватив за ноги, разорвал его надвое. Перекусив руку Корнела Щербана в запястье, Барбат с хрустом оторвал и ее и, завернув в обрывок рубахи, спрятал под куртку. Следом за рукой последовала голова. Подкинув, словно мяч, на ладони, вампир зашвырнул ее подальше. Склонившись над изувеченным телом, Жан терзал его зубами, отрывая куски плоти, ломал кости, расшвыривал внутренности вокруг себя. Через четверть часа то, что осталось от злосчастного Корнела, можно было собрать в заплечную суму. Барбат выпрямился, отирая кровь с лица и рук.

- Да. Вот это другое дело. Так-то, коняшник. Чтобы неповадно было, - поковыряв ногтем в зубах, вампир сплюнул застрявший ощипок человеческой плоти и устремился к месту сбора, поглаживая трофей под курткой.

1.

пойти за Барбатом

          Набор открыток художницы Maria Orlowcka-Gabrys.Предположительно
1973 года издания.Набор ,видимо,не полностью,но симпатичный.С аукциона.
 

1900 год

смотрим дальше

рассказы о шедеврах


ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
Свобода — главный дар природы.
Леонардо да Винчи
Сегодня Флоренция обезумела… С утра, словно гонимые медной плетью колоколов, по городу рыскают отряды молодых инквизиторов. Эти юные слуги Христа, наряженные в белые балахоны, стриженные под скобку, вламываются в дома, срывают картины, калечат скульптуры, старинную утварь, рвут книги, крушат все красивое.
С гнусавым пением это ополчение одичавших юнцов тащит через весь город творения художников, поэтов, мастеров. Они идут, размахивая алыми крестами. Вот они шагают по набережным, и вдруг один из молодых фанатиков под улюлюканье друзей выбегает из шеренги и кидает в мутные волны Арно жалобно звенящую виолу. Это словно послужило сигналом другим, и в реку полетели древние фолианты. Вой, смех, визг злым эхом разносились по притихшим улицам.
Зловещая пирамида на площади Синьории, у палаццо Веккио, все росла и росла. Она была сложена не из огромных каменных глыб, способных противостоять векам, — она была хрупка, эта небывалая гора из музыкальных инструментов, ветхих папирусов, женских нарядов, творений живописи, скульптуры и книг.
Словно гонимые бесами, кружились в адской карусели тощие мальчишки и грузные монахи, топча творения Платона и Овидия, Боккаччо и Петрарки, Боттичелли и Леонардо да Винчи, бесценные шедевры Древней Греции и Рима. Доминиканцы в черно-белых одеждах укладывали поленья. Готовили костер для «сожжения сует». Так назвали эту акцию безумствующие аскеты.
Площадь Синьории, тесная, сжатая обступившими ее зданиями, была до предела набита людьми.
Кто не хочет поглядеть, как сожгут бесценные ценности, кто не хочет послушать самого Савонаролу?
Весь день хлопотливо и угрюмо воздвигался костер, этот монумент невежества, фанатизма и мрака. И когда ожидание стало невмоготу, когда эта страшная гора, сверкающая всеми цветами радуги, казалось, достигла небес, над притихшей площадью, над тысячной толпой вознесся истошный, резкий крик проповедника: «О, Флоренция, о Рим, о Италия! Прошло время песен и праздников, вы больны, даже до смерти… Мне остается только плакать… Милосердия, господи!»
Истощенный постом, истерзанный ночными бдениями, этот человек с бледным, словно выгоревшим лицом, воздев к небу тонкие, худые руки, вопил: «Смотрите, смотрите, вот уже небеса почернели!.. Солнце багрово, как запекшаяся кровь. Бегите! Будет дождь из огня и серы, будет град из раскаленных камней. У вас не хватит живых, чтобы хоронить мертвых… Бегите!»
Голос монаха звенел, раскалывая тишину притихшей площади. Сегодня он повелевал умами и сердцами этих людей. Думал ли он, что не пройдет и трех лет, как сам он, нынешний вершитель судеб Флоренции, измученный пытками, под гробовое молчание толп народа взойдет на эшафот и через мгновение языки пламени поглотят его и двух его соратников.
Но сегодня он на гребне славы и силы, сегодня он сокрушает кажущееся ему зло, заключенное в «суете сует» — книгах, картинах, музыке. Сегодня он предает анафеме песни и танцы, любовь и красоту. «Я посею между вами чуму, такую страшную, что от нее никто не убежит… Травою зарастут улицы, лесами покроются дороги…»
Голос проповедника все крепнет, его слова терзают сердца, туманят разум: «Я проклинаю вашу гордость, и мне противны даже жилища ваши, все будет сожжено, все будет уничтожено, а вы все пойдете в царство дьявола».
Страшные слова словно сжигали в людях веру в надобность счастья, любви, знания. Над толпою, как порыв ветра, пронеслись вздохи, стенания, плач.
И вот загудел колокол. Его молотоподобный звон перекрыл все звуки и заполнил площадь. Костер запылал. Сперва огонь неохотно лизал хворост, потом перекинулся на бревна и поленья, а затем набросился на эту «проклятую роскошь, эти окаянные краски, эти мерзостные страницы стихов. Эту суету!». Пламя взлетело до самого шпиля башни и словно обагрило кровью шершавые камни палаццо Веккио. В арках лоджий залегли черные тени. Жар костра накалил воздух, в его дрожащих струях плясали искаженные лики юродствующих. Рев пламени сливался с криками, воем, пением. Наконец толпа не выдержала и стала пританцовывать, вертеться, и скоро сумасшедший хоровод окружил бушующий огонь. Чад, гарь и смрад затмили небо, погасили звезды.
… Последний сноп искр высоко взметнулся к небу и медленно угас. Мрак окутал площадь. Казалось, сама старуха — средневековье, повернув стрелку часов истории, вернулась справить тризну.
Люди, ошалевшие от огня, от воя фанатиков, оцепенели от внезапно наступившей тишины и мглы. Внезапно молчание прорезал одинокий детский плач. Народ вздохнул и, словно по незримой команде, вдруг рванулся с площади.
Тишина и тьма на пьяцца Синьории. Холодный, порывистый ветер гонит по мостовой тучи седого пепла. Все, что осталось от сожжения «сует».
Это было в самом конце XV века. Кватроченто — как называют его итальянцы.
Страницы истории.

Радуга расцвела на синей вершине Монте Альбано и простерла свою сияющую параболу над маленьким селением Винчи, над его белой башенкой, над черными кипарисами и, сверкнув павлиньим хвостом в водах Арно, скрылась за крутогорбыми зелеными холмами.
Ночью была гроза. Но к рассвету ветер разогнал тучи, утро встречало юного Леонардо блеском росы и птичьим гомоном… Необыкновенное утро. Ведь сегодня четырнадцатилетний Леонардо, сьш нотариуса Пьеро да Винчи, прощается с детством и уезжает во Флоренцию, чтобы учиться живописи у самого Верроккио!
Он никогда не забудет эти края — зеленые долины, обрамленные лиловыми горами, высокое небо с гордо парящими в нем птицами и свежий ветер, доносящий до слуха рожок пастуха и звон благовеста. Будущий художник в дальнейшей трудной своей жизни не раз вспомнит родниковый, прозрачный воздух, запах росы и горных трав, журчание ручья и веселую песню дрозда, а главное, безмятежную тишину и раздолье, которых так ему будет не хватать в суетной и шумной столице прекрасной Тосканы.
Леонардо еще в детстве полюбил природу и привык неспешно созерцать ее красоту. Это помогло ему уже в первых, порою наивных рисунках проявить такую зоркость глаза и твердость руки, что его работы, привезенные отцом к великому Верроккио, поразили мастера.
Итак, судьба юноши решена. Отныне все его устремления, все помыслы будут отданы искусству, ведь так рассудил мессер Верроккио. Но откуда было знать маститому живописцу, какого демона он извлек из маленького местечка Винчи в 1466 году.
Боттега — так назывались мастерские художников в то время.
Студия Верроккио была известна своими учениками. В ней работали такие славные и ставшие после великими художники, как Гирландайо, Боттичелли. С ними учился и Леонардо.
Флоренция тех лет была в зените своего расцвета. Род Медичи, правивший Тосканой, щедро поощрял развитие литературы, науки и искусства. Недаром Флоренция претендовала в те годы на гордое прозвище вторых Афин.
Годы учебы, познание мастерства, анатомии, перспективы летели незаметно. Леонардо радовал своего учителя успехами, и вот настал момент, когда маэстро привлекает ученика к участию в работе над композицией «Крещение Христа», в которой Верроккио поручает да Винчи написать фигуру ангела.
«Верроккио поручил Леонардо написать ангела, держащего одеяния. И хотя тот был юнцом, однако выполнил это так, что ангел Леонардо вышел много лучше, нежели фигуры Верроккио». Вазари добавляет, что учитель был так расстроен превосходством ученика над собой, что с тех пор не прикасался к кисти.
Должны оговориться, что даже очевидцы иногда изобретают драматические коллизии, дабы придать нужную, по их мнению, остроту своему повествованию. Но дело не в том, бросил ли Верроккио писать или нет. Дело в том, что ангел, созданный двадцатилетним Леонардо, носит в себе приметы новой живописи, еще невиданной по мягкости светотени, по обаятельности решения образа, по оригинальности и виртуозности рисунка.

Современники рассказывают, что как-то сэр Пьеро да Винчи был за городом, к нему пришел некий поселенец с добрососедской просьбой взять с собой во Флоренцию для росписи круглый щит, который он собственноручно исполнил из срубленного фигового дерева. Тот охотно сделал это. Леонардо взял этот щит в руки и, увидев, что он крив, плохо сработан и занозист, стал выправлять его на огне а затем, отдав токарю, сделал его из покоробленного и занозистого гладким и ровным. Потом Леонардо в одну из комнат, куда не заходил никто, кроме него, натаскал хамелеонов, ящериц, сверчков, змей, бабочек, саранчу, летучих мышей и других странного вида тварей, написал некое чудище, чрезвычайно страшное и жуткое, которое выдыхало яд и наполняло воздух пламенем. При этом он заставил помянутое чудище выползать из темной расселины скалы, брызжа ядом из раскрытой пасти, огнем из глаз и дымом из ноздрей до такой степени причудливо, что в самом деле это имело вид чудовищной и ужасной вещи. После этого он впустил отца посмотреть. Ничего не ожидавший сэр Пьеро при первом же взгляде сразу отшатнулся, не веря, что это и был тот самый щит и что изображение не что иное, как живопись.
В ту пору Леонардо пишет мадонну. В этой картине Вазари отмечает деталь, поразившую его: «…графин с цветами, наполненный водой. Отпотевание воды на поверхности было изображено так, что она казалась живее живого».
Правда, в наши дни усилия и достижения Леонардо, так поразившие современников, могут показаться некоторым нашим любителям искусств наивными: ведь, по существу, такое натуральное изображение природы граничит (боже, я боюсь даже написать это слово) с фотографичностью. Но Леонардо не боялся этих терминов — он просто их не знал. Гениальный художник преклонялся перед природой: «Милостивая природа позаботилась так, что ты во всем мире найдешь, чему подражать».
Он знал, что, прежде чем быть новатором и фантазировать, надо изучать и знать, а главное, уметь. И он умел.

Тайна. Вот слово, которое не раз вспоминаешь, касаясь подробностей жизни и творчества Леонардо да Винчи, часто загадочных и необъяснимых. Судьбы художников не всегда логичны и не всегда укладываются в привычные нам рамки, но великий винчианец поражает любого исследователя с самых первых шагов своей творческой жизни, как никто.
Современники пишут о нем: он был прекрасен собой, пропорционально сложен, изящен, с привлекательным лицом. Блистательной своей наружностью, являвшей высшую красоту, он возвращал ясность каждой опечаленной душе, а словами своими он мог заставить любое упрямство сказать «да» или «нет». Своей силой он смирял любую неистовую ярость и правой рукой гнул стенное железное кольцо или подкову, как будто сделанные из свинца. Он останавливал на всем скаку самых горячих скакунов; его тонкие, почти женственные пальцы, как воск, сгибали пополам золотые флорины и дукаты.
Трудно себе представить более совершенный идеал молодого мужчины: красавец, атлет, умница и при всем этом великолепный художник, только что с блеском заявивший о себе как об одном из первых мастеров первого из городов Италии. Казалось, такое сочетание физического здоровья и творческого полнокровия даст обильный урожай шедевров.
Забежим несколько вперед. К концу жизни — а она не была так коротка (Леонардо прожил шестьдесят семь лет) — самые скрупулезные исследования позволяют обнаружить не более двадцати живописных работ, которые с достоверностью можно приписать кисти мастера (кстати, многие из картин и портретов остались незаконченными).
Поражающий итог, если вспомнить о поистине вулканической производительности мастеров его класса — Рафаэля, Тициана, Рубенса, Рембрандта.
Леонардо был великим исследователем. Его феноменальный темперамент находил свое выражение в предельно напряженных изысканиях, в поражающе широком кругу вопросов. Причем художник везде и всегда заставляет себя докапываться до истоков, до выяснения первопричин явлений. Человечество, пробуждаясь от долгой дремы средневековья, получило в наследство много вопросов и нераскрытых тайн. Да Винчи — один из первых пробудившихся ото сна людей Земли — смело и бескомпромиссно бросился в схватку с мраком.
Лицо Леонардо, его одежда, осанка, казалось, являли пример спокойствия и устроенности. Казалось, что заботы, суета будней не касаются его. Но это лишь казалось: заботы были, а денег не было. Художник презирал скороспелые поделки, и его боттега бедствовала: не было заказов. Избалованные искрометными мастерами флорентийская знать и двор Медичи (а у власти в то время был сам Лоренцо Великолепный) постепенно отвернулись от Леонардо. А художник не искал благодеяний и заказов Лоренцо и его двора и порою просто нуждался, правда, тщательно сохраняя маску покоя и благоденствия. На самом же деле мастер был беднее последнего нищего.
«Живописец! Если хочешь избежать упреков со стороны людей понимающих, — записывает Леонардо, — старайся изображать каждую вещь верной натуре и не пренебрегай изучением, как делают стяжатели».

Итак, Леонардо тридцать лет. Он на пороге великих свершений и открытий, но сегодня никто не хочет помочь ему и даже понять меру его дарования. Да и когда было меценату Лоренцо Великолепному, упивавшемуся властью и захваченному стремительным бегом времени, видеть и понимать новую пластику картин Леонардо! Откуда было знать гордому Лоренцо, что пройдут века, и великие государства будут бороться за честь иметь в своих собраниях хотя бы один рисунок неуживчивого и медлительного да Винчи.
И Лоренцо Великолепный без всякого чувства сожаления, горечи и досады отпускает художника ко двору миланского правителя Лодовико Моро.
«Тайная вечеря». Одно из великих созданий Леонардо, судьба которого так же трагична, как жизнь художника. Любой видевший эту картину в наши дни испытывает непередаваемое чувство скорби от вида тех страшных утрат, которые нанесли творению да Винчи варварство людей и время.
«Один из вас предаст меня…» — только что произнес Христос, и ледяное дыхание неотвратимого рока коснулось каждого из участников вечерней трапезы. Сложнейшая гамма чувств впервые в истории живописи нашла такое глубокое и тонкое отражение. Живописец сломал все привычные традиции и каноны, переведя действие из условной и парадной атмосферы в обстановку реальной жизни. Его мастерство позволяет расположить фигуры апостолов в естественных позах, в сложнейших ракурсах, используя в полной мере это волшебное сфумато — искусство леонардовской светотени.
Не обходилось и без курьезов.
«Рассказывают, пишет Вазари, — что приор монастыря очень настойчиво требовал от Леонардо, чтобы он окончил свое произведение, ибо ему казалось странным видеть, что Леонардо целые полдня стоит погруженный в размышления, между тем как ему хотелось, чтобы Леонардо не выпускал кисти из рук, наподобие того как работают в саду. Не ограничиваясь этим, он стал настаивать перед герцогом и так донимать его, что тот принужден был послать за Леонардо.

Леонардо, знавший, насколько остер и многосторонен ум герцога, пожелал (чего ни разу не сделал по отношению приора) обстоятельно побеседовать с герцогом об этом предмете: он долго говорил с ним об искусстве и разъяснял ему, что возвышенные дарования достигают тем больших результатов, чем меньше работают, ища своим умом изобретений и создавая те совершенные идеи, которые затем выражают и воплощают руки, направляемые этими достижениями разума.
К этому он прибавил, что написать ему осталось еще две головы: голову Христа, образец которой он не хочет искать на земле, и в то же время мысли его не так возвышенны, чтобы он мог своим воображением создать образ той красоты и небесной прелести, какая должна быть свойственна воплотившемуся божеству; недостает также и головы Иуды, которая также вызывает его на размышления, ибо он не в силах выдумать форму, которая выразила бы черты того, кто после стольких полученных им благодеяний все же нашел в себе достаточно жестокости, чтобы предать своего господина и создателя мира; эту голову он хотел бы еще поискать; но в конце концов, ежели не найдет ничего лучшего, он готов использовать голову этого самого приора, столь назойливого и нескромного. Это весьма рассмешило герцога, сказавшего ему, что он тысячекратно прав. Таким образом, бедный приор, смущенный, продолжал делать работу в саду, но оставил в покое Леонардо, который хорошо кончил голову Иуды».
Эта милая, чисто ренессансная новелла рисует одно из самых легких происшествий на сложном жизненном пути да Винчи. Но судьба готовила ему куда более серьезные испытания.

Ах, эти спешные сборы, когда тебе уже под пятьдесят и когда нет места иллюзиям!
Ночь. На мозаичном полу дворцового помещения разбросаны рисунки, картины, кисти, одежда. Свет свечей, колеблемый сквозным сырым ветром. По стенам мечутся длинные тени. За окном шагает чужеземная стража. В призрачном свете звезд холодными жесткими огоньками поблескивает оружие французских солдат.
Где Лодовико Моро?..
Где слава Милана, рода Сфорца?.. Да, век на исходе. Век уходит, а с ним и его слава. Леонардо подошел к камину и вдруг в зеркале встретил себя. Из тусклой серебряной заводи на него глядел двойник — растерзанный, усталый, постаревший.
На пороге нового, XV века, в декабре 1499 года, да Винчи, измученный неудачами, решается покинуть Милан. Семнадцать лучших лет жизни отдано этому городу.
Сборы были недолги. Он увозил с собой груз легче, чем когда-то из Флоренции. Но с ним не было самого главного, что сопровождало его всю жизнь, — надежды.
Семнадцать лет… Огромный глиняный «Конь», воплощающий величие рода Сфорца. Ведь он сейчас остается в городе, оккупированном врагом. Правда, Леонардо не мог знать, что монументу осталось жить совсем немного и что он будет безжалостно разрушен пьяной солдатней.
«Тайная вечеря» осуждена на гибель. И это знает пока только он — создатель плохого грунта. Да, это он сам приговорил к медленной смерти свое детище.
Но Леонардо не ведал полностью истинную судьбу «Тайной вечери». Иначе он увидел бы, как невежественные монахи разрушают центр композиции, пробивая в стене дверь. Он услышал бы ржание и топот лошадей в устроенной там наполеоновскими гвардейцами конюшне. И содрогнулся бы от ужаса, увидев, как падают американские бомбы на беззащитный монастырь, взрывая трапезную. Так в течение четырех с половиной веков его картина не раз подвергалась смертельной опасности.
Ведь варвары не переводятся от древних времен Атиллы до наших дней …
Лука Пачоли, единственно близкий ему в эти суровые дни человек, помог снести незамысловатую кладь в крытую повозку, и Леонардо да Винчи снова начал тернистый и страдный путь изгнанника.
Впереди его ждал двор Мантуи с Изабеллой д'Эсте, прельстившей его эрудицией и любезностью и столь же быстро разочаровавшей своим фатовством и тщеславием.
К весне мы уже видим да Винчи в Венеции. Больной, стареющий художник не нашел здесь желанного приюта и отдыха и вскоре спешит навстречу своей молодости во Флоренцию. Отец, родные встретили его холодно. Он не оправдал их надежд. Близких друзей у Леонардо не было, все связи были потеряны за эти годы.
Художник долго бродил по городу. По знакомым и любимым когда-то местам. Он не узнавал многого. Как-то Леонардо забрел в сады монастыря святого Марка, этого оплота безумствующего аскетизма. Художник ужаснулся запустению и разрухе, постигшей сокровищницу античности, где когда-то он часами рисовал, учился, познавал тайны гармонии.
Разбитые статуи, валяющиеся обломки мраморных рук, голов, поросших сорняком, — таковы были результаты «подвигов» христова воинства, молодых инквизиторов.
Флоренция. Она пережила падение Медичи и диктатуру Савонаролы. Разоренная и поблекшая, жила без иллюзий и блеска.
Леонардо не находил себе покоя. Может быть, его мучила нужда? Нет, от Милана остались кой-какие сбережения. Может быть, он просто устал? Устал от несбывшихся надежд, от одиночества. Он искал уединения. Живопись его не влекла. Он мечтал тогда не о славе художника. Ему виделся гордый полет человека — птицы. Он записал в своем дневнике предсказание: «Большая птица начнет свой первый полет с хребта Большого Лебедя, наполняя Вселенную изумлением…»
И однако, не полет с горы Лебедь прославил Леонардо. Бессмертным его сделала живопись.
Он создаст неповторимую «Джоконду», опередившую развитие живописи на многие века. Он раскроет законы композиции, светотени, психологического решения портрета, ставшего образцом для будущих поколений художников.
Предтеча. Вот миссия Леонардо. Ведь это он проложил дорогу Высокому Ренессансу.
Ренессанс… Фридрих Энгельс писал о нем:
«Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености<…>.
Леонардо да Винчи был не только великим живописцем, но и великим математиком, механиком и инженером, которому обязаны важными открытиями самые разнообразные отрасли физики».

Великий флорентиец Данте умер в Равенне в 1321 году. Прошло два века, и его земляки обратились к равеннцам с просьбой вернуть им прах изгнанника. Они хотели захоронить его с почестями в церкви Санта Кроче — пантеоне великих граждан Флоренции.
Флорентийцы скоро получили ответ: «Вы не ценили его при жизни. Вы не получите его после смерти». Но послы не успокоились, они пожаловались папе Льву X, и отец церкви, очевидно, позабыв все крамольные вирши поэта, велел привезти останки Данте на родину. Когда саркофаг вскрыли, он был пуст. Прах Данте исчез, и флорентийцы уехали ни с чем. Это было в 1519 году.
В этом же 1519 году в далеком французском замке Клу на берегу Луары умирает Леонардо да Винчи. Одинокий, вдали от Италии, Флоренции.
Папа Лев X, так быстро откликнувшийся на «дело о прахе Данте», столь же быстро и легко отпустил от себя великого флорентийца да Винчи. Он не понимал его, этот временщик, сказавший при своем избрании следующую, ставшую сакраментальной фразу: «Будем же наслаждаться папством, которое даровал нам Господь». Он не мог оценить глубину и меру дарования Леонардо.
Папа долго оставлял Леонардо в бездействии. Наконец он дал заказ, но узнав, что художник приступил сначала к изготовлению новых рецептов лаков, произнес, многозначительно улыбнувшись: «Увы! Никогда ничего не сделает тот, кто начинает думать о конце работы, еще не начав ее». Конечно, придворные немедленно донесли эти слова до ушей да Винчи…
Не только эти слова, но и дела заставили старого художника покинуть родину в 1516 году и уехать во Францию.
Год 1519-й. Апрель. Чувствуя близкую кончину, Леонардо диктует завещание. Он лежит неподвижно. Правая сторона парализована.
Наступает май. В широко открытые окна замка Клу ветер доносит свежее дыхание Луары, аромат цветущих лугов. В весеннем небе одиноко парит коршун. Слабеющий художник с восторгом следит за свободным, величавым полетом птицы.
«Свобода — главный дар природы», — говорил Леонардо.
Великий флорентиец умер 2 мая 1519 года. Он угас на руках верного Франческо Мельци, которому завещал семь тысяч листов — свои гениальные записи, рисунки, композиции…
«Как хорошо прожитый день дает спокойный сон, так с пользой прожитая жизнь дает спокойную смерть», — пишет пророчески Леонардо.
Мастер поистине с великой пользой для человечества прожил всю свою жизнь. И, наверное, если бы не уродство общества, не эгоизм пап, глупость дворов и многое, многое другое, он имел бы право, как никто, на эту банальную «спокойную жизнь». На право свободно и спокойно творить. Но такова его судьба, что лишь на закате лет, на чужбине, уже немощный и разбитый параличом, он наконец из рук иностранного владыки получил это злополучное, но, по существу, уже ненужное спокойствие. И он тихо угасает. Величайший художник своего времени.
«Вы не ценили его при жизни» — можно было сказать с равным правом и Лоренцо Великолепному, и трусливому Лодовико Моро, и неистовому Савонароле, и кровавому Цезарю Борджиа, и легкомысленному Льву X, и сотням других больших и малых граждан Земли, окружавших художника.
Граждан той самой планеты, которая сегодня славит и всегда будет славить великого Леонардо да Винчи.
Игорь Долгополов.

рассказы о шедеврах


«ДЖОКОНДА» В МОСКВЕ
«Джоконда». Самая знаменитая. Самая загадочная картина мира. Самая, самая, самая. Писать о ней страшно, ибо поэты, прозаики и искусствоведы сочинили о ней не одну сотню книг. Не счесть изданий, где самым тщательным образом изучаются каждая пядь этой картины, история ее создания. Есть исследования, где подвергаются сомнению само название картины, дата ее написания, даже место, город, где великий Леонардо встретил свою модель.
И, однако, «Джоконда» есть «Джоконда»! Вот уже без малого пять веков как миллионы людей любуются этим шедевром мирового искусства. Что же касается сочинений о Моне Лизе, то о них очень метко сказал в конце прошлого века Габриэль Сейаль:
«Теперь поэты не шлют ей больше своих произведений. Я не решаюсь больше говорить о ней, опасаясь, что это будет банальностью».
Заметим, правда, что Сейаль все же написал очередную книгу о Леонардо, где немало места уделено «Джоконде».
Москва встретила Джоконду восторженно. Москвичи и гости столицы полтора месяца осаждали Музей изобразительных искусств, и очередь любителей живописи не иссякала ни на минуту. Каждый день от зари до позднего вечера тысячи, тысячи посетителей Моны Лизы ждали встречи с ней.
Встреча. Пятнадцать секунд… Пятнадцать секунд отпущено по строгому регламенту на этот миг.
«Раз, два, три», — отбивает мгновения сердце.
В огромном пуленепробиваемом стекле вижу, как в зеркале, лица людей. Глаза, устремленные к Джоконде. Они дождались. Дождались этого свидания. Долгие, долгие, долгие часы очереди. И вот наконец Она. Единственная, неповторимая.
Джоконда.
Лепет людской. Шепот. Шорох платьев. Тихие шаги. Жадно, нанасытно глядят люди на творение Леонардо.
«Ни одного мазка, — слышу я слова. — Нет мазков. Как живая».
Льется, льется на нас золотистый, теплый свет итальянского летнего вечера. Ни одна репродукция не донесет и тысячной доли очарования, колдовства живописи да Винчи. Сфумато. Неповторимая манера живописца, изобретенная им, требовал а небывалых усилий, времени, огромной концентрации воли, расчета, мощи дарования. Это было не просто гениальное умение передавать все волшебство светотени, названное дымкой. Нет, это было нечто более значительное.
Это была новая красота.
Тревожно, немного печально, неотрывно глядит девушка в джинсах на Джоконду. Седой мужчина прижал к груди шляпу и весь вытянулся, устремился к Моне Лизе. Он что-то вспомнил, и я вижу слезы на его глазах… Бинокли. Бинокли. Люди хотят быть ближе к Джоконде. Рассмотреть поры ее кожи, ресницы, блики зрачков. Они будто ощущают дыхание Моны Лизы. Они, подобно Вазари, чувствуют, что «глаза Джоконды имеют тот блеск и ту влажность, какие обычно видны у живого человека… а в углублении шеи при внимательном взгляде можно видеть биение пульса». И они это видят и слышат. И это не чудо. Таково мастерство Леонардо.
Пристально, чуть-чуть устало, мягко, все понимая, глядит на людей Джоконда… Не одна сотня лет прошла с тех пор, как она родилась, стала вечно живой с последним прикосновением кисти Леонардо. Я словно вижу это последнее касание. Нежное прикосновение шелковой кисти. Мастер сам не знал, конец ли это. Он чувствовал уже давно, что Джоконда живет помимо его воли. Он просто боялся расстаться с ней. Потерять часть самого себя. Столько он отдал сокровенного, самого святого, что хранил в самых глубоких тайниках души! Мона Лиза была его плотью. Частью его самого. Ведь он писал «малый мир» — Человека!
Полтора месяца ни на миг не прерывался поток зрителей. Более трехсот тысяч человек встретились q Джокондой. Но, как говорится, всему, даже самому доброму, приходит конец. Наступила пора прощания с Моной Лизой.
Пьер Коньям, директор парижского Лувра, приехал в воскресенье днем в Музей изобразительных искусств имени Пушкина к директору Ирине Александровне Антоновой. Уже на пороге кабинета он был окружен представителями прессы, кино, телевидения. Мы с Дмитрием Бальтерманцем ждали своей очереди. Необычайно деликатно, с каким-то особенным, чисто французским изяществом Пьер Коньям — высокий, стройный человек, очень похожий на знаменитого Атоса, — отказывал всем подряд в одной лишь единственной просьбе: присутствовать завтра, в понедельник, 29 июля 1974 года, на акте передачи Джоконды, когда шедевр Леонардо будет возвращен владельцам.

- Месье — любезно говорил очередному журналисту Коньям, — мы дали слово нашим коллегам в Париже, что не будем пускать никого, никого из посторонних в момент акта передачи Моны Лизы. И пока мы твердо держали свое слово во время всего долгого путешествия Джоконды.
Ведь приемка этого великого шедевра Леонардо не церемония, не торжество, а деловой процесс, требующий полной сосредоточенности и тишины.
Когда я вошел в кабинет к Ирине Александровне Антоновой, у меня был, наверное, не самый веселый вид.
- Я бы хотел показать Пьеру Коньяму публикации «Нашего журнала», посвященные шедеврам Лувра и других французских музеев, — сказал я Ирине Александровне.
- Где журналы? — спросила Антонова.
Я положил на стол с десяток номеров «Огонька» с цветными вкладками, посвященными творчеству Пуссена, Шардена, Делакруа, Жерико, Эдуарда Мане, Ренуара, Дега, Бурделя, Матисса, Пикассо, со статьями Алпатова, Чегодаева, Прокофьева и других авторов.
Антонова представила меня главному хранителю картинной галереи Лувра Мишелю Лаклоту — плотному, коренастому, энергичному мужчине.
Я рассказал ему о том, что редакции удалось за последние годы довольно объемно и подробно познакомить читателя с шедеврами собраний Лувра и других музеев Франции. Более полу ста репродукций было опубликовано на цветных вкладках, и наш читатель получил для своих домашних собраний большую коллекцию репродукций прекрасных творений французских мастеров. Мишель Лаклот внимательно слушал …
Наконец Пьер Коньям вошел в кабинет. Началось обсуждение протокола завтрашней передачи. Установлены точное время вскрытия сейфа-витрины с «Джокондой», час отбытия специальных машин на аэродром и многое, многое другое. Особое внимание уделялось тщательной проверке состояния, сохранности картины после сорокапятидневного пребывания в Москве. Шел серьезный, доверительный разговор. Представители Лувра и нашего музея понимали друг друга с полуслова. Это была беседа друзей, профессионалов, влюбленных в искусство и посвятивших всю свою жизнь служению благородному делу приобщения миллионов людей к прекрасному.

Не один раз я приходил с очередью в зал, где экспонировалась Мона Лиза. Эти минуты незабываемы… Июльский летний день. Там, за полупрозрачными занавесями, теплый ветер чуть колышет ветви деревьев. За высокими окнами музея шумит, ворчит наш суетный XX век. Но сегодня рядом с нами живая женщина из XVI века.
Живая… Это подтверждается фантастическим контрастом между сияющим ликом Джоконды, стереоскопически объемным, ярким, и призрачными отражениями фигур зрителей, проходящих в очереди через темное озеро пуленепробиваемого стекла.
XX век. Вот он пристально, порою восторженно, порою смятенно всматривается в далекий, далекий XVI век.
Люди. Вот они, улыбаясь и хмурясь, подгоняемые строгим регламентом, глядят, глядят на свою сестру. Живые на живую. И я на миг представил себе встречу человека XXII века с опусами модернистского искусства наших дней. О чем подумает этот бесконечно далекий зритель, увидев кучу мятой жести, битого стекла, комков гипса с вызывающей надписью на этикетке — «Человек»? Какие ассоциации, какие мысли родятся у него в душе? Чего стоят после такой воображаемой встречи все самые мудрые слова умнейших знатоков современного искусства о форме, экспрессии, динамике! Порою мне кажется, что все эти громкие фразы — лишь попытки безверия оправдать убожество, бессилие духа.
Леонардо да Винчи предложил нам встречу с нашим «вчера». Он показал нам Человека своего времени со всеми его слабостями, во всем его величии и сложности. И мы через тьму веков волею, властью гения Леонардо переносимся в Италию, во Флоренцию начала XVI века и зрим этот великий «малый мир».
«Посмотри, как она провожает нас взглядом», — слышу я трепетный шепот. И снова вижу слезы. Рядом бьются горячие сердца моих современников. Может быть, эти обрывки слов, эти невольные слезы на глазах взрослых людей кому-нибудь покажутся наивными, сентиментальными. Но это не так! Тысячу раз нет. Представьте себе хоть на миг ту бурю чувств, то смущение души, которое возникает у думающего зрителя от этой встречи с Джокондой, с гением Леонардо да Винчи.
Встреча с гением. Как она проста! Ведь эти классики — люди самые демократичные, самые доступные всем. Самые щедрые. Они рады отдать тебе все свои сокровища, все свои богатства. Отдают навсегда, безвозвратно. Бери, приходи, раскрой книгу, коснись клавишей фортепьяно, приблизься к картине. И в то же мгновение ты познакомишься с шедевром литературы, музыки, искусства. Почувствуешь пожатие маленькой энергичной руки Пушкина. Тебя обнимет и прижмет к груди пылкий Моцарт. Ты увидишь прозрачное мерцание светлых мудрых глаз Леонардо. Только приди! Ты будешь счастлив и станешь богаче. А если невольно уронишь слезу, это не беда. И пусть завидуют тебе хладнокровные и несентиментальные люди, которые ухитряются не волноваться, глядя на живопись Рафаэля или Рублева, слушая музыку Бетховена или Чайковского, стихи Байрона или Блока. Слава тебе, наш зритель, слушатель, читатель, стоящий в очередях за подпиской на собрания сочинений Бальзака и Достоевского, спрашивающий лишний билет на спектакли театра «Ла Скала» или Островского в Малом театре, в любую непогоду выстаивающий в длинных хвостах на выставки сокровищ Тутанхамона, произведений французских импрессионистов или Кустодиева. Наш зритель и читатель — смеющийся и проливающий слезы, радующийся каждой встрече с истинным искусством!
- Здравствуй, Джоконда! — еле слышно молвит юноша. Он стоит с девушкой, прижавшись к деревянным поручням.
- Проходите, проходите! — говорят им, а они стоят, стоят, очарованные Моной Лизой…

Джоконда. Она испытующе глядит на каждого, не пропуская ни одного из этой, словно длящейся веками очереди. И буквально любой из нас чувствует на себе этот пристальный взгляд. Посмотрите, как, подобно подсолнечникам, поворачиваются лица людей, как светлеют лики зрителей в эти считанные секунды. И внутренний диалог потом неотвратимо долго будет звучать в душе каждого. Такова магия кисти Леонардо. Много раз я слышал, как люди молодые говорили: «До свидания, Джоконда». Люди постарше: «Прощай, Джоконда». Она близка, необходима людям. Как воздух или звезды. Мона Лиза стала частью нашей жизни.
«Планета Джоконда». Она не записана ни в одном звездном атласе мира. Но она есть! Это светило взошло в славном итальянском городе Флоренции в начале XVI века. Не многим творениям человеческого гения удалось преодолеть земное притяжение и выйти на орбиту вечности, превратиться в часть природы, стать подобными утренним или вечерним зорям, весне или зиме, пению птиц. За всю историю нашей планеты не так много зажглось таких вот рукотворных планет. Среди них лучезарная Беатриче Данте, сияющий Фауст Гёте, лучистая Джульетта Шекспира, светоносная Татьяна Пушкина, сверкающий Дон-Кихот Сервантеса и, конечно, золотистая мерцающая Джоконда Леонардо да Винчи.

аукцион на ярмарке

Дорогие мои все!

я тут вдарилась в эксперименты на ярмарке мастеров и решила еще разок попробовать сделать аукцион. На этот раз выбор пал на бусы из змеевика. Пока ставка там всего сто пятьдесят рублей! В общем, о чем я. Приглашаю всех поучаствовать в этой авантюре. Ссылка на само действо: http://www.livemaster.ru/topic/150757-attraktsion-...o-100-rublej?vr=1&inside=1

Заходите! 

До Йоля еще далеко, но есть время подготовиться.

Нарочито простое колье, потому что зимой нет ничего сложного, все спит или греется под теплыми одеялами.

1.

собрать колесо года?

Состав: чешское стекло, японский бисер, "лунный камень", мемори- проволока, металлическая фурнитура. Размер примерно 46 см, цена: 600 рублей.  

Воротник "пароль- Будьте Добры Стаканчик Мартини"
 

Из разряда баловства.

1.

расшифровать

Состав:  металлическая фурнитура. Размер строго по шее) Цена 450 рублей. 

Бусы и анк "Зафиксировать вечность" в другом цвете

Ну и что таить, в другом виде вовсе)

1.

заблудиться в чернильном лесу

состав: шерстяные нитки, чешский бисер, чешское стекло, аметисты, гранаты.

Колье "Ламмас"

Ничего писать не буду, о ламмасе и так знают все, кто меня читает) Может быть, я создам целую коллекцию, посвященную Колесу года. А пока, остается надеятся, что это украшение понравится, ибо я очень старалась.

Фотографии серые, мутные и совсем не передают игры цвета. На улице серо и мутно, в крови явно ощущается нехватка солнца.

1.

погулять по лугу

Фотографии при дневном свете.

1.

Говорят, все проходит...

Колье "Луна предателя" Бронь

По мотивом одноименной книги Линн Флевелинг. Кто не читал - прочитайте обязательно)

Серегил глубоко вдыхал дым трав, горящих в жаровне, надеясь, что дурман притупит его страх. В этом помещении не было символов медитации – ни Царицы Плодородия, ни Облачного Ока, ни Лунного Лука. Может быть, руиауро слишком близки к Светоносному, чтобы нуждаться в. подобных вещах.
– Аура Элустри, пошли мне свет, – пробормотал Серегил, скрестив руки и закрыв глаза. Он попытался достичь внутренней тишины, необходимой для того, чтобы освободить мысли, но ничего не получилось.
«Я давно не практиковался», – подумал Серегил. Да и часто ли бывал он в храме за все годы жизни в Скале? Меньше дюжины раз, и всегда в силу неотложной надобности.
Ровное дыхание сновидцев в комнате раздражало, казалось издевкой над его беспокойством. Когда за ним пришли, чтобы отвести по лестнице вниз, в пещеру, Серегил даже испытал своего рода облегчение.
О да, он помнил это место, грубый камень стен, жаркую тьму, запах металла в воздухе, от которого скрутившее его внутренности отвращение стало почти непереносимым.
Из главной пещеры вели три прохода, уходившие куда то вниз в темноту. Провожатый Серегила движением руки создал светящийся шар и свернул в правый коридор.
«Тот же самый?» – гадал Серегил, споткнувшись о камень. Невозможно сказать наверняка: в ту ночь он был слишком испуган, когда его наполовину тащили, наполовину несли сквозь кромешную тьму.
Чем дальше они шли, тем жарче становилось. Густые струи пара вырывались из трещин в стенах, сверху капала вода. Серегилу стало трудно дышать.
«Утонуть во тьме…» – мелькнула у него мысль.
Вдоль туннеля им все время попадались дхимы, но провожатый завел Серегила далеко вглубь, прежде чем остановился перед одной из них.
– Сюда. – Он поднял кожаный занавес. – Оставь одежду снаружи.
Сняв с себя все, кроме серебряной маски, Серегил залез внутрь. В дхиме было душно, пахло потом и влажной шерстью; сквозь маленькое отверстие внутрь все время проникал пар. Серегил устроился на циновке рядом с этим отверстием. Провожатый подождал, пока он усядется, потом опустил занавес. Вокруг Серегила сомкнулась тьма. Скоро шаги руиауро затихли вдали.
«Чего я так боюсь? – спрашивал себя Серегил, борясь с нарастающей паникой, которая грозила лишить его рассудка. – Они со мной больше ничего делать не будут, они вынесли приговор. Все кончено. Я здесь сейчас с разрешения лиасидра, я представитель скаланской царицы».
Почему никто не идет?
По его телу струился пот, щипал полузажившие ссадины на спине и боках. Пот капал с кончика носа и собирался в углублениях серебряной маски. Серегил ненавидел прикосновение маски к лицу, ненавидел темноту, ненавидел возникшее иррациональное чувство, будто стенки дхимы давят на него.
Он ведь никогда, даже ребенком, не боялся темноты.
Но только не здесь – тогда.
И теперь.
Он скрестил руки на голой груди, стараясь унять Дрожь, бившую его, несмотря на жару. Здесь ему не удавалось отогнать голодных волков воспоминаний. Они накинулись на него, и их морды были лицами всех тех руиауро, которые его допрашивали. Они опутали своей магией его рассудок, они вытаскивали мысли и страхи, как гнилые зубы.
Серегил съежился на циновке, дрожа и чувствуя подступающую к горлу дурноту. Другие воспоминания, те, которые он старался похоронить еще глубже, безжалостно вставали перед ним:
резкий удар руки отца по щеке, когда Серегил попытался с ним попрощаться; друзья, отводящие глаза; дом – единственный дом, который он считал своим, – тающий вдалеке ..
К нему все еще никто не шел...

1.

посидеть в коконе

Состав: "лунный камень", чешское стекло, чешский бисер, медная фурнитура. Размер около 45 см. Цена: 940 рублей