Из вечности Бог видит пути каждого Своего творения - от кванта до ангела, а тем более - пути человеческие. Среди этих путей есть погибельные. Тогда зачем Бог дал бытие тем людям, которые пойдут в огонь вечный и тьму кромешную, туда, где будет скрежет зубов и плач?

Один из ответов на этот вопрос в том, что за пределами времени, в вечности, Богу все же удастся разделить человека и его неверный путь: дело сгорит, а человек спасется, но как бы из огня. Другое дело, что в этом огне - там отнюдь не стоит оказываться, там и скорбь, и томление, и страх, и стыд, и боль - не дай Бог испытать такое. Но в конечном итоге спасутся все. Такова, в частности, эсхатологическая перспектива, раскрываемая А.И. Осиповым в его последней книге "Из времени в вечность: посмертная жизнь души" (М., 2011).

Другой - в том, что человек может отказаться от общения с Богом не только во времени, но и в вечности. Бог не взламывает человеческую свободу, а двери ада заперты изнутри. Но Бог дарует Себя всем, независимо от того, примут ли Его дар или нет. Потому что, если отказать Ему в том, что Он может привести в бытие людей, которые изберут путь конечной погибели, тогда почему бы не отказать Ему в том, что Он может привести в бытие людей, которые совершат те или иные грехи, коль скоро любые грехи приносят страдание и боль? Иными словами, как Он вообще допускает какое-либо несовершенство, не говоря уже о явном зле? Но тогда придется отказаться от свободы, которая чревата ошибками и падениями, но которая только и делает нас людьми.
Об этом, в частности, пишет протодиакон Андрей Кураев.

А мне думается, что каждый, кто хоть раз ловил себя на нечеловеческом рассеянии в помыслах, на нечеловеческом рабстве грехам и страстям, не может не понимать, что в это время он соприкасается с адской вечностью, из которой выхода нет - только вниз, в гулкую пустоту уныния, отчаяния и тоски. И если человек сам не понудит себя повернуться к Богу с мольбой о помощи, то это расточение в вакууме, высасывающем из него всё доброе и настоящее, станет для него преддверием темной вечности, в которой у него окончательно иссякнет решимость смириться и все-таки попросить.

и. Дм. (Першин)