Ну конечно же, дьявол рядом. Вы думали, сбежав из старого мира, вы сбежали от дьявола? Нет, он последовал за вами, слабые души, он здесь, среди вас, и достиг невероятных, невозможных высот.
Что мог дьявол в старом мире? Рогасто-клыкастый, он прятался от дневного света в заброшенных склепах и покинутых шахтах, призрачно-насмешливый, шептал вам в уши гадости про знакомых да копил под землей силы, чтобы однажды выступить с развернутыми нечестивыми знаменами. Выступить – и быть поверженным в прах у престола Сил. Эту участь готовил ему сам порядок вещей, магия, которая пронизала Вселенную, широкий мир, где для каждого было место любить и творить.
И вот – попустительством божьим – произошло Совмещение. Признаемся себе, это был тонкий ход. Взять доску и дать ей сопернику по голове. Бог устал от того, что нужно постоянно враждовать с дьяволом, чинить все, что тот ломает. Выход – извергнуть врага, пусть и разрушив при этом всю планету. А что – планет много, зато дьявол один.
И вот наконец в новом мире дьявол нашел возможность развернуться. Местный бог – младенец, поглощенный самопознанием, даже не смог понять, что с ним произошло, как был уже раздерган на части. Разделяй и властвуй!
В одного-то из этих юных богов, этих ошметков смысла, и вселился дьявол. Именно он подсказал ему создать башни. Именно он внушил такую прелестную самоубийственную идею, и именно он веселился, когда один за другим вы возносились в небеса. Кто из вас там, где нет ничего земного, отринул земные мечты? Кто из вас не жаждал славы, мощи, силы – пусть они и выражались одним словом: место? Кто согласился смотреть на свой пуп, как учат эти старые святоши из …? О, вы хорошо усвоили уроки дьявола. Вражда! Война! Хаос!
А потом, когда происходило вочеловечение, – кто из вас подумал, что больше уже не один? Почувствовал, что во всем теле разлит наш маленький бог-изгой, как зовут его незнающие? Знайте же, что дьявол теперь царит не только в ваших душах, но и в ваших телах – вы стали едины с ним – и бессмертны в этом единстве!

Бандит: Хей-хо, родное сердце, куда ноги несут? Эй, ноги, а ну стойте, а то голова дальше одна пойдет. Да, к тебе я обращаюсь, добрый человек, к тебе. Подари-ка мне сто денег. А то у тебя ноги вон как резво бегают, а у меня-то совсем устали, убегался я за такими, как вы. Ох, устал. Только руки еще и могут поднапрячься, стрелой тебя в спину порадовать. Али между глаз хочешь, родное сердце?
Ой, как это у тебя ста денег нету? А если найду? Что, не найду говоришь? Ах ты нищеброд-нищеброд… Что же мне с тобой делать-то, и откуда ты только такой взялся… И одежонка-то, тьфу, дрянь, стоило убегать. С такими капиталами тебе бы милостью было умереть от руки Личарды Грозного!
Что ты там говоришь? Осмелел, смотри-ка! Куда дорога ведет? Ну ты чучело! В город, конечно. Самая что ни на есть большая дорога, и я на ней самый большой разбойник (смеется). А что там, в городе? – Да ты никак ушибся где-нибудь. Башня в городе! Самая что ни на есть первая Башня на всей Чаше, пусть другие города и врут безбожно, что у них первая была. Из этой башни прямо на небеса можно попасть, богом заделаться, с другими богами грызться начать – тесненько-то там, на небесах. Посмотрел я однажды, вознесся, шестопер им в спину. Ничего Личарда не боялся в жизни, а тут – испугался. Представляешь, вокруг вроде ничего, и двинуться не можешь. Только Чаша где-то – маленькая вся такая. Не успел осмотреться, чувствую – больно! А это меня со всех боков (хотя какие там бока-то) бьют, и тычут, и жгут… Потом-то в башне объяснили – тоже это боги, которым места на небесах мало, все больше хотят прихватить, потому что – вот тут не врут – тесно там! Страшно, тесно, пусто…
Ну и сбежал я – уж лучше тут думаю, вас, дураков, щипать, чем там в пустоте от страха в самого себя жаться. Ни тела, ни глаз – а все видно, слышно, только чувствуешь, как вокруг что-то шевелится… Да вот – их Манифест Небес, у святоши одного отобрал, перед тобой он тут проходил. Почитай, ты ж грамотный небось, хоть и выглядишь оборванцем.
Да пошли они, боги эти, и что все на небеса так рвутся? Не, я уж лучше тут. А ты как, паря, хочешь небесного пирога укусить, али не сошел еще с ума-то? Если что – я сегодня добрый, иди себе в башню, дураков учить надо.
А то ли дело здесь – на дорогу-то духу не всякому выйти хватит, а уж в наемники какие податься - это любой сможет. Жить у бога, хе-хе, за пазухой… Так что?


Служитель: Здравствуй, путник. Чего ты хочешь? Я служитель башни и привык отвечать на вопросы. Сейчас за стенами города я собираю топливо для того, чтобы каждый из жителей города мог занять должное место на небесах. Нет, путник, я не шучу, эту истину в мире Чаши знает каждый ребенок. Любой, кто находит в себе силы и желание, может прийти в башню и вознестись на небо, став вровень с богами. Может он и вернуться обратно, башня даст ему такую возможность.
Все очень просто. Тебе стоит лишь войти в башню и пожелать стать богом, как ты вознесешься, а служители обеспечат твое безопасное возвращение в человеческое тело (гм, а оно у тебя поистрепавшееся…)
Почему я не захотел?.. Каждый должен выполнять свое дело. Небеса – странное место. Вечная теснота и вечная красота… Совсем другие чувства, иные ощущения… Я люблю свою жену, люблю свой дом – ради чего мне терять их? Быть богом – удел избранных. Хотя один рыцарь, который каждый день ходит мимо башни и плюет в нее, говорит, что быть богом – удел труса. Настоящая жизнь – здесь, а там – только боль и пустота. Я не знаю правды. Войны идут и здесь, и там. Здесь они разнообразнее, там они страшнее. Здесь тебя могут лишить оружия, одежды, денег – а там ты рискуешь только телом, самим собой, преображенным и обожествленным. Тебе решать.
Вот, прочитай это – каждый служитель всегда носит с собой Манифест Небес. Реши, чего ты хочешь, и если выберешь обожение, приходи в башню. Я или мои сменщики всегда ждем таких как ты – без крова, без дома, без друзей…
(Уходя) А это всегда видно, путник…

Бедняк: Да, брат! Да! Я смотрю, ты такой же, как я, – нищий и почти нагой! Пойдем со мной, я решился, пойдем вместе! Станем богами! Всю жизнь я чего-то ждал, трусил, боялся – а сейчас, когда все потерял, понял – чего еще желать человеку в мире, где каждый может стать богом? Я пришел к служителям Башни, и они сказали, что примут любого – бедного или богатого, умного или глупого… О, как я был глуп! Небеса, небеса ждут меня!
А ты знаешь, ведь служители еще пугали меня! Говорили, что на небесах тесно, что там постоянная борьба – ха, это меня, купца, у которого было три дома и сорок тысяч денег, они пугают борьбой! Разве я не боролся за место под Небесами? Но тогда я боялся потерять скарб. А теперь мне терять нечего, кроме тела – тут оно умрет через неделю – да я не ел уже неделю! – а там мне не нужно будет есть, там я стану бессмертен, и захвачу все небеса! Да! Это рай! Пойдем со мной! (Сбиваясь) Ведь это так страшно, это так жутко – лучше здесь, внизу, пусть тут войны, пусть тут …, но тут я привык!
(страдая) Плачет: о, что мне делать, о, что?! Посмотри, вот это они дают всем – это их Манифест Небес. Скажи, что бы ты сделал на моем месте?! Скажи, и я пойду за тобой. Или нет? А если ты выберешь Небеса? Я боюсь, как я боюсь!!! (Убегает)

«В этих башнях люди становятся богами!» – ух, сколько шуму тогда было, когда они появились: за одну ночь посреди каждого города, двери открыты, стражи нет, окон, кстати, тоже, заходи-не хочу, если кто смелый. Конечно, сразу слухи поползли – как же не посудачить кумушкам: дня не было, чтобы по городу новая сплетня не ходила. Сначала с самого две партии было – говорить горазды, но входить в башни-то никто не решался. Одни – ну те знамо дело, «происки врагов». Непонятно, правда, что же все-таки за происки – да время такое было. Что ни день, соседи наши дрянь какую-нибудь техномажную изобретут – и испытывают в нашем небе: то дождь огненный прольется, то призраки на истребителях пролетят – то еще было времечко… Наши-то собьют бывало такого призрака, а он мало того, что в реку рухнет с воем – сколько народу от воя того с ума посходило, – так еще и воду отравит, гадина такая.
С горем пополам научились вроде небеса защищать под конец – от дождя огненного хлад-пушками оборонялись, по тучам стреляли; призраков отводили, пространство перед ними закручивая, – даже фрактальные небеса и те распутывать научились. Что, не слышал о таком? – Да где тебе, молодо-зелено, вы сейчас только и знаете, что со своим обожением носиться. Знаешь поговорку-то небось про небо с овчинку? – Это вот с тех времен еще сохранилось словечко. Выйдешь тогда на улицу, а над тобой как раз вражеские зонды фракталы творят. И кажется тебе, будто небо падает – маленькое такое небо, для тебя специально подпиленное. А как по голове-то стукнет – тогда уж и не кажется. Остается только на кладбище нового покойника снести – а для прохожих, что рядом-то, никакое небо никуда и не падало.
Это, значит, соседушки наши так развлекались в те годы – вот многие из нас на башни грешить и начали. Понять-то их можно, но ума никогда терять не надо – стояли те башни день, два, никакая магия с технологией на них не действовали – ну да и они никому не вредили.
Тогда и начала верх вторая партия брать, исходники-церковники. Эти кричали, что наконец-то сжалились боги старой земли, снизошли к нам, грешным. Кто посерьезнее был – те о сородичах потерянных вспомнили, решили, что нашли они наконец способ с нами связаться. Да только что уж – после Исхода вряд ли там кто остался, – представь только: из планеты почитай половину выдрало и бог знает куда забросило. Это сейчас мы понимаем, что да как, почему здесь даже на половинчатой земле – Чаше, как ее теперь зовут, – жить можно, а тогда только удивлялись, но в спасение извне все равно мало верили. Чудес не бывает.
В общем, победила все-таки вторая партия: победила и продавила решение (там же жрецы да ученые все были, военных застращали и богами, и особенно новинками техномажьими – мол, не дадим вам больше их, коль в башни не пустите): охрану с башни нашей сняли… Ну, а ты как думал? Охрана в ту же ночь вместе с башней словно из-под земли выросла – их, солдатиков, тогда грибами так и прозвали. Умник какой-то на них шлемы нацепил – ну чисто шляпки грибные, от излучений там каких-то защищались, хотя какие они у башни излучения… Ну вот, сняли, значит, охрану с башни-то и, как говорится, «в торжественной обстановке» туда добровольцев запустили. Знаем мы, что за добровольцев, конечно – по всем тюрьмам смертников набирали. Ученых тоже пара-тройка затесалась – которые побезумнее, пропадут – и не жалко, и товарищам их спокойнее.
У кого там ноги подкашивались, у кого нет – это я тебе не скажу, накачали их всех, добровольцев-то, лекарствами тогда по самые глаза, снадобья на лбу потом проступали. В общем, зашли они, наконец… – А ты что, хочешь, чтобы я тебе всю тогдашнюю церемонию описал? – Да вон, выйди на любой парад – она тебе и церемония. Все эти исторические моменты один на другой, как боги, похожи. Зашли смертнички-то – и ни слуху от них, ни духу. День прошел, два, неделя, месяц… Вторую партию запустили – но этих уж ночью, тайно, как овец на заклание вели – и снова ни гу-гу. Тогда все просто решили. Башню стенкой огородить, ежели кто подходит, штырьки специальные в него чтоб огнем плевались. Заклятые были, значит. Если ж у умника доспехи, допустим, асбестовые, то его в кармашек пространственный прямо на входе механизмы дозорные пеленали. Оп – и нету храбреца, жди, когда через недельку стража за тобой с обходом придет, худей, значит, да уму-разуму набирайся.
Вот после одного такого обхода – а года два уж почитай с гаком минуло после добровольцев-то-смертничков – из кармашка одного такого и вынули. Себя не помнит, лопочет под нос что-то, и глаза безумные. Ходить даже толком не мог, ноги его не несли. И заметь, что еще любопытно было: все забиться куда-то пытался: то к стенке прижмется, то к конвоиру прильнет, будто он ему мать родная: роди меня, мол, обратно.
Стали выяснять, конечно, что это за чудо такое –а это – батюшки! – один из профессоров тех тронутых оказался, которых тогда еще в башню сплавили. Ну тут уж, значит, ему всемерный почет и уважение, медаль посмертно (все уверены были, что не выживет), соседям ноту на всякий пожарный – за что, мол, наших лучших ученых изводите… Это притом, кстати, что у соседей такая же башня посеред города те же два года стоит – ну да мы перестраховались.
А профессор-то лопотал-лопотал, ногами по ковру больничному возил да шаркал, под кровать прятался – а потихоньку в себя приходил. Глядь – и нету его однажды на утро, сбежал, болезный. Власти, конечно, как обычно, войска на ноги, магов на уши – а подать нам сюда чудилу этого! Только чудилой-то профессор чудилой был, а своими мозгами понял, что залечат его, ежели правду узнают – вот и выбрался из больницы. Может, ему и помогали – шпионов да недовольных после Исхода всегда было мама не горюй – знающие люди тут на жрецов моргают, да и похоже оно на правду. Такой козырь у военных вырвать дорогого стоит. А как и правда в старом мире человек побывал? Только вот тронулся с чего непонятно…
В общем, чудила наш ученый в себя наконец пришел – скрывали его где-то в пригородах, а то и вовсе на спорной земле. Пришел, заговорил, да такого наговорил, что жрецы сами его чуть не порешили. Опоздали, правда, малость. Слово не воробей, ветер правду подхватил да по миру понес: вишь, сколько лет прошло, а и ты ее слово в слово повторяешь: «В этих башнях люди становятся богами!» Так он, профессор, тогда и говорил. Хоть и чудилой был, а понял, что не жить ему на свете с правдой этой – и проскользнул в башню обратно. Да и тут все хитро обделал. В городскую-то навряд ли бы он проскочил: там ловушек втрое против прежнего понаставили. Он, значит, смекнул, вышел вроде как на прогулку, свистнул-топнул (ну, так тогда говорили, это уж сейчас вы самые умные, все знаете) – и хлоп: стоит перед ним такая же башня городская. Он в нее по-тихому и зашел. Говорят, удивились жрецы по утру, когда убивать пришли – кровать пуста, под кроватью пусто, а за окном этакое чудо стоит и ни на какие заклинания-ухищрения не реагирует. Смех да и только.
А правда о башнях с тех пор в народе разошлась. Ловушки долго не удержались – вместе с властью тогдашней сгинули. Всего-то и нужно было, что десятку техномагов собраться вместе, да помозговать хорошо. Народ валом в башни и повалил – мама-анархия, знатно тогда погуляли. Как все, которые посмелее да пожаднее, обожились, поуспокоилось слегка. Тишь да гладь наступила. Город дымится весь в руинах, поля не паханы, трупы убирать не кому – зато спокойно. Потихоньку так все и устроилось. Которые побуйнее – тех башня-то пообломала, Тесный мир не каждому по силам. Которые поумнее – те и вовсе не полезли, чего они там, мол, не видели. Так и получилось, что часть тут жить осталась, часть вознеслась, а некоторые так и мечутся… Ну да ты это не хуже меня знаешь. Когда снова наверх-то? Приятелю моему старинному привет там передавай – этими, как вы их называете – восприялями – пощекочи его от меня. А я уж тут век свой скоротаю. Вот как почувствую, что совсем невмочь, – тогда и вознесусь, а раньше – ни-ни, стар я уже для шуток этих. Ну, бывай.

Из секретного доклада профессора Каспина на заседании Эсхатологической комиссии

В общем, мы так и не выяснили толком, что произошло. Не думаю, что удастся это когда-нибудь узнать, потому что вот уже много лет ясно единственное: каким-то образом часть нашей планеты вырвало из старой вселенной и перенесло сюда, в Тесный мир. Конечно, прогресс в знаниях есть: изначально казалось, что наша жизнь просто висит на волоске, а атмосфера не улетучивается то ли из-за остаточной гравитации, а то ли и вовсе милостью Божьей.
И каково же было удивление верующих, когда выяснилось, что да – действительно милостью и действительно Божьей. Впрочем, все оказалось не так просто. Почтенный Сельрот , воплотившись после обожения, первым приблизился к разгадке и, собственно, именно с его помощью и развивалась вся наша дальнейшая наука. По сути, та Чаша, которая сейчас является местом нашего обитания, представляет собой нечто вроде мухи в янтаре – или, пользуясь сравнением, которое более уместно в наших условиях, жемчужины в раковине. В результате Совмещения Сфер две формы изначально разнородной материи оказались вынуждены сосуществовать друг с другом, и более «податливая» (я понимаю, что термин, прямо скажем, не научен, но не буду утомлять слушателей цифрами) уступила. Тем самым Чаша оказалась в буквальном смысле со всех сторон сдавлена чужеродной материей, в силу своих свойств создающей для нас гравитацию, «сдавливая» атмосферу. Таким образом, сила притяжения зависит сейчас не от магии, сцепляющей атомы, как это было в старой вселенной. Магии здесь недостаточно, почему наша цивилизация и перешла на техномагический путь развития, не будучи способной осуществлять по-настоящему мощные заклинания – о воздействиях макроуровня остается только мечтать, мы живем старыми запасами магии, запущенными на этакий замкнутый цикл в Чаше. Сила притяжения приходит извне, ее дает божественное давление (я позволю себе опять-таки не углубляться в расчеты).
Таким образом, из нашей теории мы делаем очевидный практический вывод: Чаша устойчива и будет устойчива до тех пор, пока невозможность более сильного, чем сейчас, взаимодействия божественной и земной материи (да, я имею в виду пресловутые башни), остается очевидным фактом. В противном же случае – речь идет об усилении процесса обожения, столь популярного в нашем обществе, – последствия могут быть самыми катастрофическими, вплоть до нарушения баланса между двумя материями, исчезновения силы притяжения или ее возрастания. Если снова возвращаться к метафорам, то нынешнюю ситуацию можно сравнить с тестом, которому грозит либо подойти, либо быть раскатанным в блин – и все благодаря нашим экспериментаторам-богочеловекам.

Мы живем в Тесном мире. Это не красивые слова, которые мог бы произнести ворчливый Эльсамедь, окажись он в полдень на Праздничной площади... Не жалоба старой Ишисы, ютящейся в трущобной каморке с двумя мужьями и пятью детьми.
Нет, Тесный мир окружает нас со всех сторон не людьми, не деревьями жидких лесов Ллеелья, не косяками перелетных иглоглазов, когда горожане прячутся под железными кровлями и горе тому, кто останется без потолка над головой. Тесный мир – кошмар мудрецов, бред пророков, гнев правителей и отчаяние рабов. Ибо знайте, что мы окружены богами. Со всех сторон боги сдавливают нас, и только та земная чаша, на которой все мы молим судьбу об Исходе, спасает сынов … от божественного гнева.
О, будь у богов силы, они бы жарко обволокли тебя, мой маленький, обволокли бы, как безобидный ашшу ластится к своей не подозревающей дурного жертве. Нет, он не причинит ей вреда, просто не даст видеть и слышать ничего, кроме себя самого – ведь маленькому ашшу так нужна ласка! Так и боги: они не могут убить, уничтожить, стереть в прах, испепелить – оставьте эти выдумки для сказок о колдунах с севера. Боги хотят только одного – места во вселенной, и в борьбе за это место готовы вытеснить кого угодно – беззлобно или со злостью, страдая или радуясь – им все равно, они хотят только заполнить собой нашу земную чашу, пролиться в нее всевытесняющим дождем.
Посмотри, видишь там, за облаками, клубится туман? – Это боги смотрят на тебя с небес и ждут, когда ты освободишь им место. Они хотят сюда! И туда! И вон туда! Даже за самый дальний лес, мой маленький, хотят проникнуть боги, чтобы быть везде. Тебе страшно? – Не бойся. Я испугал тебя, чтобы ты знал: когда придет твой срок занять место на небесах, будь милостив к тем, кто остался здесь, в Чаше. Ты будешь испытывать соблазн стать больше, проникнуть в переплетение богов там, за облаками, раздвинуть их, поколебать Чашу и воцариться единым в мире. Я знаю, я чувствую это каждый раз, когда возношусь. Но проходит время – там, в небесах, оно течет вдоль-сквозь тебя серебряной сладкой лентой – ты еще узнаешь это, мой маленький , - и желание проходит, отступает (о, конечно, только на время!). Ты заворожен красотой, которую никогда не описать нашими словами – разве же похоже время на серебряную сладкую ленту?! Заворожен, восхищен, подавлен, сдавлен! Сдавлен! Сдавлен! Ты бьешься не в силах освободиться, в ярости бросаешься в стороны, вниз, но места нет, нет! И снова красота оглушает тебя. Успокойся, смотри внутрь, не наружу, а внутрь, только тот, кто может глядеть вглубь, будет возноситься снова и снова – поверь, зрение бога ты не променяешь даже на глаза любимой. Хотя откуда тебе еще знать о глазах любимой, маленький…
Да, так живем мы, ждущие Исхода, мечущиеся между небом и землей, не находящие покоя ни здесь, ни там. Ты готов стать одним из нас?

Вначале была боль. За болью пришел разум. И наступило одиночество.
Единый бог – потому что как иначе назвать существо, обладающее всеведением и всемогуществом? – не успел понять, что происходит, как уже стал мертв, разбит, раздроблен на множество частей, каждое из которых было им и одновременно чувствовало, хотя и не понимало свою ущербность. Что-то изменилось в том порядке вещей, который царил в мире с начала времен. Начало времен… Единый отлично помнил его – вот еще ничего не было – а вот уже есть он, бывший всегда, пролившийся в мироздание , как вода проливается в чашу (конечно, так он не думал, не зная ни чаш, ни вод), заполнив его до краев – а точнее, он и появился вместе с чашей, он и был ею. Больше во Вселенной не существовало ничего. Время, которое единый осознавал как сладкую серебряную ленту, текло вдоль-сквозь него, и он спал наяву, погружаясь в пучины своего необъятного тела. Змея кусала себя за хвост и у этого самопознания – больше Единому познавать было нечего – не было ни начала, ни конца, ни середины, ни края.
Пока не пришла Боль.
Неизвестно, какие ржавые шестеренки провернулись за пыльными кулисами мироздания, что с треском сломалось в вечном порядке, но тело Единого оказалось разорвано на части невыносимой, непонятной, чуждой всему его существу материей. Она пришла из другого мира, как нож масло, пронзила грезящего Бога – и даровала ему пробуждение, боль и смерть.
Некогда единое тело, бесконечное и вечное, оказалось разделено на множество малых тел со своей волей и желаниями. Поначалу желание было лишь одно – снова погрузиться в сон, забыть, перестать быть и чувствовать – о, как мучительно это оказалось для новых богов! Но желание оказалось неосуществимым. Время утекало вдоль-сквозь них, соединиться не удавалось –каждый новый разум хотел быть первым и единственным, поглощающим, а не поглощенным – и боль продолжалась, мука раздельного существования длилась, и конца переплетению – а не единству – не было.
В конце концов, однажды отведя часть сил от борьбы друг с другом, ощетинившись восприялями и поглотами, некоторые новые боги обратили свое внимание на чуждую материю. Они долго не могли научиться ощущать ее, потом столько же пытались понять – а затем пришла пора использовать: вытолкнуть Боль из мира не удавалось. Странное излучение чужой материи, вызывавшее Боль, боги почувствовали как Энергию – только в такой форме они и могли воспринимать и понимать убившее Единого. Боги стали собирать Энергию, выплескивать ее друг на друга – и наконец-то одерживать победы в ранее бесплодной грызне. Бесконечная война продолжалась, Единый был все так же мертв в своих частях, а таинственная чуждая материя продолжала причинять им Боль.
Так было, пока один из богов не вчуствовал Энергию в себя. Едва не умерев, он понял, что может, наполнившись ей до предела, приблизиться состоянием к чуждой материи – и поглотить ее, избавившись от Боли и наконец покончив с разумом и теснотой. Не будет материи – не будет Боли – вернется Единый. Проблема оказалась только в одном: Энергия принесла с собой Боль, Боль лишила бога воли, и процесс пошел обратно: не он поглотил Энергию, а она его, дав чуждой материи ранее невозможные свойства.

У книжки про Лавкрафта чудесная обложка: каждое утро, которое увесистый томик путешествует со мной в метро, я все надеюсь поймать на ней (и засушить) восхищенный взгляд случайного попутчика – но то ли попутчики нынче пошли не те, то ли они просто ничего не знают о Лавкрафте. Что прискорбно.
Однако представьте: странное, некрасивое лицо Говарда Филлипса, из-за которого (не из, а именно из-за) вырастают мощные и гибкие щупальца. Кого – угадайте сами. Щупальца вырастают на черном фоне, и, кроме болезненно-раздерганных букв заглавия, на обложке нет больше ничего – безусловно, это почти идеал оформительского искусства. Само-то книга оставляет желать много лучшего: для биографии фантаста, которую пишет другой фантаст, нужно быть особенно деликатным, не ревновать к чужой славе и пытаться понять, а не прочитать мораль «с точки зрения моей, более просвещенной эпохи…» Расизм, поза «джентльмена-любителя» (очень, кстати, правильная поза – посидите-ка в офисе с пяток дней в неделю), фрейдистские комплексы (что вообще к литературе отношения не имеет) – все это исчезает после одного лишь «Странного дома в туманном поднебесье». Но Спрэг де Камп в биографии вместо литературы упорно занимается психоанализом.
Ну да на безрыбье мы удовлетворимся и этим, хотя, будь я редактором де Кампа, и оригинал, и перевод сильно бы пострадали от ножниц, а сам переводчик, отдельная беда книги, был бы и вовсе лишен сладкого.

А теперь немного уличной философии! - Не-не-не, Диоген, не-не-не.

Итак, вы - Диоген

Вы - Диоген Синопский, первый анархист и первый панк в европейской истории. Вы несогласны почти со всеми устоями человеческого общества и любите эпатаж, - но это не значит, что Вам всё равно. Вы хотели бы построить новое, свободное, общество, свободное от фальши, хапужества и ханжества, но понимаете, что это едва ли возможно - и поэтому вы просто пьёте пиво и самовыражаетесь в меру настроения и сил; не терпите никакого принуждения; Вы способны на резкость и даже на хамство, но Вас нельзя назвать бессовестным человеком. Совесть-то у Вас как раз есть, и именно она требует от Вас устраивать революцию везде, где бы Вы ни появились.

Пройти тест

На давно небеленой русской печи, осевшей набрякшим пузом в полутемную комнатку, сидел домовой и, почесывая валенком за ухом, ел тыкву. Сплюнув семечки в аккуратно свернутый газетный кулек, он вытер рукавом в мелкий голубенький цветочек рот и, облизнувшись, сказал: «Тх-х-х!» Прокашлялся и проговорил более внятно: «Тх-х-хеловин, ишь ты! Хеловин им подавай! Своего Ивана Купалы им мало!» После чего злобно шмыгнул носом, почесал в жиденькой кудластой бороде и, неловко заворочавшись, спрыгнул на пол.

На деревне кукарекали петухи, сзывая кур на насест, мычали тощие коровы, и где-то в глубине серых низких туч дробно погромыхивало: Михаил проводил генеральную репетицию смотра небесного воинства.Домовому все это было откровенно по барабану. Споро он доковылял до мышиной щели в стене, пробрался через нее во двор, а там шмыгнул в конюшню, где наконец занялся любимым делом – стал завивать гриву единственному хозяйскому жеребцу Викентию. «Ничего, лошадушка, – шептал домовой, – ничего, мы им еще покажем Виевы глазыньки. Всем покажем, да». Викентий в ответ хрумкал морковкой и сочувственно помахивал хвостом.

Над зданием сельсовета тяжкой ношей висел звездно-полосатый флаг.

Водка, матрешка, балалайка!

 

 

 

 

И снова о любимых сюжетах. Не знаю, как и почему, но восторг поднимается из груди и выходит восторженным криком, когда вдруг, исподволь, почти случайно несвязанные детальки и части оказываются элементами одной, жесткой и неумолимой схемы. Помните, знаменитая веревочка Фенрира – из чего она там была, из каких оксюморонов – корни гор, вздохи рыб. Вроде вот совсем разное, абсолютно ни при чем – а узелок к узелку, штучка к дрючке – и не вырвешься, прости, родное сердце. Есть мнение, что и Прометея сковали не железячками, а сугубой логикой. Тык в одну сторону – корень из минус единицы, тык в другую – разделенный ноль, а с третьей стороны размахивает шестью руками – и в каждой по антиномии – Вильгельм фон Гумбольдт, взор безумен и ярок.
Такая глубинная связь вещей обязательно подразумевает пленение, иначе невозможно. Ты застреваешь в паутине связей, до этого, всего минуту назад, еще ничего не замечая – как вдруг оказываешься в самом центре, влипшим, ненароком зашедшим, и вот уже паучок понимания глядит своими многофасеточными глазами – и ты в них такой растерянный, такой ошеломленный. Хлоп – и все тенали бороговы. Хрясь – и сломанный радиоприемник, помноженный на горячую ванну. Хлесть – и второе июля четвертого года. Не вырваться и не вздохнуть: заворожен. Как тот самый монах, заглянувший за тот самый край земли, где на вечном ветру безнадежно скрипят ржавые шестеренки – добро пожаловать в суть вещей. И все эти несвязанные детальки в один прекрасный и жуткий миг приходят в движение, жиркие товы вращаются сами по себе, вкрадчиво в уши проскальзывает словечко «Понимай!», из-под слоя почвы блещет дорожками микросхема, даже сокол – и тот летит над Марсовым полем со строгой и непреложной целью в единственно возможном направлении.
Потом – если останешься в живых и паучок пробежит, а сокол пролетит – понимание уходит, и снова все происходит просто так, по реке мирно плывут калитки из села Кукуева. Но стоит только чуть присмотреться…

Хочу спать и пишу просто чтобы сконцентрироваться, вроде как собрать мысли к в кучку, а иначе они расползаются по полу, каждая начинает ветвиться, растет быстро, споро – и вот уже не комната, а волшебный лес, и ты в нем нафиг заблудился. Нельзя спать и зевать тоже нежелательно – на работе. Вот с понедельника (эх, месяц пролетел, и не заметили его), говорят, занятие найдется. Найдется сайт унылой, как мальчик Дима за спиной, фирмы, которая разрабатывает планы ГО и блещет всеми красотами русского языка: «определение границ зон, в пределах которых может осуществляться поражающее воздействие источника последствий проявления терроризма…» Чтобы вам научиться самим ворочать языком во рту, а я бы поспал? Но не жалуйся, терпи, если зевай – то в кулак.
И Питер Бигл-то – занудство редкостное, настоящее зевотное. Что же все вокруг так любят притчи? Почему сюжет без выеденного подтекста не радует, а обязательно нужен намек на архетип, такое жирное подмигивание: на этом месте могла бы быть ваша реклама? Уж на что драки, погони и перестрелки не мое, но они все ж таки лучше неспешного, неторопливого, застойного, как болота, течения сюжета – размытого, туманного, акварельного. Есть две крайности (это мы о качественной литературе): одна – «Сага о Кугеле» Вэнса с ее откровенно сериальным построением. Но зато там автор не жалеет магии, образов, разбрасывает их щедрой рукой. Другая крайность – та самая намекающая акварельность, динамики от которой не дождаться, все битвы намеренно схематичны, героев не ухватишь ни за волшебную палочку, ни за штанину… «Последний единорог», значит, перед нами – классика жанра фэнтези. Так вот, мне ж первый полюс ближе, там, где увлекательный бдыщ-бдыщ. Низачот Питеру-то Биглю, в «Если» повестью еще давно читанному, а теперь и романом подошедшему.
Вообще же, работко офисное меня просвещает, спасибо даже можно сказать: сколько я тут прочитал, чего тут осилил, что вряд ли бы и ни за что. И «Мои скитанья»-то Гиляровского, и «Венеру-то в мехах» (интересно, а кавычки при включении суффикса -то в имя собственное нужны?), и Дилвиша Проклятого, и критику всевозможную, и Лескова «Железную волю» наконец, и Бирса нашего Амброза – вот только «Вех»все равно одолеть не смог, потому как веет от них неистребимо ГГ Шпетом и Валентиной Ильиничной П. Паскаля Киньяра есть еще опасность не добить, потому как он постмодернист, и даже если пишет о сексе, то не может делать этого в простоте, а сугубо по-латыни и с апломбом.
А еще я скучаю по своим рецензиям.

В колонках играет - Как Державин угадал!
Что делал герой в Невервинтере, когда из класса барда или колдуна переходил в наследники красного дракона, в те самые полуторшеры? – Дело, в общем, известное: начинал отращивать крылья, пылкать огнем и переливаться чешуею (именно –ю!) на солнце. А вот на досуге – да, на досуге он продолжал наигрывать «ах, мой милый Августин», под нос мурлыкать «Ауфидерзеен, майне кляйне» и заклинать микроклимат таверны, в которой остановился на одну ночь. Потому что служба – службой, а табачок врозь. В душе наш ГГ все равно был неизбежным бардом или колдуном. Добавим еще, что из него мог выйти вполне приличный дракон и, честно говоря, это было даже интересно – расталкивать пинками древнюю кровь – но вот настоящего энтузиазма не было. Было отчуждение – и от идущих вместе с ним по пути Метаморфоза (не умеют петь и колдовать, трагически не умеют), и от тех, кто петь и колдовать как раз умеет – они остались в прошлом, не самом лучшем, но его собственном. Туда уже не вернуться, да и не понять бардам-колдунам, каково это – быть полудраконом.
В общем, из ГГ выходил классический Недоносок, который пусть бы даже и рубал в капусту врагов (особенно если Элани накладывала «Черепаший панцирь»), но вот заточен и устремлен уж точно не был. Интеллигент Фаэруна, так сказать.
Так собственно о параллелях: я же все-таки в душе кто? – Филолог, дети мои, хвилолог. Что у тебя в сумке, мальчик? – Бахрах у меня в сумке, Чуковский у меня через плечо. А кем ты работаешь, мальчик? – А вот с этим все сложно. Сегодня предложили быть не абстрактным «контент-менеджером», а смутным «seo-менеджером». Манагер, он, в общем, и в Африке, но это смешнее – продвижение сайта заклятием ключевых слов, Танцы Гугля (демоны мои, как звучит!) и прочие шаманства. ГГ согласился – что ж не согласиться? Кто из нас не хочет стать полудраконом, особенно если бард никому нафиг не нужен, а колдун должен книгу заклинаний в цензурное ведомство предоставлять. Как тут не согласиться, как не стать по слову «я не ведала, кем я хотела быть». Вот только в сумке все равно Бахрах, но не вернуться под колонны с охранными козьими черепами – осквернены: только дрожь, если мимо пройти.
И почему-то до обиды вспоминается ХУЯ, где маленький человечек объяснял, что козьи черепа – они там, в прошлом, а теперь изволь – твоя альма матер – вот она, за туалетом два поворота. Обидно было до слез. Сейчас нет, но это, в сущности, неважно. Дракон всегда будет полу-.

Конторка разрабатывает детский сайт «Бибигоша». Пока там только заставка с шестилапым лемуром и подпись «Бибигоша спит».
Ну так, собственно, «Бибигоша спит».

На дальнем каменистом острове, укрытом от любопытных глаз огненными реками и ледяными пустынями, с давних пор спали Бибигоши. Люди, населявшие уютные и мирные земли на юге, давно забыли о них и рассказывали друг другу добрые сказки про маленьких пушистых зверьков с шестью лапками, помогавших Кощеям-царевичам добывать иглы бессмертья и возвращать из навьего плена Подколодных Змеев.
Северные народы, коротая заметенные пургой вечера у нарисованных очагов, веселили ребятню байками про Виввигохов, когда-то правивших землей от моря до моря. Отцы говорили сыновьям, что следы древних еще можно найти по весне, когда отступает снег, на несколько дней давая место синей траве, скрепляющей каменные блоки домов своими спорами. Тогда только люди и находили странно изогнутые обломки металла, какого никогда не знали на Великих пустошах. Если кто-нибудь приносил такой обломок домой, то он врастал в пол и за неделю превращался в раскидистый металлический куст, звенящий от обращенных к нему взглядов. Кусты выращивали многие, но пользы от них, в отличие от прыгучих кубов растения ихх, на которых ездили к дальним родственникам, не было никакой.
Люди же Востока и Запада ничего не рассказывали ни себе, ни друг другу: они давно уже вымерли после междоусобной войны, в которой боевые метеориты прожигали небесные экипажи, а из-под земли вылезали твари Древнего Пепла, которых разбудили по приказу забытых стратегов.
Народы Двух Лун, бежавшие в те годы сквозь заградительные облака в окружавший планету Ближний космос, шептали в респираторы скафандров, что тварей освободили именно Фиэхоххи, уставшие от суеты молодых рас, но было ли это правдой, знали только сами Бибигоши.
Так за рассказами постепенно скрылась правда, рассказы были съедены веселыми зубастыми сказками, а со временем ушли и сказки, так что лишь самые древние языки еще помнили пословицы вроде «И Пэыкоой не разберет», о происхождении которых постепенно дичавшим племенам оставалось только догадываться.
В свой срок закончили вращение Две Луны, их обитатели отправились во Внешний космос по молочным болотам, забавно подпрыгивая в своих скафандрах; Великие пустоши поглотили полчища травоядной зелени и прогнали людей Севера за их нарисованные очаги; люди Юга исчезли куда-то сами, все равно за ними уже некому было следить, а Бибигоши все спали на своем островке за погасшими реками и растопленными пустынями.
И только когда солнце уже набухло перезревшей сверхновой, один из Бибигош причмокнул во сне, пошевельнулся, удивленно поднял заспанные глаза – и перевернулся на другой бок.