Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко - и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, - оказаться внезапно на этой трибуне - большая неловкость и испытание. Ощущение это усугубляется не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала, кто не смог обратиться, что называется, "урби эт орби" с этой трибуны и чье общее молчание как бы ищет и не находит себе в вас выхода. Единственное, что может примирить вас с подобным положением, это то простое соображение, что - по причинам прежде всего стилистическим - писатель не может говорить за писателя, особенно - поэт за поэта; что, окажись на этой трибуне Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уинстон Оден, они невольно бы говорили за самих себя и, возможно, тоже испытывали бы некоторую неловкость. Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. Во всяком случае они не поощряют меня к красноречию. В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой - но всегда меньшей, чем любая из них, в отдельности. Ибо быть лучше их на бумаге невозможно; невозможно быть лучше их и в жизни, и это именно их жизни, сколь бы трагичны и горьки они не были, заставляют меня часто - видимо, чаще, чем следовало бы - сожалеть о движении времени...

...Если искусство чему-то и учит (и художника - в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней - и наиболее буквальной - формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности - превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную - но не стихотворение, скажем Райнера Марии Рильке. Произведения искусства, литературы в особенности и стихотворение в частности обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия - равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию - невнимание и брезгливость. Иными словами, в нолики, которыми ревнители общего блага и повелители масс норовят оперировать, искусство вписывает "точку-точку-запятую с минусом", превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу. Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую "лица необщим выраженьем". В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается. Было бы досадно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию - тем более обидно, что глашатаи исторической необходимости, по чьему наущению человек на тавтологию эту готов согласиться, в гроб с ним вместе не лягут и спасибо не скажут. Язык и, думается, литература - вещи более древние, неизбежные, долговечные, чем любая форма общественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемое литературой по отношению к государству, есть, по существу, реакция постоянного, лучше сказать - бесконечного, по отношению к временному, ограниченному. По крайней мере, до тех пор, пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему), и человек, чья профессия язык - последний, кто может позволить себе позабыть об этом. Подлинной опасностью для писателя является не только возможность (часто реальность) преследований со стороны государства, сколько возможность оказаться загипнотизированным его, государства, монструозными или претерпевающими изменения к лучшему - но всегда временными - очертаниями. Философия государства, его этика, не говоря уже о его эстетике, - всегда "вчера"; язык, литература - всегда "сегодня" и часто - особенно в случае ортодоксальности той или иной системы - даже и "завтра". Одна из заслуг литературы и состоит в том, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников, так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи, известной иначе под почетным названием "жертвы истории". Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется "клише". Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но в лучшем случае параллельно истории, и способом его существования является создание всякий раз новой эстетической реальности. Вот почему оно часто оказывается "впереди прогресса", впереди истории, основным инструментом которой является - не уточнить ли нам Маркса? - именно клише. На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика - мать этики; понятие "хорошо" и "плохо" - понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому, что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий незнакомца или, наоборот, тянущийся к нему, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершая выбор эстетический, а не нравственный. Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание - всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживаюшего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее - хотя, возможно, и не счастливее...

(Из Нобелевской лекции Иосифа Бродского. Октябрь 1987 г.)

http://www.rg.ru/2012/10/22/brodskij.html

А.Зайцев. На озере

Ведь надо же было родиться на свет,
Ведь надо же было вдруг взять и родиться,
Чтоб долгие годы пытаться врубиться
Во весь этот хаос, во весь этот бред,
Во всё это чудо, куда, не спросив,
Изъяв из нирваны, нас вдруг поместили,
Как будто тем самым за что-то нам мстили,
Скрывая причину. Он, впрочем, красив -
Сей мир, где бытийную пряжу прядём,
Узоры весьма прихотливые множим,
И всё пережить эту травму не можем,
И всё от восторга в себя не придём.
2012

Художник W.A. Di Bolgherese

Александр Галич родился 19 октября 1918 года в городе Екатеринославе (ныне Днепропетровск) в семье служащих. Его отец - Аркадий Самойлович Гинзбург - был экономистом, мать-Фанни Борисовна Векслер-работала в консерватории. Она была натура артистическая - увлекалась театром, училась музыке, и большинство увлечений Фанни Борисовны передалось затем ее детям - Александру и Валерию (последний станет известным кинооператором, снимет фильмы "Солдат Иван Бровкин", "Когда деревья были большими", "Живет такой парень" и др.).



Сразу же после рождения первенца семья Гинзбургов переехала в Севастополь, в котором прожила без малого пять лет. В 1923 году они перебрались в Москву, в один из домов в Кривоколенном переулке. Спустя три года Александр поступил в среднюю школу БОНО-24.

Вспоминает младший брат Александра Валерий: "Мир Кривоколенного переулка был замкнутым, я вроде бы ничего не знал о том, что происходило вовне, но при этом сопричастность этому вроде бы незнаемому была неудивительной. Мы всем двором, взрослые и дети, наблюдали подъем аэростата - зрелище само по себе ничего не представляло, но сопричастность событию создавала некую "ауру" естественной общности, что ли. В начале Кривоколенного, почти на углу Мясницкой, была стоянка извозчиков, а рядом - два котла для варки асфальта. В них ночевали беспризорники, в тепле. Мы, приготовишки, упоенно пели песню про "финский нож" или частушку: "Когда Сталин женится, черный хлеб отменится", и нам казалось, что мы приобщаемся к их беспризорной вольности. Учились мы в здании бывшей гимназии в Колпачном переулке, занятия для нас начинались часов с двенадцати, и мы, сидя на полу в ожидании, когда старшие освободят классы, все это распевали... Дом наш в Кривоколенном был суматошный, бесконечные гости, всегда кто-нибудь ночевал из приезжавших, и папа, и мама работали. Они не были конторскими служащими, поэтому работа была не регламентирована, т. е. длилась гораздо больше обычного рабочего дня, общения с ними в детстве было мало, близость пришла позднее..."

Благодаря матери Александр в раннем возрасте начал увлекаться творчеством - с пяти лет он учился играть на рояле, писать стихи. В восемь лет он стал заниматься в литературном кружке, которым руководил поэт Эдуард Багрицкий. В школе Александр учился на "отлично" и был всеобщим любимцем - кроме прекрасной игры на рояле, он хорошо танцевал, пел революционные песни, декламировал стихи. В 14 лет свет увидела его первая поэтическая публикация. В июне 1934 года Гинзбурги переезжают на Малую Бронную.

Окончив девятый класс десятилетки, Александр подает документы в Литературный институт и, к удивлению многих, поступает. Однако неуемному юноше этого мало, и он в те же дни подает документы еще в одно учебное заведение - Оперно-драматическую студию К. С. Станиславского, на драматическое отделение. И вновь, к удивлению родных и друзей, он принят. Чуть позже, когда совмещать учебу в обоих вузах станет невмоготу, Александр отдаст предпочтение театру и уйдет из Литинститута. Однако и в Оперно-драматической студии он проучится всего три года и покинет ее, так и не получив диплома. Причем поводом к уходу из студии послужит обида. Один из преподавателей студии, народный артист Л. Леонидов, однажды дал ему для ознакомления его личное дело. И там, среди прочего, Александр прочел слова, написанные рукой Леонидова: "Этого надо принять! Актера из него не выйдет, но что-то выйдет обязательно!" Юного студийца эта фраза задела, и он ушел в только что открывшуюся студию под руководством Алексея Арбузова. Было это осенью 1939 года. А в феврале следующего года студия дебютировала спектаклем "Город на заре".

Спектакль "Город на заре" был показан всего несколько раз - затем началась война. Большинство студийцев ушли на фронт, а Александра комиссовали - врачи обнаружили у него врожденную болезнь сердца. Но в Москве он все равно не задерживается - устроившись в геологическую партию, отправляется на юг. Однако дальше Грозного их не пустили. Как раз в эти дни в Грозном появляется на свет Театр народной героики и революционной сатиры (первые шаги на профессиональной сцене в нем делали артисты, впоследствии ставшие всенародно известными: Сергей Бондарчук, Махмуд Эсамбаев). По воле случая участником этого коллектива становится и Александр Гинзбург.

В составе грозненского Театра народной героики Александр проработал недолго - до декабря. После того как он узнал, что в городе Чирчик под Ташкентом режиссер Валентин Плучек собирает арбузовских студийцев, он уезжает из Грозного.



В Чирчике устроилась и личная жизнь Александра - он полюбил юную москвичку, актрису Валентину Архангельскую (она была секретарем комсомольской организации театра, а Галич - ее заместителем). Спустя год на свет появилась дочь, которую назвали Аленой.

Передвижной театр под руководством Плучека и Арбузова, в котором играли Александр и Валентина, колесил по фронтам. Александр выступал в нем сразу в нескольких ипостасях: актера, драматурга, поэта и композитора. Но затем в театре (он тогда уже базировался в Москве) возник конфликт между его основателями - Арбузовым и Плучеком. На сторону первого встал почти весь коллектив, о чем Плучеку было сообщено в письме. И только Гинзбург сделал на нем приписку, что с решением не согласен. Позднее он скажет: "Это была чистейшая чепуха-театр без Плучека. Арбузов все-таки не режиссер!" Однако Плучек из театра ушел, и тот вскоре распался.

В 1944 году жена Александра уехала в Иркутск - работать в местном театре. Чуть позже вместе с дочерью за ней должен был отправиться и Александр (ему обещали место завлита), однако Валентине было сообщено, что, если она хочет жить с семьей, пусть немедленно возвращается в Москву - к мужу и ребенку. Однако она осталась в Иркутске. Так распался первый брак Александра Гинзбурга, который вскоре взял себе литературный псевдоним Галич (образован соединением букв из разных слогов имени, отчества и фамилии - Гинзбург Александр Аркадьевич).



Весной 1945 года в жизни Галича появилась новая любовь. Звали ее Ангелина Шекрот (Прохорова). Была она дочерью бригадного комиссара и в те годы училась на сценарном факультете ВГИКа. До Галича она уже успела несколько раз влюбиться и выйти замуж за ординарца собственного отца. В этом браке у нее родилась дочь Галя (в 1942-м). Но в самом начале войны муж пропал без вести, и Ангелина осталась вдовой. А в 45-м в ее жизни возник Галич. Вот как пишет Н. Милосердова: "Их свадебная ночь прошла на сдвинутых гладильных досках в ванной комнате в доме их друга Юрия Нагибина. Аня была худой, утонченной, с длинными хрупкими пальцами. Галич называл ее Нюшкой. Еще у нее было прозвище - Фанера Милосская. Она стала для него всем - женой, любовницей, нянькой, секретаршей, редактором. Аня не требовала от Галича верности, состояние влюбленности было для него естественным творческим стимулятором, никакого отношения не имеющим к их любви. Нюша его не ревновала, к романам мужа относилась с иронией. Скажем, однажды "возмутилась": "Ладно бы выбрал себе кустодиевско-рубенсовский тип, можно понять. Но очередная пассия - такая же "фанера". И она решила "воздействовать" на даму - догнала их, собравшихся "погулять", и долго впихивала мужу разные лекарства, заботливо инструктируя даму, в каком случае что применять. Не помогло, дама разгадала ее ход: "Нюша, дайте еще клистир и ночной горшок, да побыстрее, а то мы не успеем полюбоваться закатом".

В 1945 году Галич предпринял попытку осилить высшее образование (как помним, до войны ему это сделать не удалось - в студии Станиславского диплома ему не выдали). На этот раз Галич решил получить не театральное образование, а какое-нибудь ярко выраженное гуманитарное и специальное. И его выбор пал на Высшую дипломатическую школу. Однако когда Галич пришел в школу и спросил у секретарши, может ли он подать заявление, та ему сказала: "Нет, вы не можете подать заявление в наше заведение". - "Почему?" - искренне удивился Галич. "Потому что лиц вашей национальности мы вообще в эту школу принимать не будем. Есть такое указание".



Отсутствие диплома о высшем образовании не помешало Галичу через пару лет после досадного инцидента в ВДШ обрести всесоюзную славу. Пришла она к нему как к талантливому драматургу. В Ленинграде состоялась премьера спектакля по его пьесе "Походный марш". Песня из этого спектакля, тоже написанная Галичем - "До свиданья, мама, не горюй", - стала чуть ли не всесоюзным шлягером. Чуть позже состоялась еще одна триумфальная премьера творения Галича (в содружестве с драматургом К. Исаевым) - комедии "Вас вызывает Таймыр".
Читать далее...

О смерти

Смерть представляется мне реальной дамой, которая живет среди нас. Она совсем не страшная, наоборот — улыбчивая. Мне кажется, что, обладая всемогуществом, она «курирует» посвященное ей творчество, и мой фильм в частности. В бытовом смысле смерть безобразна и неэстетична, но это все моменты, связанные с оболочкой, которую сначала деформирует и старит жизнь, а потом смерть лишает души, окончательно обезображивая. К собственной смерти я отношусь как к началу следующего странствия, уже без проблемного и уязвимого тела. Поэтому, когда придет время уходить, я попрощаюсь с близкими и, закрыв глаза, приготовлюсь к чудесному сну. Знаю его начало: это будет заснеженный перрон и первой, кого я увижу у старого купейного вагона поезда, будет наряженная и надушенная Фаина, моя бабушка. Все свои фильмы я посвящаю ей — они ведь тоже своего рода сны. Когда-то я ошибочно боялась нищей смерти в коридоре больницы, когда на тебя не хватает места даже в палате, — я ведь много работала в больницах и домах престарелых и насмотрелась на старушек, которые, никому не нужные, смотрят в потолок и ждут... Теперь это кажется мне неважным и нестрашным: какая разница, где это произойдет, больница — не самое ужасное место. Я скорее люблю больницы, особенно провинциальные. В Москве лучше не умирать, если есть выбор. Москва беспощадна к слабым. В России плохо относятся к умирающим, а уж тем более к мертвым, хоть сами и будущие мертвые.

О режиссерском опыте

Чтобы встать за камеру, сначала мне пришлось написать то, что нужно было снять. Потом я делала раскадровку, писала режиссерский сценарий с указанием крупности кадров, искала объекты, рисовала декорации и эскизы костюмов, проводила кастинг... почти все — сама. У меня ведь и съемочной группы толком не было, только соратник, Земфира, которая отвечала за звук и музыку. Я из одержимых: пока не дотяну свою песню — даже и не умру.

Об идеальной актерской работе

Когда-то я снимала Нонну Мордюкову в документальном фильме «Нет смерти для меня». Она там произносила такие монологи, что у меня бежали мурашки по коже. Позже Нонна Викторовна сказала: «Это моя лучшая роль». Всю ее она сочинила и сыграла сама. Невероятная.

О Земфире

Друг, соратник, гений, в конце концов.

О Москве

Об этом городе много упоминаний в моей «Последней сказке Риты» — я начала ее снимать еще при прежнем мэре. Героиня все время ходит по адресам, ищет старые красивые здания, но не находит — адреса я взяла в «Архнадзоре», здания были снесены по распоряжению московской мэрии. Таких адресов у них — тома. Героиня никак не может понять, что же случилось — почему вместо красивых зданий появились уродские торговые центры из бетона и бездарные элитные дома.

О гражданской ответственности

Самое важное для поэта, на мой взгляд, писать хорошие, а в идеале гениальные стихи. Гражданская позиция и патриотизм заключаются в том, что стихи эти написаны на русском языке. Заставлять поэта, или писателя, или вот меня, например, заниматься политикой — насилие. В работе творческого человека — масса страданий, сомнений, тревог, которые забирают все его время. Хороший поэт эффективнее в произведениях, нежели на политической ниве. Если у меня будет такая потребность, я выскажу свое мнение, не объединяясь ни в какие сообщества. Я, например, протестую против архитектурных преступлений. В Москве по личному распоряжению Лужкова сносились старинные палаты и усадьбы: только необразованный варвар способен на такое. А сейчас новый мэр хочет застроить «Красный Октябрь» элитным жильем — и в чем тогда разница между этими двумя мэрами?

О подружках

У меня нет времени на дружбу. Слишком много дел, и слишком остро мое чувство вины перед людьми, которых я люблю и с кем хочу быть рядом чаще.

О мужчинах

В мужчине ценю неповторимость — именно это подразумеваю под словом «талант». А еще щедрость и молчаливость: вокруг кошмарное количество болтливых мужчин. Все мои любимые мужчины, включая отца, были из когорты «плохих парней». Этот опасный тип, видимо, и есть самый любимый. Плохие парни поражают тем, что сначала влюбляют в себя, а потом умирают молодыми, покидая тебя навсегда таким неподлым путем.

Об алкоголе

Обожаю ледяное шампанское в жару и бокал вина вечером. Никогда не брошу выпивать хорошее вино — это такое удовольствие в моей трудоголической жизни. Хотя водку не пью — она отшибает память, а пить надо осознанно, не забываясь.

О свободе

Не могу сказать, что я свободный человек. Я зависима от людей, которых люблю.

Об одиночестве

Я нуждаюсь в одиночестве. Но оно для меня труднодостижимо. Только по ночам, когда все улягутся, я могу побыть одна, сама по себе.

О деньгах

Деньги нужно тратить. Такое у меня к ним отношение. Поэтому все заработанное я решила потратить на свое кино. И еще деньги нужно уважать, они — чья-то кровь. Мне кажется, каждому человеку отведен свой мешок денег, и если ты, надрываясь, стараешься заработать больше, они либо пропадут бездарно, либо в более важном отнимется. Ну и еще надо делиться. Так что с годами на вопрос накоплений я смотрю как на игру. Интуиция подсказывает, что бояться бедности мне лично не надо. И я ее слушаю.

О Кире Муратовой

Киру уже давно люблю как свою одесскую маму и не могу относиться к ней критично. Меня всегда восхищала ее дерзость, способность быть против всех — и в результате — оказываться правой в своем «непослушании» — это что касается ее творчества, тем, манеры повествования. А в жизни Кира очень щедрая, благородная, жалостливая и неравнодушная. Вот сейчас наша последняя картина снова остановлена из-за проблем с продюсером. Кира загрустила. Говорит, что это, наверное, будет ее последняя картина. И мне от таких слов очень плохо. Кира никогда слов на ветер не бросает, поэтому эти ее слова меня ранят.

О быте

Я умею готовить практически все, но это такое бездарное разбазаривание моего времени, поэтому я ограничиваюсь кашами и чаем. В своей жизни я сделала несколько сложных ремонтов, когда нужно было восстановить старинные дубовые окна прошлого столетия и лепнину. Все происходило с участием молдавских, украинских, узбекских и прочих работников. У меня были два кафельщика по имени Умат и Усрат. Скажу вам, что в итоге все эти ремонты я возненавидела. Поэтому, если столкновения с бытовой ситуацией можно избежать, я обогну ее за три километра.

О времени

Время — бесценная субстанция. Мечтаю о часах без стрелок, чтобы, когда я в них заглядывала, они сообщали человеческим голосом, сколько мне осталось жить.


http://www.gq.ru/magazine/featured/22832_pyatnadtsat_mysley_renaty_litvinovoy.php

БЕССИЛЬЕ

Смотрю на море жадными очами,
К земле прикованный, на берегу...
Стою над пропастью - над небесами,-
И улететь к лазури не могу.

Не ведаю, восстать иль покориться,
Нет смелости ни умереть, ни жить...
Мне близок Бог - но не могу молиться,
Хочу любви - и не могу любить.

Я к солнцу, к солнцу руки простираю
И вижу полог бледных облаков...
Мне кажется, что истину я знаю -
И только для нее не знаю слов.

Зинаида Гиппиус

А.Мицник. Ночь