"Женский народный костюм"
Какие ассоциации вызывает у вас эта фраза? Сарафаны и кокошники, вышивка и бусы.
Всё правильно. Но это только часть выставочного замысла - с названием устроители промахнулись. Костюм показан не народный, а национальный.
Следуя надуманной и бессмысленной в этом случае толерантности, подменили понятия. Какое отношение к народу имеют костюмы из парчи с золотым шитьём и каменьями? Эти платья там есть.
А вот национальная гордость в залах представлена очень достойно и в полном соответствии с высоким статусом Русского музея.

Однако, музей позаботился и о физической форме посетителей, не только о просвещении. Информационные таблички с названиями и прочими пояснениями стояли на полу. Моя непросвещенность в том, из какой области костюм, и как называются детали одежды рождали массу вопросов: шугай, рогатая кичка, понева. А ответы - на полу. Биноклей на входе не давали, так что, вприсядку я там наупражнялась. Приятно осознавать такую продвинутость в музейной работе - воспитание всесторонне развитых личностей))) Хотя, больше никого, лихо исполняющего присядку, я не заметила. Они, наверное, тоже меня не видели, уткнувшись носами в стекло витрины.
Ну, это так, ирония и самоирония.

Шла в музей специально на эту экспозицию, выделив час из напряженного дня. Больше ничего не смотрела.
Выставка получилась насыщенной. Очень много посетителей, у некоторых витрин приходилось пережидать группы с экскурсоводом. Экскурсанты чинно стояли кружком у стекла и внимали. Что они там видели? Шитьё, тесьма, пуговки и бисер такие мелкие, а узоры так прихотливы.
Другие, как и я, рассматривали почти уткнувшись носом в стекло. При этом горячо обсуждали, как дети, рассматривающие картинки в мамином журнале: шепотом и торопливо.

Снимков не делала, и теперь думаю, что зря. На сайте музея нет фото костюмов царского достоинства. Нет-нет, не тех, что в Эрмитажных залах.
Сразу при входе на выставку витрины с костюмами редкой красоты: роскошь и тонкий вкус, яркий национальный стиль - полное стилистическое единство с народными костюмами. Выходя с экспозиции сделала вывод, что это основная заслуга устроителей. На примере костюма они продемонстрировали единство нации, логичное и понятное.
Европейское царское платье в этой коллекции смотрелось бы неуместно, чужеродно и легкомысленно. Выставку оно бы раскололо и лишило сути. Что-то подобное произошло и с государством.

Потом, после выставки, глядя на прохожих и своё отражение, думала: "Как же бедно мы одеты. Как не нарядно и безрадостно. Гладко, однотонно и уныло".
Ещё в музее подметила некоторые детали и приёмы вышивки и комбинирования, которые вполне можно выполнить самой и "оживить" одежду.
Только бы лень не победила!

Вот тут, у Наташи описание выставки с точки зрения знатока.

Мерлута снимала и носила дёрн из дальнего угла лужайки к Прилетевшему. Раскладывала вокруг вплотную, поправляла и шла за следующим куском.
- Вот так - приговаривала, утаптывая - вот так-то лучше.

Как-то утром, выйдя на крыльцо, напевала свою любимую:
- Я люблю гляде-е-е-еть в глаза твои ясные – выводила с душой, задумчиво.
А Прилетевший подхватил мотив и, срываясь на булькание, подпел неожиданно тонким голосом. Замолчал, смутившись, а Мерлута продолжила мотив простым ля-ля, надеясь, что снова подпоёт. И он подхватил, да так широко, что за забором послышалось шевеление, а там и нос соседки. Он у неё длинный, и всегда вперёд лица появляется.
- Это кто ж так подпевает? Этот, что ли? – и засмеялась так противненько.
Всегда приветливая, на этот раз Мерлута не ответила. Ушла за очередным дёрном и долго не появлялась, пока соседка не загремела в своём сарае какими-то вёдрами.

Прилетевший, которого соседка прозвала Звезданутым, словно поняв мерлутино недовольство, задеревенел и выпустил ветки.
Каждый день Мерлута замечала в нём новое. Он мог стать мягким или твердым, словно камень, или гладким и холодным как лёд. Однажды стал подражать птичьему пению, и теперь каждое утро встречал её, вышедшую на крыльцо, соловьиными трелями.
Теперь вот песня. Ах, как же Мерлуте хотелось сидеть вот так рядышком и петь.
- Ничего, вечером Длинноносик уедет в город, и мы с Пришей попробуем петь дуэтом – подумала и повеселела.

В сумерках, в мягком лиловом свете от Прилетевшего два голоса выводили:

Сбивались и пели снова, и снова.
Приша, как назвала его Мерлута, быстро выучил мотив, изображая звуки различных инструментов, тех, что слышал из колонок – словно человек-оркестр, при этом подпевал тоненьким голоском. Пел он немного жалобнее, чем нужно, Мерлуту это смешило, а он старался ещё.
Когда наутро Мерлута появилась на крыльце, привычных трелей не было.
- Приша? - удивилась и надула губы.
Тот откашлялся, и на всю округу грянуло: «Я люблю глядеть в глаза твои…»

Вороны на ближайшем дереве озадаченно замолкли.

Поздним летним вечером Мерлута сидела на крыльце и ждала с неба звезду.
- Вон их сколько. Хоть одну мне пошли. У меня уж и желание заготовлено.
Небо молча смотрело на женщину, звёзды перемигивались. У Мерлуты затекла шея, но опустить голову не решалась – а вдруг как раз в этот момент?

Не старая и не молодая, не красавица и не дурнушка, не одинокая, хоть и жила одна. Весёлого нрава, с уступчивым характером Мерлута отличалась той жизненной мудростью, что иные принимали за ум. Но думать долго о чём-нибудь она уставала, и проблемы посложнее ей помогали решать умные из близких. Это зачитывалось ей как тонкое понимание человеческой психики – дать возможность окружающим продемонстрировать свои достоинства.
Мерлута не возражала. Она стеснялась себя объяснять, и никому не говорила, что ждёт, очень ждёт кого-то единственного, кто перевернёт всю её жизнь. И из мудро-тоноко-умной она превратится в просто любимую и драгоценную женщину.

И вот, эта Мерлута сидит под ночным уже небом и боится пропустить звезду. Но шея затекла так, что в глазах темнеет. Почти подпрыгнув, женщина бежит в дом и через пару секунд появляется с одеялом, расстилает его и ложится.
- Теперь не пропущу.
Чтоб не терять время, перебирает слова, которые надо успеть произнести, пока звезда будет лететь и принимать желание.
Слов набиралось много.
- Не успею, надо кратко: «Пусть придёт», «Дай мне любимого», «Дай любящего», «Дай любящего меня и любимого мной».
Последней формулировкой осталась довольна и стала репетировать на скорость. Под неразборчивое "да-люб-и-ме-любщ" и однообразное пение цикад утомлённые веки захлопнулись. Но Мерлута продолжала видеть звёзды, которые теперь уже снились. Эти не перемигивались, а разговаривали, даже бормотали, потом передразнивали ночные звуки и неожиданно: «Лови!».
Мерлута села, вытаращив глаза, в которых отразилась вспышка, огненный след, и что-то бухнуло в землю перед крыльцом.
- Это что? Это звезда такая? Крупная. А что она тут? А как же желание?
И тут Мерлута вскрикнула:
- Так я же не произнесла! – потом, подумав – И ты прилетела, чтоб у меня было время всё тебе объяснить?

Звезда молчала, и вообще, на звезду совсем не похоже. Предмет был не круглым и не квадратным. Крупнее человека, немного светился и временами звучал.
- Неопознанный прилетевший объект – прошептала.
Тот в ответ булькнул и послал синий лучик. Мерлуте стало весело и она осторожно подошла, протянула руку и тут же отдёрнула.
- Ой, ты током бить? А чего холодный?
Послышалось лёгкое шипение, в небо поднялось облачко пара и предмет стал раздуваться.
- Ты чего это? Не лопнешь? – отошла на шаг, но белые, жёлтые лучики забегали по телу, защекотали, отогнали комаров и успокоили.
Потрогала ещё раз: шершавый и мягкий, тёплый прилетевший слегка втянул её руку и пожал.
- Чудеса.
Мерлута почувствовала симпатию и какую-то грусть.
- Это ты грустишь? Или это меня ты понял?

Небо на востоке посветлело, и цикад сменили птицы.
Мерлута сидела на одеяле возле неопознанного, прижавшись к нему спиной. Тот грел её, отгоняя лучиками комаров, курлыкал булькая, и Мерлута слушала рассказ, не понимая, но чувствуя, что он о трудной жизни и любви. О смелом сердце, что решилось в путь за своим счастьем. Иногда он делал паузы, и Мерлута начинала говорить о себе. Внутри прилетевшего поскрипывало и вздрагивало в самые грустные моменты, а когда Мерлута смеялась, он издавал шипение, похожее на «ши-ши», и что-то в нём колыхалось.

Вечное Солнце шло по небу, под которым двое сидели рядышком и вели разговор, знакомый Вечному тысячи лет, звучавший у всех по-разному, и всегда об одном.
Оно спокойно катилось, иногда прикрываясь пробегавшими мимо облачками, чтоб те двое внизу не обгорели на солнцепёке.

Здравствуй, дорогой мой.
Писала недавно, но уже есть, что рассказать.
Очень скучаю, оттого заставляю себя постоянно быть чем-то занятой. Пусть время несётся быстро, как скорый поезд, что привезёт тебя, когда вернёшься. Как же жду конца разлуки.
Не буду, не буду о грустном. Прости, опять тебя расстроила.
Сейчас расскажу тебе все новости.
Главная в том, что у нас вовсю весна и хорошая погода.
Когда иду по улице, подставляю солнцу лицо и закрываю глаза. Тогда сквозь веки свет красно-розовыми бликами просится внутрь и обещает не слепить. Но я ему не верю и зажмуриваю глаза крепче. Дома всматриваюсь в зеркало, ищу загар, а он всё не проявляется. Зато и веснушек нет, как у Любки. Она уже вся огурцами перемазалась, да только не помогает. Чуть не плачет. А у меня кожа гладкая и золотистая. Помнишь? Она тебе так нравится.
Иду по улице, и чтоб не грустить, вспоминаю твои рассказы о звёздах. Повторяю их названия и в каких созвездиях кружат по небу. Будем гулять и я тебе всё-всё повторю, все твои рассказы. И от себя добавлю. В библиотеке взяла книгу. Там о звёздах, но я не всё понимаю. Самое непонятное выучу наизусть и у тебя спрошу. Будем идти рядом, под ручку, и ты мне расскажешь про эти загадочные квазары.
И ещё я сшила юбку, как тебе нравится, чтоб длинная и только видны новые туфли. Каблучищи, как у Светки из 114-ой. Она опять с новым кавалером гуляет. А я тебя жду. Мне другой не нужен.
Я была на вокзале, смотрела поезд, на котором ты приедешь. Он весь закопченный приходит и люди выходят усталые. Тащат сумки и улыбаются - рады, что вырвались из тесных вагонов. Ты тоже устанешь в нём после вольного воздуха в горах. Помнишь, рассказывал, что после палатки на камнях полка в плацкарте кажется периной? Сначала выспишься, а потом устанешь. Выйдешь, а тут я, жду тебя и тоже улыбаюсь, и тоже устало. Ждать, это трудно, очень трудно. Но я не боюсь, и не плачу уже.
Даже если ты в этом году опять не приедешь. Уже третий год.
Я всё равно буду ждать.

Она вошла решительно, как врач "скорой" входит в дом одинокого больного: защитить от напасти, и готовая к любой неожиданности.
Там встретил растерянный взгляд, молчаливая подавленность сильного ещё человека и вопрос в глазах: «Что? Как? Кто?».
- Ты. Только ты, и только сам. "Как" – решишь по дороге. Она же покажет - "Что". Будешь идти и выбирать.
- Но я без сил. Я болен. Мне не встать. И пути не вижу, никакого пути. Куда идти? – голос срывается на нытьё, жалобно канючит.
Он слышал свой голос и не узнавал его. Что за нюни? Неужели это он?
- Встань. Встань!

Открыл глаза, взгляд забегал по потолку. Не найдя там ответа, стал осматривать комнату. Когда окружающее приобрело привычные очертания, понял, что проснулся. Но голос, в ушах стоял голос. Он был знаком, хорошо знаком, но чей, никак не припоминалось.
Кофе, ещё сигарету. Рука шарит по подоконнику, ища пачку и зажигалку.
- Да нет, же бросил давно. Но раньше лежали именно тут. Что за день! Ещё сон этот.
Досада росла, он узнал свои метания.
- И всё ведь так, именно так. Как нытик. А этот.. эта. Она всё поняла. Стыдуха.
Одевался решительно, даже зло. Резко дёрнул замок на двери.
- Чёрт, всё надо менять – сказал как будто тому голосу. Словно хотел поменять тему разговора, забыть постыдное.
Но голосу было всё равно. Он отрешенно молчал.
- Так, всё. Выбрось из головы – сказал самому себе, и это тоже не понравилось.
- Хорош уже с собой разговаривать – повернул ключ зажигания.
Вдох, с силой выдох. Ещё. Напряг шею, встряхнул плечи. Погнали.
 

Магнитола голосом певицы Валерии то ли развлекала, то ли наставляла.

- «Ни о чём не жалей», легко сказать. У них всё песенки или слёзы. Им легко, чуть что, села на попу и заревела. Кто-нибудь придёт и всё решит.
Опять досада. Это-то откуда? Ну, не сложилось. С самого начала знал, что ничего серьёзного не будет. Так, время проводим. Легко и необязательно. Самому нравилось, что она ничего не ждёт. Пришёл-ушёл, привет. Не та женщина, чтоб сожалеть.

Планёрка закончилась смехом. Нет, не при начальнике, уже в курилке, она же столовая. Офисом стала бывшая коммуналка, на кухне была когда-то плита, от которой осталась только вытяжка. Её включали, открывали форточку и курили прямо тут.
- А ты вечерами сидел, поправки вносил, а теперь этот проект не нужен. В седьмой раз задание меняют. Деньги девать людям некуда - ребят даже забавляла эта чехарда.
Ситуацию уже не обсуждали, с чувством превосходства профи иронизировали над лохом-заказчиком.

А его не покидало чувство, что это какой-то тягостный бред. И он в нём участвует не по своей воле. А по чьей?
Кто его заставляет получать деньги за пустую работу?
Это молодёжь потешается, а ему тошно. Он хочет видеть результат. Хочет гордиться им, пусть молча, перед собой. Но это даёт опору, самоуважение. Деньги ещё не всё. За них уважают другие, но ему, самому, нужен результат. Он тратит деньги и остаётся ни с чем. Нет удовлетворения.
- К чёрту всё, увольняюсь – встал так резко, что стул загремел по кафелю.
- Ты что, где ещё такие бабки за непыльный труд? Тебе ж это как семечки.
- Во-во, любой каприз у идиота. И среди идиотов – и вышел. Совсем.


- Ребята звонили. Они уже на вокзале, а тебя нет…
Резко встал, почти подпрыгнул, проснувшись.
Что, куда, какой вокзал? Фу, опять. И голос тот же. Только теперь он узнал маму.

Рука шарит по подоконнику, где когда-то были сигареты.
- Здоровый образ, ети его – налил воды, выпил. Встал. Сел. Вышел на балкон.
Моросил дождик. Перила в крупных каплях, как вспотели. На листочке герани скопилась вода. Капля росла, но лист держал.
Как тогда, в палатке. Три дня дожди, спальник намок, но держал тепло. Потом, когда повесили сушить, из него потекло. Сначала каплями, потом струйкой. Но держал тепло, держал.
- И ты держи – сказал листу и закрыл балкон.

Всё не моё: и работа, и женщина. Будто сбился с пути.

- Где ты там, бродяга? Возьми трубку.
Гудки шли в пустоту. Вдруг, как споткнулись о хриплый голос.
- Алё, где пропадал?
- Да вот, решил позвонить. Ты где, на базе?
- Нет, уже вышли. Сейчас сеть пропадёт. Через три дня будем в N-ске. Стоять пару суток. Приезжай, тебе место есть.

В дорожную сумку поместилось бы и больше, чем нужно. Вместительная оказалась. Подумал, взял ещё один свитер. С полки упало что-то синее. Старый спальник.
- Зачем? Такой уже не нужен. Выбросить.
Вертел в руках, не решался, куда положить. Это он тогда промок, но грел.
- А рюкзак где?
С верхней полки, из-за коробок показался знакомый ремень. Чихая от пыли, расправил.
- Ну да, ребята уже на вокзале, а я тут – вспомнил сон, и беспричинная весёлость охватила.
Загрузил рюкзак, поднял, охнул.
- Ничёсе! Хорошо, курить бросил. Ух, тренироваться теперь.

Запирая дверь, привычно: билет, деньги, зарядка к мобильнику.

А на кухне, возле подоконника, под столом валялись зажигалка и пачка из-под сигарет. Пустая, ненужная, забытая, как прошлый бред.

- Ангел мой, рядом ли ты?
Тишина была густой, даже плотной.
В ней ощущалось живое тепло: оно чуть вибрировало, почти звучало. С дыханием входило меня и там, пониже горла, оседало, успокаивая.

Чьё-то присутствие чувствовалось почти осязаемо, хотя была уверена, что одна. Да точно, одна.
Но расставаться с иллюзией не хотелось. Это "чьё-то" она даже знала, чьё. И, что этого не может быть, знала.
Но так приятно, что мечта, недостижимая, и - почти реальна. Без усилий.
Объяснений не придумала. Делиться ни с кем не стала.
- Не думай. Наслаждайся, пока чудо здесь.

Ещё задержалась в тёмной комнате, потом открыла дверь и вышла в коридор, почти пустой в это время. Все разошлись. Я обычно ухожу последней. Скоро охрана, гремя ключами, пройдёт с осмотром. Неторопливо и обстоятельно будут дёргать все двери - заперты ли? Нарочито топать, давая понять, чтоб поторапливалась закрыть свою и оставить их нести нелёгкую службу в дежурке на диване пред телевизором.

Странные вещи происходили уже почти месяц. После встречи с Ним стала чувствовать чьё-то незримое присутствие рядом.
Однажды, едва касаясь, гладил волосы, когда разревелась в одиночестве. В другой раз отогнал собаку во дворе, когда поздно возвращалась ветреным вечером. А когда начальник устроил очередную незаслуженную взбучку, успокоил и даже рассмешил. На невольную улыбку босс отреагировал как на петарду - замолчал на полуслове и выбежал за дверь.
Теперь даже вопросы, которые надо решить, сначала отчётливо формулирую, словно для него, и спокойно обдумываю, будто советуюсь. И ни разу не ошиблась.

К странностям этим привыкла быстро, как ко всему хорошему.
И даже время от времени прислушиваюсь, проверяю, здесь ли.
- Ангел мой, ты рядом?

Бу-бу-бу…
Ворчливый голос, невнятный, давил.
Встала, захлопнула дверь.
Голос стал громче и уже откровенно обругивал, клял и ударил бы, если б смог. Хотя, почему «если б». Он и бил - плотными комками летели обвинения, потом угрозы.
- Сейчас заревёт. Ещё посуда полетит. Оой, достала.

День был обычный, ничего нового.
Перехватила волосы резинкой, сдёрнула со стула сумку.
- Куда это ты? – от неожиданности голос стал обычным.
Ноги в сабо и за порог.
И куда теперь?
Продолжая твёрдо шагать, раздумывала.
- К Светке не пойду - опять объяснять, что да почему. На почту? В аптеку? Успокоюсь и домой? Ох, как же тошно. На автостанцию и в город – решила наобум.
- Хоть бы что-то новое, а то день за днём одно и то же, день за днём.
Автобус на неровной дороге бросало из стороны в сторону. Мысли шарахались в унисон. Победила одна - как бы не рухнуть. Потом, на шоссе, ровный ход убаюкал и усыпил.

День разыгрался жарой и безветрием. В сумке денег на дорогу обратно и какой-нибудь пирожок.
- Что вот так психанула? Первый раз, что ли? Каждый день та же песня.
Шла просто так, без цели. Город был знаком. Цель не появлялась. Но было смутное предчувствие, что не просто так сорвалась. Должно же быть как-то по-другому.
- Не могу больше. И не боюсь уже. Пусть без меня, как хотят.

Неудачное замужество, развод. Ушла в чём была, начихав на дорогие подарки.
- Сама приползёшь. Никуда не денешься – шипение свекрови только подталкивало. От выкриков мужа подкатывала тошнота.
Угрозы не были пустыми: в небольшом селе эта семья всеми верховодила. Свекровь и тётки мужа всех настроили против неё.
На работу устроиться не удалось. Мать стала пилить, а отца давно не было.

- Какая жара, хоть попить бы.
У киоска двое парней выбирали сигареты и никак не решались.
- Девушка, вам что? – продавщица лениво грызла семечки.
- Воды какой-нибудь. Что там подешевле?
- Подешевле из крана, а у меня минералка.
- Мне на обратный билет не хватит.
И остро почувствовала, что хочет, очень хочет, чтоб не хватило.
- Ну, не могу я назад – пробормотала.
- А что так? Так воду брать будешь? Иль не хочешь?
- Хочу. И работу хочу.
- Кем, секретаршей? Красивая.
- Всё равно, кем. Мне в городе остаться надо.
Решила и даже повеселела.
- Есть у вас на примете что-нибудь?
- Да вот, хоть сейчас становись за меня, а я пойду на озеро – хохотнула продавщица.
- А хозяин согласится?
- А я и есть хозяйка. Паспорт покажи?

Под окном, сразу за покосившимся палисадником, ясень сыпал «самолётики» - это семена падали и кружились вертужками*. Золотой шар сменил цветы сирени. Сразу под окном пестрели орлики: белые, розовые, синие.
Вчера приходил милиционер - родственники объявили розыск. Поругал, почему не предупредила своих.
- Беспокоят органы понапрасну.

Дом стоял на тихой окраине.
Хозяйка оказалась пьющая и несчастная, но бесшабашная и добрая.
- Ты сирота, и я сирота. Сиротииииинки мы с тобой – плакала пьяными слезами и велела жить у неё - Чтоб никто не обманул!
Но обманывали, пока что, больше её. Пришлось сразу взять на себя бухгалтерию и поставщиков. Зря, что ли, диплом экономиста в кармане?

Летят за окном самолётики. Утро в разгаре, пора за работу. Выйдя из калитки, сорвала несколько веток с жёлтыми цветами.
- Будет мне букет – беспричинно смеясь побежала к автобусу.

Так и пришёл новый день.

* - вертужок (вертушок)- запор для дверей, окон в виде поворачивающейся планки.

Пишу не по заданию друзей, как принято. Не хотела участвовать. Пока не прочла стихи в переводе.
Душа филолога взгрустнула - сколько стёрто переводом авторского волшебства.
А и не надо переведённого, своё есть.
Самое интересное, наблюдать за творчеством современников. И тут сеть мне в помощь.
Да, много графоманов. Да, пишут неровно, даже в одном стихе есть высокие и провальные строки, и буквально рядом.
Чувствуешь себя злотоискателем - ресурсы ломятся от обилия породы.
 

А устанешь выискивать, можно отдохнуть у добрых друзей.

Аня - Поэт с большой буквы.
Кроме таланта, придирчивая требовательность к стиху, большая работоспособность. Я уже сейчас в молчаливом восторге - менее года назад из под пера пошли стихи другого периода, словно повзрослели. То ли ещё будет!

Игорь Маранин не обойдён вниманием ни в Новосибирске, ни в сети, а значит, в стране и её окрестностях.
Разноплановый прозаик и поэт.
Если его стихам и не хватает отточенного совершенства формы, то это не важно. Лиричность, тонкая ирония понимания и приятия всего сущего в лице читателя: меня, тебя, друзей и незнакомцев - не в этом ли душа поэзии? И не она ли Муза Бромбензола?

Лапки назад. Вот так, вытянуть. Встань на цыпочки. Голову выше.
Вскинь голову, что ты под лапы смотришь? В полёте они не понадобятся.
Ну! Ты гордая птица и сейчас полетишь. Всем видом покажи, какая гордая.
Крылья в стороны, потяни назад. И голову назад, и вверх. Гордая, красивая и будешь летать!

Не пищи. Не страшно. Смотри на крылья, смотри. Они огромные. И будут тебя держать.
Так, ещё раз: потянись, голову вверх, крылья назад. Ты гордая. Лапки тяни, тяни лапки. Не пищи. Это не страшно.
Смотри, какая красивая. А теперь стань гордой! Ты – птица! Тебя ждёт полёт.
Под твоими лапами будет всё, что сейчас выше тебя. Эти крылья даны только избранным. Помаши, ещё. Не хлопай так, свалишься. Маши ровно. Ага, поднимают.
Теперь снова: лапы, голову, крылья – маши. Ещё. Не пищи. Обеда не будет, пока не полетишь.

Не волочи крылья, подними голову. Да не сутулься. Крылья назад, лопатки сведи.
Не пищи. Обед внизу, за скалой. Нет, за следующей. Далеко, на лапах не дойти, с голоду умрёшь. Лететь надо. Не упадёшь. У тебя крылья.
Давай. Выше голову, выше. Стань гордой! А потом – голову вперёд, вот так. Лапами толкнись и вытяни назад. Напряги крылья и крикни: «Лечу-у-у-у-у».
Ой, тютя. Не пищи, не умрёшь ты с голоду, не упадёшь.
Вытянись, подними голову. Стань гордой!
Пусть упадёшь, умрёшь, убьёшься, но гордой. Гордой!

Маши крыльями, маши, ты летишь. Голову…. лапы… маши, маши! Летишь!


Уфффф, полечу догонять. А то до ужина к обеду не дозовёшься.

Живёт где-то женщина, что грустит.
Живёт тихо, по-будничному просыпаясь, запивает печенье молоком.

Приминает пыль дорожки мягкой подошвой туфли, стучит каблуком по брусчатке.
Прохожий слышит: «Тук-тук, я спешу».
Духи шлейфом отлетающей грёзы затеют шептать о чём-то. Но поздно. Прошла.

Стекло от пола в круглом зале махнёт отражением, повторится.
Задержись, расскажи.
Шарф, сумочка с плеча, каблук по ковру, мягкий знак на губах – тссс.
На ходу ладонями взбить волосы. Уже веселее. Так, улыбнуться. Давай, ну, «шла шаша по шошше и шашала шушку». Веселее.

Никто, слышишь, никому. Пусть думают, что как у всех. Пусть не знают.
Что грусть может быть сладкой.
А счастье тихим, потому большим. Не раскрошенным по разговорам, не поломанным на слова, не разворованным взглядами.

А каблуки стучат, а туфли приминают. И молоком пахнет кожа.

Кошка Мара... была из тех, что не ходили, выгнув спину.
Кошка Мара... не показывала своих эмоций.
Кошка Мара... не позволяла себя гладить.

Только хвалить: издали, вежливым голосом, не повышая тона и без умильных ноток.
Кошка Мара была не просто кошка. Она была Главная кошка.
Так решила сама.
Нет, она не ГОВОРИЛА об этом. Она БЫЛА Главной кошкой.
Глядя на неё все считали, что только такой и может быть Главная кошка.
Всегда ли Вы, говоря о себе: "Я то-то и такой-то" - не оставляете сомнения, что Вы именно такой, как говорите?

*****

Данька не стал ждать трамвай. Три остановки, время есть, почему бы не прогуляться.
Институт банковского дела остался позади два года назад.
"Три кита" тогда только сформировался. Команда большей частью состояла из опытных профессионалов, способных дать разгон новому банку. Но взять несколько "желторотых" решили сразу, чтоб расширять штат под развитие уже не за счёт дорогих и умелых спецов, а молодёжи, натасканной в коллективе.

Даниилу повезло оказаться в команде, а банку повезло серьёзным и изобретательным комбинатором банковских ходов. Через год уже старший из равных, а там и на основных совещаниях замелькал.
А чтоб не ушёл, привязали беспроцентным кредитом на машину и домик возле родительской дачи.

Этот кредит кандалами повис на перспективном банкире с душой кузнеца.
Уже около года всё свободное время проводил он в кузне отца бывшего одноклассника.
Сегодня привезут флюгер. Это первый, что сделал сам, без помощи, по своему рисунку: человек в широком пиджаке и узких брюках раскинул руки, в одной из которых шляпа, в другой - портфель. А на голове торчит задорный чуб.

Данька решил взгромоздить железяку на свой стол в банке. Пусть. Потом заставят убрать, но хоть день постоит. И пора решать, наконец, кто он, банкир или кузнец?

Жители квартала уже привыкли вдеть на фоне неба силуэт флюгера с портфелем и шляпой. Красовался сей предмет на живописном здании с коваными ставнями на окнах первого этажа, кованой решёткой на входе и вывеской «Банк «Кузница благополучия».

Сетевая лента новостей вызывает раздражение.
До лёгкого зуда и тяжёлых вздохов.
Самая будоражащая часть, это всяческие советы по уходу за волосами, кожей и прочими женскими красивостями.
Возмущается, в основном, совесть добротной лентяйки.

Но лень так, с кондачка, не прошибёшь. Не лыком шита, аргументы имеются.
- Не до того, в сутках всего 24 часа.

Совесть молча, сосредоточенно перебирает листочки с рецептами масок и кремов.
- Тут везде минуты указаны.
И листочками так многозначительно, как свидетельскими показаниями.
- Работа, кухня, транспорт, пробки.
Лень растягивает слова, смотрите, мол, очевидные же вещи.

У совести, как рояль в кустах, оказался калькулятор.
- Двадцать четыре, говоришь, часа - сухой перестук кнопок по циферкам - тысяча четыреста сорок минут. Даааа, внушительная цифра.
- Хлопоты, заботы, переживания отвлекают.
Лень даже зевнула.
- Семь и три, помешать, нанести на кожу, ещё две с половиной...
- А вот соседка из квартиры напротив сказала, что наша хорошо выглядит. Это когда проспала и бегом по лестнице, не дожидаясь лифта. А ты всё беспокоишь своими глупостями.
- Итого, двадцать семь минут в день, и можно в монитор смотреть, совмещать, так сказать. Это двадцать минут. За минусом будет семь минут. Тут накинем, пусть десять. Что скажешь?

Лень молчала. Спала, или притворилась, но приоткрыла рот и даже посапывала, не забыв при изобразить измученный вид.

Окно обновилось. Всё внимание на монитор - очередная картинка демонстрировала ухоженные ногти. Совесть тут же схватила калькулятор, лень откинулась как в беспамятстве, и только досада:
 - Ну, почему одним и красота, и фигура, и даром, а другим морщины и неналезающая юбка?

На клавиатуру медленно и картинно падали крошки песочного печенья.

Смотрю в окно на бодрых собак и сонных хозяев.
Собаки бегают по снегу, шныряя между кустами, путают поводки. Недовольные хозяева лезут в кусты, поругивают и придерживают хулиганов, а те норовят ещё и удрать. Люди в догонялки играть не хотят, демонстрируют сердитость и неохотно идут на поводке.

Пью свой утренний чай. Безвкусный, что неважно, но горячий, иначе не проснусь. Хорошо, что у меня нет собаки. В Смотрю в окно на бодрых собак и сонных хозяев.
Собаки бегают по снегу, шныряя между кустами, путают поводки.
Недовольные хозяева лезут в кусты, поругивают и придерживают хулиганов, а те норовят ещё и удрать. Люди в догонялки играть не хотят, демонстрируют сердитость и неохотно идут на поводке.

Пью свой утренний чай. Безвкусный, что неважно, но горячий, иначе не проснусь. Хорошо, что у меня нет собаки. В остальном... Да-да, всё так плохо: он не звонит, уже месяц.

Редкие крохи: «завалили работой», «дома бардак» и «ничего не успеваю».
Мне не надо объяснять, что это значит. Если мужчина никак не может найти
для меня время, значит, не хочет. Автоматически перевожу: «мне работа важнее тебя», «дома интереснее, чем с тобой» и «твой номер шестнадцатый».

Подруга после очередного разговора, когда я мямлила и всхлипывала, но клялась, что всё хорошо, пришла в бутылкой полусладкого шампанского, коньяка и сухого красного вина.
- Не знала, что будешь пить. Но пить будешь! Страшна ты в депрессии. Сейчас ещё и выложишь мне всё, как на исповеди. Посмотри на себя… - договорить я не дала, ушла в туалет и там долго спускала воду. Надо переждать это торнадо «щас я  тебя спасу».
Когда решилась выйти, Дина уже вскипятила чайник, налила коньяк, открыла вино и приготовилась открывать шампанское - ждала меня. Всегда хохочет, когда я прячусь за дверь – боюсь хлопка пробки. И вообще боюсь громких ударов, выстрелов и лопнувших шариков.

Вот и сейчас, стою за дверью, жду хлопка, как сигнала, что можно выйти из укрытия. А хлопка нет.
- Что она там возится? И кому нужно это шампанское? Сама не пьёт, я тоже – осторожно приоткрыла дверь в кухню, заглянула.
- Долго будешь от меня бегать? Всё уже готово. Садись, рассказывай.

Как можно рассказать, что больно мечте, что она умирает? Мечта быть красивой от счастья.

- Он молчит.
- Что, опять уже семь часов не звонил? Или восемь? – шутит, но не смеётся.
- Я больше не нужна.
- Диагноз может быть ошибочным. А что подтверждает?

Дина не врач, Дина больная.
Столько недугов и операций на единицу человечества, явный перебор. Но эта единица оказалась уникальной по стойкости. Впечатление, что природа ставит опыт, сколько напастей может пережить ранимая и деликатная женщина, не растеряв доброты, весёлости и решимости отстаивать близких в любой беде.

- Подтверждает моё нежелание унижаться – размазываю сопли-слёзы – Понимаешь, я уже чувствую, что выпрашиваю у него любовь.
- Да, противно смотреть, когда унижаются – Дина щедро набивает рот зефиром – Чай у тебя ароматный.
- Да? А я вкуса не чувствую.
- Вот-вот, ты и к жизни вкус потеряла. Выпей коньячку, вкуууусненький – продолжая уминать зефир.
- Знаешь, вот смотрела утром в окно, как маются собачники. Хорошо, хоть этой напасти у меня нет.
- Помнишь анекдот «купи козла»?
- О, нет! И не вздумай. Я окажусь жестокой и выгоню её на мороз, одну, навсегда!
- Да нет, не бойся. Не стану я тратиться на собаку для такой неблагодарной – принялась за халву.
- Ага, надо поискать, что у меня ещё есть хорошего в жизни. Ты вот, например.
Дина вздохнула, потянулась за чайником.
- Да ты лопнешь. Куда в тебя лезет?
- Это я наперёд. На днях снова операция, месяца два буду на воде и кашке сидеть.

Снега сошли, весна хозяйничает в кустах, где собаки снова путают поводки.

Звонков по-прежнему нет, но уже и не жду.
К чаю вернулся вкус, в жизни появилось место борьбе: одолеваю новую графическую программу.

Дина может есть уже не только кашки. Но анекдот про «купи козла» я ей припомнила - теперь в квартире подруги хозяйничает Вальтер, кудрявый кролик.
- Ставь чайник, сейчас зайду. У меня от монитора уже бешенство делается и неприличный лексикон.
- Зефир принеси, мы с Вальтером это дело уважаем
Голос у Дины ещё слабый. Ничего, я и халву прихвачу. Откормим.


P.S. напоминаю, от первого лица героини, это ещё не от первого лица автора)))
       Все герои - плод фантазии фантазёрки)))

Самые главные вещи – это не вещи.

Я в пятом классе.

На дворе зима, морозы, а я в постели: то в бреду, то в жару, то сплю.
На обед мама с работы приходит домой. Я не вижу, успевает ли она
поесть. Что-то говорит, даёт мне лекарства. И я снова одна, и снова сплю.

У меня грипп, потом корь и какое-то осложнение на глаза.

Сегодня первый раз встала сама. Сейчас придёт мама, и я грею суп, чтобы убедиться, что она всё-таки ест. За дверью шаги, и тут мне приходит в голову, что мама станет ругать за то, что босиком на полу. И вообще, за то, что встала. Но убежать под одеяло не успела.
- Ты уже ходишь! Молодец какая - с порога засмеялась и достала из шубы маленького котёнка.
Поставила на пол, падает.
- Танечка, давай-ка корми его молочком с булочкой. Его подкинули и он, точнее, она совсем отощала. Вот и будете на пару выздоравливать.
- А можно котёнка под одеяло? – спросила нарочно жалобно.
- Придётся под одеяло – вздохнула мамочка, представив, что в детской чистой постельке появится шерсть – Придётся, иначе она не выживет.

Убедившись, что все таблетки мной проглочены и тщательно запиты компотом из клюквы, ушла. А две больные девочки сладко заснули в тёплом доме.

Вечером уже все знали, что котёнка зовут Муркой. Она сама подтверждала это неожиданно громким и уверенным моторчиком внутри, заводившимся от любого
прикосновения. Животик у неё заметно округлился от обилия съеденного, но лапки держали.

На следующий день Мурка поняла, что «не всё коту масленица».
Беленькая с сереньким, мягкая и ласковая она тут же затмила всех кукол, у которых, к слову, было много одежды. Наряды игрушкам шила моя мама, и я уже тоже научалась кое-что мастерить. Живая «кукла» интереснее пластмассовых, и Мурка в тот же день была одета в кофточку, потом платье. Даже платочек ей повязала, но киска оказалась проворной и скинула эту деталь туалета. Пришлось надеть чепчик на завязках.

Так день за днём мы выздоравливали и крепли. Мурка научилась выворачиваться, вовремя убегать, и тут же возвращаться, когда я убирала гардеробчик. Я мирилась с независимостью  любимой «куклы».

Однажды, придя из школы плачущая и разобиженная, села в одиночестве. Мурка стремительно влетела в комнату, запрыгнула на колени, с усилием протиснулась между лицом и ладонями и стала вылизывать слёзы. Язык шершаво полировал щёки, проникал в ноздри и уши. От щекотки я не только перестала плакать, но и смеялась. Независимая красавица убедилась, что не реву, внимательно посмотрела круглыми глазищами и с достоинством удалилась снова лежать.

Как давно, давно это было. Только по-прежнему в горькие минуты, чтобы успокоится вспоминаю не отпускные поездки, не красивые платья, а шершавый язык пушистой подружки в бело серой шубке. Звать Мурка.

- Держи удар! – неслось с трибуны.

Витька прыгнул. Короткие ноги проделали кульбит, тело развернулось, замысловато дёрнулось. Рука словно выдвинулась, задела мяч. Тот изменил траекторию, повернувшись, ударил в землю рядом с воротами.

- Ура! – завопили на той же трибуне.

- Чтоб его! – зло сплюнул Серый – Как он это делает?

Серёга, Серый, длинноногий друган Витьки, всегда играл с ним в разных командах. Шло негласное соперничество между напористым нападающим и коротышкой голкипером. И всё чаще голкипер оказывался впереди. Удар он умел отводить.

********

- Держись! Бывает такое. Ещё не повод топиться и вешаться – подруга пыталась шутить.

Говорила ещё что-то, подбадривала, утешала.

- И не кисни. Держи удар! – изводилась на поддержку.

С окаменевшим лицом, Светлана не слушала. Мысли неслись как шарик в рулетке: искали выход, подбирали варианты, ударяясь, отскакивали и снова.

 Боялась дышать - не мешать. Сразу всё решить. Сейчас, именно, пока ничего не страшно. Не может быть страшнее, чем услышанное.

- И не плачь. Не показывай, что ты…

- Дай мне денег. Сколько сможешь – с сухими глазами сказала тихо и отчётливо.

Вокзал шумел и пестрил сосредоточенными лицами. Застучали колёса – так, так-так, так-так.

- Решилась, наконец, еду. Ну, здравствуй – обращаясь к кому-то далёкому.

- Удар. А что удар? Так даже лучше. Удар помог, я его использовала – словно запоздалый ответ подруге.

******

Разревелась. Прижалась. Колючий свитер, а под ним отчётливо, стучит, бьётся сердце. Ровно, удар за ударом. Невольно прислушиваюсь. Высыхают слёзы. Шум в голове размеряют удары, делят на части и растаскивают. Обида  тает и стихает совсем. Удары сердца диктуют порядок, незыблемость закона, твёрдость руки, надежду и надёжность.

Слова ни к чему, когда говорит сердце, удар за ударом.

Степь.

Беспредельная, безмолвная.
Я иду, глядя в даль. Неотрывно, не оборачиваясь. Глаза мои прикрыты, словно в
религиозном созерцании. Спутники мои дремлют, сидя на верблюдах.

Пески.
Иду, не оставляя след. В пустыне нет следов. Не нужно смотреть вниз. Дороги там нет. Голова моя высоко.

Опасен путь. Вьюки полны. Жемчуг для вышивок и бус, сердолик из Согдианы и Бактрии, бирюза из Хорезма. Тяжела поклажа. Велик  барыш.

Далеко за спиной садится солнце. Впереди караван-сарай. Спутники шутят. Верблюды торопятся сами, там их развьючат. Прошлой ночью стояли среди барханов. Спали мало, не снимая поклажи.
Мы идём на запах воды.

"Лазуритовая дорога", "нефритовый путь"- так  скажут потом. Проведут на карте линию. И пойдут по ней.

У меня нет карты. Я слышу путь, он ведёт меня. Он и хозяин.

Скоро дом, вода, пища. Скоро отдохнём, мой хозяин и я – его верблюд.

Верхний слой снимали обычной лопатой, прислушиваясь к рукам. Потом совочками - никто не знал, на какой глубине откроются стены городища.

Пошёл дождь, сильнее, и работа встала. На третий день оставили попытки перебирать оплывающий грунт. Собрать ничего не успели, карточки заполнять не надо. Простой в работе, вынужденный.

На этот случай у всех припасено занятие: книжки, кроссворды и вязание крючком. Девчонки «поселились» в старом, ещё добротном сарае, что стоял почти на краю оврага. Ребята расположились в палатках. Отдельно, под брезентовым навесом были кухня, столовая и душевая кабина с решетчатым полом из досок и ограждением, на которое ушло три больших клеёнки.

Ида сидела в столовой, поджав ноги, накинув куртку. Хрустя кукурузными палочками листала книгу.

В сарае от болтовни девчонок было не по-научному весело. У Иды же свои планы. Она ищет нефритовый кинжал.

Поступив в горный, не проучилась и года: влюбилась, закрутилась, ревнивые слёзы, бурный разрыв, разочарование в жизни, нездоровая тяга к воде Фонтанки, и чтоб с моста, и вниз головой. Узнав, что там глубина метра три, и романтичной гибели не выйдет, разочаровалась и в смерти.

Родители отправили в Грецию – погулять. А потом поставили условие: или поступает на исторический в универ, или пусть идёт работать, почему-то, непременно к станку.

Исторический порадовал обилием девушек на условную единицу юношей. Такими вот, условными, ей теперь виделись все, или почти все, молодые люди.

Прочитав однажды о каменных орудиях далёких предков, удивилась, что в хозяйстве и в бою пользовались нефритовыми орудиями и оружием.

Представила нефрит, что-то вспомнилось про структуру породы, и защемило там, где раньше трепетало, клокотало и билось в радостных кульбитах молодое чувство. И предатель, ух!

Найти бы такой кинжал, и тогда. Что тогда, она так и не придумала, но уже неслась к куратору, застать бы только. Каждое лето набирают студентов на раскопки. Она должна туда поехать. Должна! Ради него! Нефритового кинжала.

Дождь не переставал. Ида уже не видела строчек. Перед глазами картина, где она в кинжалом в руке, и Он, жалкий, не может вспомнить, что это минерал из подкласса ленточных силикатов, микроволокнистая разновидность щелочных…

- Ида, проснись, дождь закончился. Все уже в раскопе. Там дождём такое вымыло!

Сначала бежала, потом всё тише, и вот осторожно, по спуску в раскоп. Казалось, что сразу увидит его, зелёный, удлиненный, с толстой рукоятью.

Все копошились в углу, где отчётливо проступил древней кладки, показавшийся сначала просто нагромождением камней. Мокрую землю счищали осторожнее, чем кожу с манго.

А Ида искала нож. Где же он? Ну, должен же быть.

Её поставили в другой угол осторожно перебирать грунт. К вечеру нашла черепок, который чуть не раскрошился прямо в руках. Велели отнести на просушку. Кинжала не было.

Не было его и на следующий день, и через месяц. Его не было совсем.

Не осталось и столичного маникюра. Кончился крем для рук, и в ход пошло растительное масло. Не осталось и хандры. Теперь в дождь она хохотала в сарае громче всех.

Экспедицию сворачивали. Составляли последние описи и упаковывали находки.

Один из ребят, невысокий, кривоногий и кареглазый, «наездник с рождения», как сам о себе говорил, подошёл и показал странную вещь.

- Видала такое? – на ладони лежал вытянутый предмет, похожий на нож – Ты же в горном училась. Узнаёшь, что за камень?

Светло коричневый, до песочного, каменный нож был зазубренным. Выделялась рукоять с неровностями, похожими на рисунок.

- Нет, а что это?

- Эх, Ида! Смотри – нефритовый нож. Ты спрашивала. Вчера нашли, уже описали. Тебе принёс показать, а то упакуют и увезут. Нравится?

- Нра-вится – неуверенно, продолжая пальцем водить по неровным граням, почти прошептала.

- Не расстраивайся, будут ещё и зелёные – карие глаза смеялись.

Так вот ты какой, нефритовый кинжал. Ничего в нём мстительного, и даже боевым не казался. Трудяга-нож в натруженных руках был серьёзен и самодостаточен.  Словно жизнь показала другую сторону, вечную и мудрую.

- Подожди, сфотографирую.

Загорелые ноги понесли к сараю.

А вслед им смотрели карие с прищуром «наездника с рождения».

Зелёный лес не помнил своего детства, точнее детство из него не уходило – молодая поросль, как разновозрастная ребятня, была всюду, особенно, на южном склоне Крайнего холма. А вот о начале ЭТОЙ жизни в лесу ничто не напоминало.

Начало было, как водится, связано с концом предыдущей жизни. А конец тот был трагичен, даже ужасен.

Сначала солнце выжгло траву, высушило кустарник на южных склонах Большого, Круглого и Крайнего холмов. Листья деревьев скручивались бурыми трубочками, падали на выпуклые корни, хрустели под копытами косуль и неряшливо цеплялись к ёжиковым шубкам. Те бродили как тени в ночном лесу. Вкусные слизни давно пропали, но были в достатке гусениц, и ежиный народ не голодал. Косули же от голода стали уходить. Это их спасло.

Дождя ждала, ждала природа, и грянул ночной гром. Капли быстро сменились потоками, понеслись по усыпанным сухой листвой склонам вниз, вниз. Молнии стали бить в деревья, и к утру весь лес полыхал. Смекалистые ежи катились кубарем в овраги, за холмы, и там, ни живы, ни мертвы, переваривали ужин.

Через несколько дней, в тихом дымном тумане, под тёплым влажным пеплом проснулись старые шишки. Эти бабушки-хранительницы не порастеряли всех семян с возрастом. Уберегли их и в огне.

Унылая картина: обугленные стволы, пепелище, тишина.

Общую торжественность нарушило соло свиста в одиноких ветках. Исполнителем был беспардонный ветер. Не имея никакого уважения к памяти прошлой жизни леса, хулиган насвистывал новомодные мотивчики один за другим.

Раненые стволы недовольно гудели, скрипя тёрли друг другу раны, делясь последней смолой, что смогли уберечь от огня. Но вскоре, незаметно стали подпевать ветру, и даже раскачивались ритмично в такт шлягерам.

Следующей весной наученные старыми шишками, как всходить и расти, семена проросли. Молодые, любопытные только поднялись над плотным пеплом, а стволы уж прикрыли их, чтоб солнышко сразу не ослепило, тяжёлые капли не пригнули. Ветру спутали ветками ноги, чтоб не носился как угорелый и не заломал детвору.

Нагар и копоть за зиму и весну стволы уже почистили и отмыли. Дали побеги ветками, навели в лесу некоторый порядок и уют.  

Травы тоже не подвели, расстелили редкий ковёр и продолжали латать дыры.

К середине лета появился десант побегов кустарника.

Нахальный подлесок стремительно набирал силу. Но ежам укрытия были ещё не готовы, и они в тот год не вернулись. Косули заходили проведать лес, стеснительно угощались пахнущей костровищем травкой и спешили назад.

Стволы с нежностью наблюдали копошение внизу и ждали птиц.

Дожди шли регулярно, солнце светило, но ягод не было, и птицы это знали.

Жизнь всегда возвращается. Лес это знал.

Ветер приносил новые шлягеры, подлесок на подтанцовках, старые шишки сдавленно охали.

Скоро о старой жизни все забыли, только стволы в грозу вздрагивали и тёрлись друг о друга. Впрочем, уже не помня, зачем это может быть нужно.

Пробуждение

Крайне неудачный день.
И «не задался» не с утра, как обычно бывает, а ещё с ночи. Тягостные кошмары
сменяли один другой. Морочили, несмотря на попытки стряхнуть их, постояв у
открытой, щедрой на холод, форточки. А в другой раз, целой чашки холодной воды,
натужно выпитой во изгнанье тягучего бреда.

Утро шло избавителем, а обернулось мукой: больное горло, ломота в голове, бессилие
во всём теле и настроение поплакать над обидами всей жизни. Всей, всей, включая
вот эту ночь.

Что-то отвечала домочадцам, они звенели какими-то чашками, торопливо чмокали под
порогом.
Хлопнула дверь за спиной, и пыльный ветер глумливо приветствовал песком на губах.

И серое над линялыми стенами зданий небо.

Я жду. Понедельничный ритм работы должен всё настроить. Дробный стэп вопросов-ответов, галочки на полях - метрономом на всю неделю.
Но только один из пяти моих телефонных звонков добился ответа. Только один их трёх
курьеров успел с доставкой.

"Бряк", "треньк", "шлёп", и ни одного победного звука.
День, как кисель. Словно кошмары тянутся из ночи, ряженые для достоверности, выдавая себя нудной, тоскливой мукой.

Проснуться бы.
Бубнят над ухом – обед.
Заваренный кофе горяч, но горчит.
- Конфетку? – в протянутой руке «Ласточка».
- Давай… спасибо.
Хочу в тёмную комнату и там …


Ввалился, неотвратимый, как асфальтовый каток, шумный, как перфоратор.
- Звонит этот, Малявкин, Кузявкин, как его, тот, что тебя разозлил в пятницу.
- «Не понравился он мне», это «разозлил»?
- Не придирайся, быстро дай ему ответ! – почти кричит.

Ого, это ещё не марш победы, но уже не похоронный звон.

- Он же сам…
- Вышли письмо, он требует! – гремит, чисто Зевс.
- Да ладно, сейчас… требует он.
А руки уже забегали по клаве, подбирая выражения повежливее, чем хотелось бы.
- Что ты мямлишь? Опять горло? Лечись скорее, завтра на объект поедешь.
- Ага, уже вторую пачку носовых платков открыла, а вы «на объект». Уморить
хотите?
- У тебя вид зелёный. Тебе на воздух надо, за город, с фотоаппаратом и схемами.
- Не поеду…
- А больше некому. Другие ерунду какую-то привезли. Вот и поедешь сама, раз
объяснить им не сумела.
- Ах, так? Вот разболеюсь и свалюсь на две недели! И как хотите тут без меня! Да!
Так даже лучше! Отдохну! А завтра – на природууууу!
- У тебя же горло болело,  и голос пропадал…

А настроение как сигнальная ракета – вверх!
И песенка из детства:

Оранжевое небо, оранжевое море,

Оранжевая зелень, оранжевый верблюд.

Оранжевые мамы оранжевым ребятам

Оранжевые песни оранжево поют.