Вот уж не думал, что когда-нибудь мне станет не хватать людей. Не только «живого человеческого общения», но и просто лиц – новых, красивых, разных. Консервная банка офиса с запертыми в ней тощенькими шпротинками отдает затхлостью, наверняка срок годности уже давно истек.
Какие красивые лица,
И как это было давно!
Разговоры остались в аське, там, бывает, появится кто-то из старых знакомых – но и для них уже кончаются слова – ротовое отверстие зарастает, забытое и неиспользуемое. За день одно «доброе утро» холодным официальным шепотом – а дальше молчок, ни гу-гу, не с кем и не о чем.
Я никогда не умел быть душой компании – вот чтобы так, сходу, с шумом вломиться в комнату – и пробки в потолок. Только в процессе получалось разогреться, постепенно-постепенно войти в раж, но для этого всегда нужна была атмосфера. А сейчас – только что не безвоздушное пространство, ну да, в консервах-то – вакуум. Сидишь, краем глаза наблюдаешь жизнь офисного микромира– вот дефективный мальчик подружился с дефективной девочкой, они вместе стали ходить курить – служебный роман. Вот статист УГ целыми днями разговаривает по телефону об организации баскетбольных матчей, чем сразу напоминает Фашиста, отправлявшего самолеты с Черномырдиным – тоже с двух телефонов, тоже озабоченным голосом. Вот пришел рукопожимальщик – есть такая специальная порода людей. Их счастье в крепком рукопожатии, ритуальном обходе с протянутой дланью – и ведь не откажешься, рука протянута настойчиво, как у профессионального нищего за милостыней. Сожмет, сдавит, подержит и отпустит – все, на сегодня программа выполнена.
А еще вокруг не осталось красивых лиц. То ли это потому, что слишком тщательно всматриваешься, оголодав все в той же конторке рядом с хилой девчушкой, повязывающей крысиный хвостик пластиковыми ромашками, то ли, и правда, не осталось – кончились.
А ведь бывало так, что сядешь в метро и из-под кепки пьешь лица, жесты, позы – вот дама в длинной юбке, острые туфли, шелковый лиф. Вот старик в архаичной шляпе пирожком, в черном тяжелом пальто, с кожаным портфелем. Вот негр, прекрасный в мимике и пластике.
А сейчас – никого. Тяжелые подземные сны, механическая дорога с размеченным на отрезки временем. Раньше из маршрутки по утрам можно было увидеть ручную свинью, гуляющую по газону, а сейчас куда-то делась и она.
Серенько за окном, голубенько на стенке, скучненько вокруг.

Там, где все сверканье, все движенье,
Пенье все – мы там с тобой живем.
Здесь же только наше отраженье
Полонил гниющий водоем.

Пора снова начинать учить в метро стихи.

И нехорошо ведь, а в сердце встрепенулась радость: Юрий Петухов почил во бозе. И в его память сразу раздались речи и аплодисменты. Такое аут бене по сети понеслось, что дальше некуда: великий писатель, грандиозный историк – а главное – РУССКИЙ человек!
Я ненавижу националистов. При их виде начинает закипать даже самая холодная ярость. Все эти мерзенькие язычники, гаденькие фашисты, бородатые интеллектуалы и быколобые подростки. Что в них столь отвратительно? – Сознание собственного превосходства по праву рождения вкупе с животной агрессией. Они могут быть умны или глупы, но все деформированы, сплющены – и страшны своей бездумной верой: нечем, что поделать, нечем задуматься, в детстве пострадала как раз нужная половина головы.
Юрий Петухов был апотеозом всех прекрасных качеств русского националиста. Фашиствующий графоман, по дивному блату заполонивший собой все библиотеки страны, провозвестник русской идеи «бей жидов». Что ж, еще на втором курсе я сочинил статейку «Кактус на гроб Юрия Петухова». Божьи мельницы мелют медленно.

Ну и что, что «Вечность»? Я это ваше время вдоль и поперек исходил, нету там никакой вечности. Стенка глухая по бокам есть – это да, чтоб годы не вываливались. Так мы ж сами ее, стенку эту, и строили. Собрались тогда артелью, я, да Колян, да Паук Слепой – и начали строить. А как закончили – никто о потеряшках – ну, поколениях потерянных по-вашему – и не слышал больше. Куда они потеряются, когда стенка есть?
– Что за стенкой, говоришь? Да не, какая вечность, муть одна – ну, типа свалки, что ли. Анахронизмы, секунду их через день. Как что не нужным становилось, забывалось, портилось, так сразу туда. Время там такое, гниловатое. С душком, будто в холодильник носков ношеных наложили. И противно, и привыкаешь. Конечно, бывало и так, что оттуда, со свалки – ага, это о ней Лизолов тогда сказанул: вот, мол, она, настоящая свалка истории – со свалки всякая дрянь в нормальное время шастала. И кто их там разберет, что это было, только глянь – ан вон уже обратно бежит, да с кувырочком таким гаденьким вниз и прыгает, на свалку. И с собой вроде как что-то прихватит всегда. Не знаю я, что эти, из мусора, у нас хватали, только вот как мы стенку построили, так людей везде пропадать меньше стало. Да и чтоб вещи терялись в последнее время, я тоже не знаю. Раньше-то, пока дорожки со свалки быльем еще не поросли, слышали мы, как будто скрежещет что-то по стенке с той стороны – как граблями скребло. А потом перестало, повыло еще только тихонечко – и все, кончилось. Так-то оно спокойней, пожалуй.
– А ты никак про свою вечность снова? Ого, ишь какие слова знаешь, «Начало времен»! Может, еще и про «в начале бебебе слово было» расскажешь? Видел я твое начало времен, дом у меня там, на самом краешке. А как за него зайдешь – место себе отхожее сделал, тихо и не видно никому – туман начинается. Полосами такими маслянистыми тянется. Ну, понятное дело, время разрушается, под ногами топко. Дальше пройдешь – и болото, ну чистое болото, лягушки квакают… – Откуда лягушки? – А кто ж их знает, может и не лягушки они вовсе, я их не ловил. Севемерчик говорил, родиться будто кто-то хочет, а не из чего – вот туман и пыжит, скручивает, а он кряхтит. Я, бывало, как кто про ангелов начнет заливать, на болото его свожу: слушай-ка ангельское пение.
– Экий ты настырный! Если за болото… Ежели за болото да не увязнешь – до островка дойдешь. Сухой такой островок, травой-колючкой зарос. Ангар там стоит. Раньше в нем еще Крундля можно было встретить, любил он там на досуге порыться, да свинтился теперь Крундль… Эх, мало нас уже, мало…
Ангар – он вроде склада. Что хочешь – то и бери. Хочешь пю-мезонов – подставляй мешок, бозонов – да не жалко. Наберешь так, бывало, тележку, и идешь поле за ангаром засеивать. Придешь потом как-нибудь, а там уж время вовсю растет, того и гляди трескаться начнет, веками исходить. Вот тогда хорошо бывает. Время ж пока в силу не войдет – ласковое. Вокруг тебя все обовьется, руки щекочет, ластится… Да, а не кинешь ты бозончиков – будет тебе голая земля. Какая там вечность – сплошное пространство. Лежит себе и не движется, мол, все равно ему, есть вокруг что или нет.
– А Вечность – это ж знаешь как быть должно? Чтобы вздохнул ты полной грудью – и вот из каждого атома смотришь. Выдохнул – и чтобы в каждой терции такой маленький ты торчал да ухмылялся как дурак. Ну так дурак ты и есть, коли о таком мечтаешь, лучше уж звезду с неба попроси – их, как остынут, тепленькими брать самое то – и на ночничок, и на зажигалку пойдут. А уж сапоги по зиме подковать и вовсе первейшее дело…

Отцветают последние маки, потянулись на север собаки,
И кулак опускается в драке - это значит, что скоро февраль.

Тьмою дышит за окнами вьюга, эльф не выглянет нынче из бруга,
Ухо стало в наушнике туго - это значит, что скоро февраль.

В туалете закончилось мыло, сверху лампа моргает уныло,
Мы уже запасаем чернила - это значит, что скоро февраль.

После будней в конторке я с полным правом смогу повесить на грудь медаль «Ветеран броуновского движения». Только с ним может сравниться та стихийность, с которой тут набрасываются на работу. Вдруг, неожиданно, с утра, решили, что пора стать самоокупаемыми – и пошли, и пошли. Вспомнили, что есть же старый сайт, заброшенный год назад, отыскали впопыхах пароль, я засел переписывать тексты (никто и не догадывался, что они были готовы еще в сентябре)… Правда, выяснилось, что даже волшебным паролем нельзя из рубрики «сделанные работы» убрать крупную надпись «За когда», но ведь наполовину-то сайт уже приличный! И пусть новости там тоже почему-то не обновляются – никто не может понять, где же они лежат, – зато ведь и программист теперь занят, с увлечением читает html-код, тихо чему-то смеется и гулит.
Что там, даже менеджер по контактам (мне по плечо) с утра отвлекся от баскетбольных разговоров по телефону и пошел в интернет искать клиентов – не нашел, расстроился и сейчас восстанавливает психику, предвкушая скорый матч своей любительской лиги. А утром-то, утром глаза горели, язык, облизывая внезапно высохшие губы, шептал о заказе на четыре миллиона. руки уже готовились пилить…
Нет, положительно, что-то нынешним утром случилось, все вялые молекулы конторки устремились вверх: админы из соседней комнаты даже попытались закрыть доступ к башу, но уже сейчас поняли тщетность своих усилий и сдались.
Меж тем я тихо сидел в своем углу, копипастил старые тексты и с бесстрастием наблюдал, как молекулы, устав от дружного порыва, стали разбредаться по сторонам. Вот местный маленький начальник вздохнул и спросил в воздух: и зачем же мы устанавливали эту программу, если все рано не будем ей пользоваться? Вот дизайнер, дефективная и пока еще юная девушка, птичьей лапкой отложила в сторону описание сайта, который нужно было нарисовать, – а ведь пыталась с утра. Вот пришла уборщица с пылесосом, и комнатка опустела во мгновение ока. Зато как все бурно начиналось!
Что ж, мне опять досталась роль постороннего наблюдателя. Я сижу в своем углу, улыбаюсь в кулак и жду, когда попутный ветер подхватит меня, чтобы наконец принести туда, где Летум будет по-настоящему нужным. Предыдущие четыре раз он не осиливал долгого пути и стихал по дороге, аккуратно ставя меня на тучную землю и с шелестом уползая в щель между камнями – извини, на следующий год попытаемся вновь. Конечно, попытаемся. Я буду тебя ждать.

Впечатления от фильма «Стиляги», как, собственно, и сам фильм, отчетливо распадаются на два совсем не связанных друг с другом куска. Эти куски даже не половинки одной некогда единой курицы, а, скорее, половинка курицы и, допустим, черепок от вазы. Курица – это жанр. Да-да-да, старый-добрый формальный подход для «Стиляг» годится более чем любой другой. Странно, честно говоря, пытаться понять логику тех людей, которые рассуждают об адекватном отражении эпохи в фильме и горюют о несоответствии песен времени – вроде бы рок восьмидесятых не должен звучать в пятидесятые (мне-то, в общем, пофиг, я достаточно чужд этой культуры и не считаю все эти пафосные слова вершинным достижением поэзии и борьбы за свободу – но не об этом речь). На самом деле, перед нами мюзикл, тупо мюзикл, а задачей этого жанра никогда не было внимательное отношение к каким бы то ни было реалиям. Внимательное отношение никак не может вязаться со в любой удобный и неудобный момент поющими и танцующими массовками. Грубо говоря, мюзикл – это такой сценический эпистолярный роман, которому до психологии – как до небес. Не может Кларисса, переживая жуть какие трогательные треволнения строчить по сотне страниц в день всем своим подругам. Так же – с точки зрения психологизма – недостоверен и любой мюзикл. Но у него другая задача, примерно такая же, как у балета или оперы. Страдания Иоланты отдают бредом, если из них убрать колышущий люстры Большого театра голос примы. То же происходит и с мюзиклом – оперой для бедных, или, если угодно, оперой ан масс, для большинства. Естественно, что здесь, как и в любом явлении массовой культуры, на сцену вместо одного актера выходит массовка, вместо арии получается целый хор-кордебалет, а сюжет все так же пылится в некоем условном либретто, потому что ведь надо же и песню допеть.
Фильм «Стиляги» как будто не понял этого главного. Он попытался сесть на два стула, и в результате завис в некой неловкой позе, став недомюзиклом и недоартхаусным кино. Попытка нашинковать один и тот же сюжет песнями (естественно, большинство из них дано на откуп массовке, а меньшая часть скверно пропета самими актерами при поддержке все тех же широких масс) и волнениями героев показала только одно: даже двух с половиной часов мало, чтобы сделать из кентавра человека.
Однако о сюжете, кратким пересказом которого интернет полнится и без меня. Правильный комсомолец 50-х годов, украшающий свой досуг облавами на стиляг, влюбляется в до ужаса неформальную девушку Пользу, делает себе кок, покупает у спекулянтов (привет «Иван Васильичу» и транзисторам) стильный оранжевый галстук, с трудом (ну точно жена декабристов, которую предупреждают, что в Сибири холодно) добывает себе саксофон и в результате становится своим в стиляжной тусовке. Девушка Польза (вялая эротическая сцена) дарит бывшему комсомольцу (на редкость, кстати, некрасивый мальчик) свою любовь, он рвет с комсомолом и бывшей комсомольской подругой вождистского типа, после чего у девушки Пользы рождается негритенок (фильм «Цирк» наоборот) – плод скоротечной любви с залетным американцем. Впрочем, поводом для разрыва это не становится, отец бывшего комсомольца (талантливый, но невезучий Сергей Гармаш) успокаивает буйную совковую мать Пользы, и в финале скурвившийся стиляга, приятель главных героев, говорящий, что в Америке стиляг нет, терпит моральный крах: вся Тверская заполнена неформалами разных времен и толков (символ). Бывший комсомолец и девушка Польза убегают в Прекрасное Далеко (плюс – не прямо убегают, а в бок, в переулок).
Сюжет, в общем, неплох – если бы не мюзикл, буквально рвущий его на части, он мог бы получить твердую четверку, но… Плод любви белки и слона не умеет ни прыгать, ни толком пастись. Поэтому на выходе мы получаем все тот же массовый продукт – пипл хавает, а интеллигентнее говоря, клиповое сознание воспринимает. Отрывочные сцены, исчерпывающие каждую из заявленных мыслей (тот же скурвившийся стиляга – пять минут, и тема закрыта, жизнь коммуналки – пять минут – тема закрыта, комсомольское судилище – пять минут…), до боли напоминают чудную фразу из «Плеска звездных морей»: «Об этом он подумал все».
Вероятно, таким и должен быть продукт для масс, какими их представляет режиссер фильма: коротко о главном. Выходов, расширений темы никак не получается. Наоборот, там, где можно было бы домыслить пару собственных предложений, экран уже позаботился о вас – с него скажут нехитрую мораль («Хорошо быть разными») и пошлость похоронит благие порывы на самостоятельное мышление.
Другое дело… Другое дело, что в этом есть некоторые резоны – скажите, разве вы не знаете, что хорошо быть разными, что серость не тру, а красота-любовь-добро спасут мир? В том-то и дело, что знаете, поэтому додумывать тут, в общем, нечего – так и сказать спасибо за лаконичные выводы режиссеру. Он избавил нас от пошлых мыслей, он честно их сказал сам.
И в то же время все не так плохо. Да, песни в фильме никакие (за исключением соло все того же харизматичного и невезучего на сценарии Сергея Гармаша – «Доктор едет-едет»), актерам – в том числе Ярмольнику и Янковскому – трагически негде развернуться, избыток моралите и недостаток психологизма… Но – есть вычурная операторская работа (именно вычурная – она необычна, ярка и под конец сильно утомляет), голова, все стремящаяся домысливать, домысливает, а композиция даже на уровне микросюжета выстроена грамотно.
Так и получается, что фильм застрял где-то на уровне школьной тройки (заметим, что мне не интересны все ассоциации и аллюзии – хоть с доисторически «Бриолином», хоть с тем же «Цирком»), ему не получить плюса, но и не сорваться в минус – впрочем, до хранилища на жестком диске не добраться тем паче.

А теперь, конечно, ЗЫ. "И Тутти - бедная Суок".
Главная героиня, неформальная девушка Польза, прельстительна. Она в своем роде неправильно, не в ту сторону выросшая Пеппи Длинныйчулок (я сейчас не о книге, а больше о самом образе). Глупенькая субкультурка, обязательное, на манер Веры Гончарова тайное падение с негром-Волоховым, стремительное превращение в Наташу Ростову – все это борется с идеалом, котором должна была стать наша Пеппи. И за ассоциации, связанные с нею, героиня нравится – но глупенькая эротика, натуралистическая сцена с матерью и недовыписанность образа сильно портят неформальную девушку Пользу – опять-таки та самая тройка.
По-хорошему, у Пеппи может быть всего три пути взросления – самоубийство, которое обязательно бы прописал кондовый реалист девятнадцатого века (ну, чтобы героине не испортиться под влиянием обстоятельств), «Греческая смоковница» с ее энтомологическим интересом к людям и большой любовью в финале (хороший, очень хороший модернистский выбор) и милая, жестокая и ни к чему не обязывающая крылатая девушка из Уотт-Эванса, этакая забавляющаяся богиня. Тут уже, конечно, сугубое фэнтези.
Девушка Польза не подпадает ни под один из вариантов – значит, она на самом деле не была Пеппи. Теорема доказана.

Гляжусь в озера синие,
Зовут меня разинею.

Скажем нет кисточкам и фотошопу.

Ярость улеглась, янтарно светятся концентраторы в суставах, зубы отблескивают медово-желтым: спокойные, плавные тона, вялые интонации, широкие вольные кофты. Внутренняя жизнь больше не прорывается наружу, Бронемальчик-На-Паровом-Ходу за время покоя, простоя навесил броню даже на лобовую фару. Тем верней в нужный час заслонка упадет, и ночные рельсы ослепит сияние. Тогда вырвется из недр пар, дико взвизгнут колеса и к чертям отлетит стоп-кран.

Пока же время зимних квартир, дальних перегонов и запасных путей.

Потом огонь.

Когда нет дела – это полбеды, но вот если кончилась книжка… Всех родственников и знакомых я уже утомил вопросом «А что бы мне почитать?» Как ни странно, но ни одного толкового совета (даже самые классические любовные романы не про меня, Анют) не было: одни отмахивались, говоря «да ты все читал уже», а другие скучающе тянули «ну я даже не знаааю»… Третьих, как ни странно, не нашлось. Складывается странное впечатление, будто из всей бурной филологической компании книжками до сих пор интересуюсь я один. Ну ладно, пусть *** говорит, что устала от литературы, и читает дешевую эзотерику. Пусть ***, и раньше с увлечением заглядывавший в конец словаря (да, о тебе речь, о тебе), теперь не может назвать чего-нибудь съедобного и приятного, кроме мемуаров стареющих див. Но уж от *** и *** я ожидал чего-то большего. А вместо этого – увы, они логично напомнили мне о двух вещах: я всегда рекомендовал книги сам, и мои вкусы все же несколько специфичны. Не Кастанеда, не известные каждой книжкой Стругацкие. И даже, боюсь, не немецкий экспрессионизм.
Конечно, тут не поможет никакой Имхонет, не спасут рецензии записных критиков – вот и остается тыкать на удачу, брезгливо читать аннотацию и откладывать не глядя.
Полезные френды и бесполезные пч, посоветуйте что-нибудь, на ваш сугубый вкус, а?

Итак, о ЕГЭ мы сказали все. Осталось сказать, что потянулось за ним следом. Считалось, что до этого года в школах идет «эксперимент» по внедрению новой формы сдачи экзамена. Как всегда, оставалась надежда, что злые баре одумаются и пощадят, ну да как же. Эксперимент закончился полным и оглушительным успехом (все выпускники получают тройки – а это главная задача), и теперь его внедряют как обязательную практику. Что же мы в итоге получаем?
Остаются два обязательных экзамена в форме ЕГЭ – русский и математика. (Все остальные - по желанию, и ЕГЭ тоже.) Благодаря этому русский и математика в школе летят к черту, потому что из курса практической грамотности и что там было в математике превращаются в хоровое разучивание парцелляций и правил постановки галочек.
Если ученик сдает эти два экзамена (вместо нынешних пяти – казалось бы, хорошо), он получает свои сертификаты, с которыми и идет в вуз. Но! Не будем забывать, что ЕГЭ – экзамен общий для школы и института. Поэтому наш ученик должен заранее (примерно за полгода) решить, в какой институт он идет, узнать именно его экзамены – и именно их, дополнительно к обязательным, сдавать на ЕГЭ. То есть определиться в последний момент, передумать, сориентироваться по конкурсу уже будет нельзя – ты заявил что будешь сдавать химмю, а не биологию – и не можешь поступить на сходный по тематике факультет, где один экзамен заменен другим. Ну, или сдавай все предметы сразу, чтобы повалил дым из ушей. Конечно, есть плюс: кончится самый популярный школьный экзамен – по ОБЖ. Однако на его место не придет ничто другое: средняя дурища в равной степени неспособна сдать что химию, что биологию, а уж средний учитель вряд ли способен подготовить двух учеников из класса к сдаче своего предмета при том, что остальным он абсолютно не нужен. Вот тут мы и подходим к главному: роль школы окончательно нивелирована. Можно учиться или не учиться – в конце у тебя все равно будет ЕГЭ, вполне заменяющий собой аттестат. Аттестат стал формой зачета – есть или нет. Какой он есть – это абсолютно неважно. Ситуация и была таковой последние годы, но реформа обнажила цинизм окончательно.
Дело в том, что аттестат с двойками выдать нельзя. Невозможно. Справок вместо аттестатов у нас по нынешним временам не бывает. Поставите двойку вы – зачеркнет директор. Не директор – методист… Каждой твари по паре, на всех хватит образовательного милосердия. Потому как Москва – город с поголовным обучением. Обучением выпускников с восемью двойками в году, сидящих в школе потому, что на них висит незакрытая судимость…
Итак, вы заранее выбрали свою судьбу – тот самый ЕГЭ, от которого не увернуться. Дальше хуже. Наивная надежда «Я сдам на сто баллов и поступлю» разбивается в прах. Ну да, в Усть-Клоповский агротехникум вы поступите сколько угодно. А вот в приличный вуз – вряд ли. Дальнейшее смешно, но именно так: 24 крупнейших института России сохранили свои экзамены (МПГУ, кстати, тоже). У них, видите ли, слишком много отличных сертификатов ЕГЭ. Простите, таки зачем все затевалось? Ради Ханты-Мансийска, кажется? Чтобы уничтожить взятки, да?
Почувствовав, что выходит уже совсем неприлично, Минобр зашевелился. И… вернул школьные экзамены, стыдливо назвав их «контрольными по допуску к ЕГЭ». Сочинение по русскому/литературе и письменная математика остались на своих давно сгнивших местах. Если ученик напишет эти контрольные (экзамены) – его допустят, нет – дадут справку об окончании школы. Да сколько же можно пугать справкой! Вы сомневаетесь, что допустят? Вы не знаете, почему школьные сочинения на экзаменах проверяют так долго, почему ученикам закупают одинаковые ручки? Да потому что учителя зачеркивают лишние запятые и исправляют неправильные буквы – иначе приедет методист, и будет скандал. Нет, конечно, можно не исправлять – тройку поставят и так… (Видит бог, из года в год читать один и тот же списанный бред – или наблюдать бред оригинальный, про всех доставшую Катерину и обрыдшего Луку – это выше сил. Литература закончилась «На дне».)
Но! Вернув сочинение, Минобр отчитался: ученики снова будут любить литературу! Конечно, литературе нужен свой контроль – больший, чем всем остальным предметам, – это связано с объемом самостоятельной работы, который предполагает чтение текстов. Однако сочинение здесь не панацея – хуже, оно трупный яд. Такой же опасный и архаичный, каким был древнегреческий язык в дореволюционных гимназиях.
И после этого вы говорите о допуске? А как ваши контрольные-сочинения будут согласовываться с полугодовыми оценками? Зачем они – полугодовые – вообще нужны? При смешном, невозможно низком троечном балле ЕГЭ, выставляемом после подсчета результатов по всей стране – чтобы школы не захлебнулись в крови идиотов, получающих справку, – на уроки можно не ходить вовсе. ЕГЭ сдаст (пересдаст в июле, через год…) любой – а если нет, то платные институты все так же раскрывают свои объятия, не взирая ни на какие сертификаты.
Итог реформы прост: для нормальных учеников вместо двух экзаменов (школа и вуз) возникло три: школа, ЕГЭ и вуз, для идиотов обучение в школе окончательно перестало быть чем-то сколько-нибудь существенным. Поздравляю, господа! И мой вам искренний совет: не торопитесь рожать или отдавать своих детей в наши бные заведения…

Ну что, побуду, пожалуй, на полставки совестью народа – раз уж речь зашла о ЕГЭ. Итак, мои неведающие друзья, Герцен звонит в колокол.
Что нынче происходит у нас с реформой образования, к которой я испытываю ностальгический интерес? Реформа образования у нас, благородные доны, профанируется. Как и военная, к которой я, слава богу, не имею прямого касательства. Как, подозреваю, и любая другая – но, впрочем, не об этом речь.
Благой целью введения ЕГЭ было обеспечить равный доступ учеников из Москвы и Ханты-, скажем, Мансийска в столичные вузы, дать объективную оценку знаниям учеников (заметьте, не повысить оные, а сугубо оценить) – и, в общем-то, все. Потому как нивелировка статуса школы и пренебрежение программой (то есть непосредственно школьным материалом) были достаточно очевидны. Для «повышения качества знаний» таинственные люди пытались разработать невнятные новые учебные планы, не зная о том, что уже существующие удовлетворяют всем разумным пожеланиям – их достаточно было просто воплощать в жизнь. Да и скажите, кто из учителей, кроме лентяев-формалистов, когда-нибудь смотрел на эти самые учебные планы? Н-да. Учебные планы были даже, кажется, разработаны, шило поменяли на мыло, освоили очередные бюджетные деньги – и по этому направлению реформа закончилась. Зато продолжилась, к сожалению, по другому.
Как ни крути, а все сводится к пресловутому ЕГЭ – все благие намерения, все высокие порывы остались именно там – похороненными под частями А, Бе и Цэ.
Итак, что же такое ЕГЭ и чем он плох. ЕГЭ – это тест, то есть та самая штука, о которой мы говорили вчера. Тест априорно – какими бы хорошими и правильными ни были его вопросы – не сможет выявить знания. Навыки, тип нервной системы (для теста нужно обладать нервами-корабельными канатами, особенно для его разновидности под названием ЕГЭ с надсмотрщиками и походами в соседнюю школу, очередями перед ней, запакованными пластиковыми конвертами, грозными аббревиатурами, подконвойными прогулками в туалет…), способность к выполнению определенного типа заданий – не понимание сути предмета, а именно конкретные частности, в которых скрыт отвергнутый небом дьявол. Простым примером служит многострадальная парцелляция, из года в год возникающая в ЕГЭ по русскому языку. Парцелляция, нулевые суффиксы, согласование-примыкание-управление, синекдохи-метонимии, орфоэпия… Все просто: если вы не знаете, что такое парцелляция, то знать это не обязан и школьник. Коллеги-гуманитарии вряд ли вспомнят тонкие отличия между метафорой и сравнением, так что зачем, скажите, нам нужно это на экзамене по русскому языку, единственной целью которого должна быть проверка практической грамотности и умения связно излагать мысли? Конечно, теория – надежная опора практики, но ее, теорию, всегда видно из-за конкретных запятых. А если добавить, что большая половина выпускников физически не может связать подряд пять слов, чтобы не вышла пошлость, канцелярщина или бред, – то знания о согласовании и управлении становятся жизненно необходимыми.
Собственно, к насущным вопросам парцелляции и сводится нынче ЕГЭ – если забыть о части Цэ. Но мы о ней не забудем, сначала только одна поучительная история. На одной из районных олимпиад по русскому языку учеников спросили, как называется прием, употребленный в тексте следующего рода: «А отцего? – Никто не ведает притцыны». Ученики спасовали, спасовал и педагогический состав школы вместе с умным мной. Прием, как выяснилось, назывался макаронИя», какое название (это тоже должны были указать ученики) происходило из итальянской поэмы эпохи Возрождения. Потом я эту макаронию вспомнил – в учебнике Леканта по СРЯ она упоминалась двумя строками – на все пять лет моего профильного, далеко не самого плохого обучения. Видимо, в этом и была высокая цель авторов олимпиады – выявить тех учеников, кто прочитал те самые две строки… Авторы ЕГЭ мыслят сходно: все то, что никогда в жизни не понадобится людям, выбирающим своей стезей не филфак (да и последним тоже), они с радостью включили в ЕГЭ по русскому языку – экзамен, обязательный сегодня для всех.
Я не буду снова говорить о психологической вредности тестов как формы – об игре в угадайку, о галочках только черной ручкой и не дай бог не в ту клетку (не забудьте и ошибки в самих заданиях) – тут все описывается фразой из «Кин-дза-дзы»: «Женщину вынули, автомат поставили».
Перейдем сразу к части Цэ – так называемому сочинению. Так называемому – потому что это не оно. Составить текст по строжайшим правилам (вплоть до количества абзацев (5)) и начинающих их слов – чтобы проверяющий не запутался – это опять-таки называется навыками, мартышкиным трудом. Тема исходного текста, который нужно прочитать, понять, после чего сказать, «что я думаю на эту тему», всегда маразматична до дрожи – это морально-нравственное самосовершенствование, извечный вопрос «стоит ли переводить бабушек через дорогу». Сами понимаете, что не соглашаться с исходным текстом не стоит. Но и это бы было ничего, если бы грамотность письма и связность мыслей не отступали в оценке таких «сочинений» на второй план: 11 критериев, по каждому из которых выдается некоторое количество баллов, заставят усомниться в себе любого: чем речевые ошибки отличаются от языковых, как оценить то же «богатство языка» и «верность изложения авторской позиции», сводящейся в преимущественном большинстве к ее перефразированию – все это большая загадка ЕГЭ, похоронившего когда-то неплохую, в сущности идею выпускного сочинения.
В конце концов, на выходе мы получаем баллы, которые по жульнической системе (я уже писал об этом) переводятся в другие баллы, все двоечники получают тройки и выходят из школы прямо в платный (или взяткоемкий) институт. Ханты-Мансийск, ради которого все и затевалось, продолжает отдыхать – и даже не в силу того, что тесты плохи, их можно изменить, до нуля все равно не добраться – а в силу окончательно установившегося в этом году порядка сдачи экзаменов.
Продолжим в следующем посте.

Я все сомневался, когда ругал ЕГЭ. Вдруг это у меня просто привычка, косность – а нам предлагают самую прогрессивную форму сдачи экзамена? Честные галочки, никакой предвзятости, вон и вопросы-то по всем уровням языка – прелесть, одним словом. Если не очень присматриваться, то дело ведь так и обстоит: достаточно забыть о психологии, плюнуть на тот простой факт, что буковки – те самые буковки, которые сейчас набирают мои привычные ручки, – отдохновение и восторг, в них виден человек и все его знания – в них, а не в галочке самого идеального теста.
Вот сейчас я три часа пытался пройти «сертификацию на пользование программой «1С: Битрикс», тяжелым и навороченным гробом для управления сайтом. Не прошел – в тесте 33 вопроса, выше 28 верных ответов подняться не удается. И не потому что Цехерррит – дурррак, а потому что сами по себе тесты – чушь. В основе своей чушь, в этих обгрызанных формулировках, в этих пуантах информации, которые не имеют никакого отношения к настоящим знаниям. Тем же Битриксом я могу сколько угодно крутить и вертеть в жизни. Но вот ответить на вопросы о нем – сделанные его собственными разработчиками (неумными, честно признаться, людьми – достаточно почитать их же инструкции) – ответить на эти вопросы за гранью моих способностей. Подозреваю, впрочем, что классическое «знание программ Ворд и т.п.» также разбилось бы вдребезги, сделай по ним тест Виндо Уз. Потому как есть практика, а есть сушеная вобла теории, которая идет только под пиво, а иначе – никак.
Поэтому ЕГЭ – зло, зло и любые тесты, которые столь любимы сейчас доморощенными психологами и методистами всех мастей. Рулят только тесты на Этерне, но они, как известно, чисто поржать.

Бывает, значит, и этак – об стену лбом!
Не ждал, не гадал, вдруг выросла на пути.
Упал, ушибся, не умер, что ж, погляди,
Откуда она. Не знаешь – стоишь столбом.

Как резво прыгал, смеялся, почти что пел.
И солнце светило ярко из пустоты.
Ты знал, что там пустота, но для этих дел
Был слишком собою горд, мой маленький ты.

Допрыгался, выпел, споткнулся, и вот – стена.
Кирпич ли, базальт, асфальт – кто там разберет.
Стоит, уверенная, как из витрины цена,
К которой от страха никто и не подойдет.

Пытался понять: смотрел же перед собой.
Смотрел назад, под ноги, по сторонам.
Там не было стен, там только шумел прибой.
Прибой прибил. С шумным плеском – да по ногам.

Теперь идешь – нервно смотришь на все вокруг.
Молчит прибой – он звучит уже не тебе.
По скользким камушкам прыгал, мой юный друг.
Теперь и на выстрел не подойдешь к воде.

Пост, посвященный книжной ярмарке, нужно начинать с цитаты из Бродского: «Был в горах, сейчас вожусь с большим букетом», тонко намекая на то, что обладаешь изысканным вкусом и принес с собой кучу книжек, которые сейчас, вывалив на диван, разбираешь, листаешь, вчитываешься в оглавление и прочим образом предвкушаешь.
Однако эта заметка-мемория, посвященная десятой нон-фикшн, эпиграфа не удостоится. А почему? – А по той простой причине, что с выставки я принес только диск с нравоучительными беседами г-на Лайтмана, Бен-Бецалеля нашего времени. Диск был воткнут к прослушиванию, на голову надета кипа, но после десяти минут и тонких девичьих стонов (не Лайтмана, не подумайте), отключен – за навеянную скуку. Потому как рассуждения о том, создал ли Б-г деньги, или деньги создал Б-г, не порадовали. А ведь на выставке молодые люди с нездоровым профессионально-миссионерским блеском в глазах так вкрадчиво спрашивали «Вы хотите быть богатым и счастливым?» и всовывали заветные диски с неприлично веселой раскраской прямо в загребущие руки. Видимо, опять придется искать другие пути к бессмертию, хотя все-таки никак не могу отвыкнуть от мысли, что переведенная через дорогу бабушка очень даже окажется Афиной Зевсовной Палладой, оперативный псевдоним Головная Боль.
Н-да, но продолжим о выставке. Книжек было много – не буду грешить против истины, ЦДХ оказался забит ими, пожалуй, на одну шестую. Но – вот беда – новенького, интересненького (мне) и пригодного для чтения в метро – такого не было ни разу. В метро ведь нужны особые книжки – какие-нибудь очень публицистические, исторические, чтобы можно было закрыть на любом месте, не сильно прикипая к сюжету. С этой точки зрения идеальны какие-нибудь мемуары. Но ни мемуаров, ни сборников статей (если не считать за такой пятитомник речей Горбачева), ни уж тем более исторических трудов я не встретил. Нет, конечно, они были – но это все я вижу в магазинах последние лет пять. Ярким примером скудости книжного рынка стало больное на все редакторские головы и тем забавное издательство Энигма – их красная мистическая серия давно уже скуплена в своих лучших образцах, а бесконечные труды унылого Р.Штайнера меня не заставит прочесть даже тот факт, что с ним рассорился Андрей Белый.
Много мистики (христианской, мусульманской, блаватской), меньше всяких убогих не пойми какого метода современных романчиков (из них половина – скандинавских, а на тамошнем полуострове литературы, извините, почти нет), Жан-Пьер Милованофф, одетый под Остапа Бендера (как, вы не знаете Жан-Пьера? Вот и я не знаю.), – а дальше тишина. Усталому книголюбу было абсолютно не на что позариться, даже располагая неплохим начальным капиталом – простите, репринт «Медного всадника» Бенуа 1923 года форматом метр на метр смутил меня объемом.
Так что расстроенный вечер кончился в «Москве» новой Верой Камшей, а Цехерит в очередной раз должен был напомнить себе, что филолог он в прошлом, где осталась жажда скупки всего умного и печатного, а также литературный модернизм в любых видах.

ЗЫ. Это был слегка экспериментальный пост с элементами массвой стилистики и литдыбра.

Вот я понимаю, если у человека фамилия, скажем, Борноволоков. Или там Болховитинов – тоже вполне ничего себе. Такую фамилию не грех и вывести любовно на всю строку, а то и на полстраницы, уснащая завитушками и снабдив финальным росчерком. Но, с другой стороны, писать такое ручкой за пятнадцать рублей, а не гусиным пером – невозможно, а уж разменивать на мелочи вроде утреннего журнальчика или счета за электричество и вовсе пошло (скажите, вам часто приходится подписывать судьбоносные документы?). Так что в витиеватом автографе придется отказать и Борноволокову – пусть он даже любезно одолжил мне как-то ночью свою фамилию, которую не смогло испортить даже глуповатое имя «Ибрагим».

Ну и еще немного – о родственных душах, которых нет ни в школке, ни в конторке. Специфический круг интересов Летума, утыканный на границе острыми кольями снобизма, всегда отпугивал неграмотных персонажей его жизни. Школьные коллеги делились на дурочек-девочек, старых учителей (у которых литературный энтузиазм давно уступил место педагогическому) и тех, кто к кругу интересов подходить даже и вовсе не думал. Снобизм, конечно, сродни маразму, но иметь возможность свободного (без вежливых умолчаний в местах явной пробуксовки собеседника) разговора «про книжки» – это роскошь, являющаяся для меня почти необходимостью.
Естественно, что в конторке рядом с юношей, путающим Дали и да Винчи, попутно читающим серию «Сталкер» и в силу этого бесполезно носящим очки, к эмпиреям не воспаришь, а периодически вырывающиеся лирические отступления выглядят, как это сам понимаешь, неуместными: тут про, я извиняюсь, 1С: Битрикс, а у тебя стихи на языке. Диссонанс.
И куда же от него деться? – Правильно. С криком «Швабода!» бежавший из аспрнтрки, Летум на досуге интересуется расписанием публичных лекций в Доме Лосева. «Мы никогда не знали лучшего, чем этой жизни пустяки». Но Дом Лосева любезно сообщает, что «в медиатеке можно услышать голос почетного профессора МГУ Азы Алибековны Тахо-Годи», и это сразу отрезвляет. Прививку от научного дискурса я получил на всю свою бесконечную жизнь. Шприц тогда засадили так, что до сих пор ойкаешь при словосочетании «Академия Наук».
Другим же средствам публичных филологических увеселений я не обучен.
Вот и снова получается, что надо сидеть ниже воды, дышать через трубочку, в метро почитывать «Последние дни императорской власти» и терпеть, разговаривая в аську и дневник. Самый лучший совет из всего «Теоретического курса выживания филолога в компьютерной конторке средней руки».

Вот в конторке, говорят, задержат зарплату – ну не то чтобы совсем критично, однако неприятно. И что, спрашивается, делать? Нет, не так, что _было_ делать – вот наш вопрос. Оставаться в школке – выше сил, пусть там все и регулярно.
Этими рассуждениями я мучусь уже который месяц. Есть школка, да. Бывает, она снится по ночам, и тогда просыпаешься с запасом ностальгии на целое утро. Но не стоит путать сны с реальностью: если ученики прыгают из окон второго этажа покурить, то уход из школки был абсолютно правильным. Конечно, сейчас я целыми днями убиваю время, пялясь в интернет, пытаясь пережевывать какую-нибудь дэбыковскую «Орфографию» (господи, тоже мне классик земли русской!), и понимаю, что более ничего тут светить не будет. Зато есть почти что слоновье спокойствие, Джим соблюдает дня режим и может заниматься самообразованием в меру скромных сил, пока это самообразование буковками с экрана не намозолит к вечеру глаза.
А в школке была дикая тревога, пустая суетность и все то же ощущение тщеты – при отсутствии, кстати, интернета, самообразования и говорливой аськи.
Снова контраргумент: а там я был самый умный, сам себе начальник. Все методисты и директористы обходили десятой дорогой, а я делал то, что считал нужным, пусть толку от этого и было чуть. В конторке же я – подчиненный: пусть мне никто и не указывает, как что нужно делать, но не знать всего процесса, пребывать где-то на его обочине со своими буковками – одним словом, казаться самому себе пятым колесом кривой телеги – это натуральный моветон.
Идти снова искать работу? – Куда? На дворе кризис, под дверью скребется инфляция, да и опять же халявный интернет. Вот и получается, что задержку зарплаты нужно проглотить не поморщившись, скрепить сердце и выждать – хотя бы до летнего тепла, когда можно будет прокормиться подножным кормом.

А вместо дешевого «В царстве смекалки» я упорно вижу «В царстве смерти». Эт’хорошо, эт’здорово.

По подписи о человеке можно сказать довольно много (банальность). Так, скажем, я интуитивно не доверяю тому, кто тратит на свой автограф больше секунды. «Коррряб!» – и готово, вот оно, правильное отношение к внешнему, – ты же расписываешься не для себя. Но иные смакуют буквы своей, самой нехитрой зачастую, фамилии, и кружат, кружат вокруг них, заполняя каждый клочок бумаги разрастающимся синим, показывая, как их много, как они важны. На это очень забавно смотреть, но быть зависимым от такого человека я бы не хотел, будучи всегда уверен, что если уж тебя заставляют следовать ритуалу подписи, то пусть и останутся с носом. В лучшие годы я просто ставил крестик – когда в школке был зван на совещания бегающими по этажам девочками с бумажкой, еще раньше – педантично, высунув от старательности язык, издеваясь, вписывал буквы фамилии одна в другую, так что получалась настоящая хламидомонада , раскинувшая свои жгутики, а иногда, как это было в военкомате и почему-то на красном читательском билете Приюта, рисовал нечто достаточно похожее на скругленную латинскую «W».
Нынешняя же подпись выработалась раз и навсегда где-то к концу школы, и до сих пор не имеет ничего общего с именем, фамилией и адресом. Желающие могут долго гадать, разглядывая ее, что бы это значило, – но им знать не след, да и я по возможности стараюсь подписями не разбрасываться: в утреннем журнальчике, лежащем у входа в конторку, каждый раз остается что-то неузнаваемое, вьющееся и умирающее книзу строки.
Если вдуматься, то невозможно даже понять, откуда взялась эта традиция – требовать оставить под любой бумажкой (папирусом, глиняной табличкой…) свое имя, окаменевшее в одной форме. Наверняка это что-то магическое, очередная душа под залог, но оно, в общем-то, не важно. Достаточно помнить, что «блажен, кто менее зависит от людей», и не обнадеживать жадных до тебя собратьев даже закорючкой.