Воспоминания медсестры эвакогоспиталя

«Было ужасно жалко людей». Людмила Ивановна Григорьева всю войну проработала медсестрой в московских эвакогоспиталях. Про это время она рассказывает с профессиональной сдержанностью. А плакать начинает, когда вспоминает, что было в ее жизни до войны и после нее Про самое начало у Людмилы Ивановны странное воспоминание, нигде про это читать не приходилось. Будто бы в ночь на воскресенье, 22 июня, в небе над Москвой было зарево, словно пламенем все охвачено было. Еще она помнит, что когда Молотов по радио говорил, у него голос дрожал. «Но люди как-то не очень побежали по магазинам. Он сказал: вы не беспокойтесь, паники не устраивайте, еды у нас сверх головы. Все будет хорошо, победа будет за нами».

Бежать некуда 
В 1941 году Ляле, как ее тогда звали, было 15 лет. Школы занимали под госпитали, и в конце сентября она пошла поступать в медшколу при больнице имени Дзержинского. «16-го мы с подружкой пришли на занятия, а секретарь сидит в пальто и нам говорит: „Бегите! Все из Москвы бегут“. Ну, нам с мамой бежать некуда было: где мама работала, там не было организованной эвакуации. А что немцы придут — мы не боялись, такой мысли не возникало». Она забрала у секретаря документы и пошла на Спиридоновку, в медучилище при Филатовской больнице. «Примите, говорю, меня учиться. А директор смотрит на меня и никак не может понять: „У вас же только 6 классов“. Это правда, только 6 классов было. Я в детстве очень сильно болела. Такая дохлая была, слов нет. Стыдно сказать, но уже будучи студенткой, я в куклы играла. Но у меня было желание — стать врачом. Я говорю: „Вы возьмите меня, я справлюсь“. Они меня приняли». Кроме Ляли с мамой и братом в коммуналке было еще три семьи. «Печет мама пироги — всем ребятам по пирогу. Воробьева делает блины — всем по блину. Конечно, бывали копеечные ссоры. Но мирились». А в тот день 16 октября, возвращаясь домой, Ляля увидела, что у Петровских Ворот — сейчас там ресторан, а тогда был продуктовый магазин — дают масло по карточкам. «Я получила кило шестьсот сливочного масла. Мама ахнула: „Где ты взяла?“ А соседи наши, Цитроны, уезжали. Мама это масло делит пополам — им дает и нам. Полина Анатольевна ахнула: „Что вы делаете? Вы же сами неизвестно как остаетесь“. Мама говорит: „Ничего. Мы же все-таки в Москве, а вы вон куда едете…“ 


Раненые и те, кто их выхаживал в московском эвакогоспитале № 3359. 20 апреля 1945 года. Ляля — вторая справа

1941 год был самый тяжелый. В домах ни тепла, ни электричества. Зимой в квартире минусовая температура, уборную заколотили, чтоб никто не ходил. „Бегали на площадь Борьбы, там была городская уборная. Боже, что там творилось! Потом пришел папин приятель, принес печку. У нас был „моргасик“ — пузырек с фитильком. В пузырьке хорошо если керосин, а так — что попало. Маленький-маленький огонечек! Единственная радость у нас, у девчонок, была, когда мы в больницу приходили (туда не всегда пускали): у батареи сядем, посидим, погреемся. Учились мы в подвале, потому что бомбежки уже начались. Дежурство в больницах и госпиталях в удовольствие было, потому что там было тепло“. 

Лесопильная бригада 

От их группы в 18 человек через 10 месяцев, к выпуску (ускоренное было обучение), осталось 11. Распределили по госпиталям. Только одну, которая была постарше, отправили на фронт. Людмила попала в эвакогоспиталь № 3372 на Трифоновской. Госпиталь был неврологический, в основном для контуженных. Работу на белую и черную не очень-то делили, медсестрам приходилось не только уколы делать и массаж, но и кормить, и мыть. „Мы жили на казарменном положении — сутки работаешь, сутки дома. Ну, не дома, домой не отпускали — на 4-м этаже у нас у каждого была кровать. Я активная была, и наш Иван Васильевич Стрельчук, начальник госпиталя, меня назначил бригадиром лесопильной бригады. Сутки я работаю, а вторые сутки мы с Абрамом Михайловичем, хороший такой мужик был, пилили дрова. И с нами еще два человека, я их не очень запомнила“. Еще привозили уголь, его разгружали ведрами, после этого выходили черные, как негры. 


Поклонная гора. 9 мая 2000 года. В 2000 году Людмила Ивановна (слева) участвовала в параде на Красной площади. О репетиции этого парада и его участниках-ветеранах режиссер Тофик Шахвердиев снял документальный фильм «Марш Победы»

Потом из этого госпиталя Людмила ушла — следом за доктором Верой Васильевной Уманской, которая ее опекала, они потом дружили всю жизнь. Госпиталь № 3359 был хирургический, там Людмила уже стала гипсотехником, повязки накладывала, научилась делать внутривенный наркоз, гексенал колола. В хирургическом самое страшное было — газовая гангрена, когда у раненых конечности раздувались, и остановить это могла лишь ампутация. Антибиотики появились только в конце войны. «Перевязки, обильное питье и аспирин — больше ничего не было. Жалко их было невероятно. Знаете, когда показывали раненых в Чечне — я не могла смотреть». 

Смертельный роман 

Людмила Ивановна в свои 83 года стройна и красива благородной, не знающей возраста красотой, а в молодости была большеглазая русая блондинка. Романную тему она обходит, но понятно, что раненые ее выделяли, кто-то в нее влюблялся, один ей самой нравился, он после госпиталя опять попал на фронт и погиб подо Ржевом. Михаил Васильевич Реут — так она его называет полным именем. Нрава девушка была строгого, мужчины это, видимо, чувствовали и ничего себе не позволяли. «Мне бабушка говорила: „Нижний глаз береги пуще верхнего“. Я замуж девицей вышла в тридцать лет». Она раненых жалела, и они к ней хорошо относились. «Во время дежурства спать ни в коем случае нельзя было. У меня был больной Калкин, он меня бывало отсылал к своей кровати — она была в дальнем углу: „Встань на колени и поспи, а я буду у стола. Кто будет идти, я тебе дам знать, и ты как будто постель поправляешь“. Видите, столько лет прошло, а я его помню». Но самый главный ее госпитальный роман был не любовный, а какой-то литературный, мистический, хоть кино снимай — про Колю Панченко, которого она выхаживала и не смогла выходить. И так, видно, это перевернуло ее душу, что она решила сама его похоронить, чтобы он не попал в общую могилу и имя его не затерялось, как затерялись тысячи имен других умерших в госпиталях. И похоронила — своими полудетскими руками, на одной силе воли, на упрямстве. Отпевание в церкви, провидческий сон, ночное бегство на кладбище, предательство близких, перезахоронение после войны, когда она, как Гамлет, держала в руках Колин череп… А в финале этой античной трагедии — катарсис, когда после изнурительной беготни, бюрократических закорючек и отчаяния она увидела-таки Колино имя на доске памяти Пятницкого кладбища. «Не знаю, что тогда меня толкало — и не была я в него влюблена, у него невеста была, он мне фотографию показывал. Он был с Кубани, из раскулаченных, отца выслали, там только мать осталась, сестра и племянница. Я переписывалась с ними, наверное, года до 1946-го…» 

Настоящие страхи 

Человек скорее ироничный, чем сентиментальный, Людмила Ивановна тем не менее по ходу рассказа несколько раз плачет. Но не про войну — «про жизнь». Такая нашим старикам выпала жизнь, что война в ней не всегда была самым страшным испытанием. После войны Людмила десять лет проработала в Филатовской детской больнице старшей операционной сестрой. С ужасом рассказывает, как детям приходилось делать бужирование. Мы сейчас понятия не имеем, что это такое, а тогда просто беда была. У людей не было ничего, а крыс развелось видимо-невидимо, их травили каустической содой. Ну и конечно травились дети. Достаточно крошки — и начиналось резкое сужение пищевода. И вот этим несчастным ребятишкам вводили трубку, чтобы расширить пищевод. А если не получалось, ставили искусственный. Операция шла 4–5 часов. Наркоз первобытный: маска железная, туда хлороформ дают, чтобы ребенок не так страдал, а потом начинают капать эфир. «Эту операцию у нас только Елена Гавриловна Дубейковская делала, и только во время моего дежурства. Все это пришлось пережить». Еще пережито много семейного несчастья. В 1937-м у нее на глазах арестовали деда. «Когда дедушку забирали, он говорит: „Саша (это бабушка моя), дай 10 копеек“, —, а мужик ему: „Тебе не понадобится, дед. Будешь бесплатно жить“. Дядю тоже арестовали через день. Они потом на Лубянке встретились. Деда взяли в августе, а в октябре-ноябре он умер. Отец сгинул перед войной — его забрали прямо на работе. В 1949-м пришел черед матери. „Ну, маму я выхлопотала в 1952 году. Я к ней в Сибирь ездила. Станция Суслово, за Новосибирском. Я вышла — стоит огромный состав, — тут Людмила Ивановна начинает неудержимо плакать. — Решетки, оттуда руки высовываются — и бросают письма. Я вижу — идут солдаты. Морды жуткие. С пистолетами. И собаки. Мат… неописуемый. „Уйди! Я тебя сейчас пристрелю, собаку!“ Это меня. Я несколько писем собрала. Он меня пинком…“ 
Как к матери в лагерь добиралась, что там видела и как возвращалась обратно — еще один ненаписанный роман. Матери она сказала: „Я обязательно тебя выхлопочу“. В Москве Людмила пробилась * Н.М. Шверник в 1946–1953 годах — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. 
к Швернику.* * Н.М. Шверник в 1946–1953 годах — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. „Нас поставили в ряд. Документы перед собой. „Вопрос?“ 
Я говорю: „О маме“. — „Дайте“. Когда вышла, разрыдалась. А милиционер говорит: „Дочка, да не плачь ты. Раз попала к Швернику, все будет хорошо“. И вскоре ее освободили…“ 


9 мая 1965 года. Новосибирск


9 мая 1982 года. Москва


9 мая 1985 года. 40-летие Победы. Москва. Красная площадь 


9 мая 1984 года. Бородино


9 мая 1984 года. Москва