«Охота к перемене мест» обязательно прорвется сквозь тело на волю. Вдребезги разобьет такую замечательно-устроенную фарфоровую жизнь, осенними листьями унесет планы и синим пламенем подожжет все привычки. Ясный огонь охватит главгероя, и он с хохотом, вращаясь и кружась, рухнет на самое дно какого-нибудь вовремя подвернувшегося ущелья.
Этого не хочется. Это страшит и манит, но нужно держать себя в руках, и проделывать в жизни дырочки – чтобы охота выходила по частям, без взрыва, с тихим шипением. Чувствуешь, что перестал дорожить вещами? – Спусти пары. Смени работу. Не радует Золотое кольцо, пресытился игрушками? Нарастает давление – ныряй в круговерть жизни, захлебывайся людьми, растворяй в них охоту.
И так всегда. Опоздаешь открыть клапан – и привет, вот уже ноги в сапогах, рюкзак за плечами, а билет на поезд в кармане. Глухие лесные деревеньки мычат последними коровами, а болотный зеленый огонь светит даже днем. «Мир ловил меня, но не поймал».

Пытки, значит, отложим на Вечность? Да, у нас все без обмана, настоящая длинная Вечность. Что? Да, пытки очень болезненные. Но, если бы вы согласились пережить их все и сразу… Мы бы отпустили вас в рай - что нам, жалко? Но только пытки все и сразу, такой уж порядок. Подумали? Значит, все-таки на Вечность? – Ну, вам видней. Прозябайте.

Ну вот, завтра на новую работу. Хорошей традицией стало отмечать такие волнительные вехи в жж. Копирайтер и контент-менеджер, мама дорогая. Летум - копирайтер! Кем только не приходилось прикидываться в изгнании.

Мизансцена: Летум и Аннет идут вдоль газона, на котором раскинув руки и похрапывая лежит тело.

Летум: О, труп!
Аннет: Ну прям! Давай поднимем и проверим.

Занавес.

Последнее время у меня сложные взаимоотношения с книгами. Почти все они кажутся мне знакомыми и когда-то виденными уже по частям, а то и целиком. Сюжетные ходы, общие места, типичные герои… Спасает либо тщательно проработанный мир, либо «золотая осень крепостного права», ради которой я готов одолеть даже «Захудалый род» (не мой писатель Лесков, не мой!), – ну или даже я не знаю что. Бидермайер продолжает вызывать оторопь, а привычный заунывный напев
Магический кристалл –
Ветер северный!
И Гэндальф порубил
Зла немеренно… (башорг, да)
хотя и рождает мгновенную рефлекторную симпатию, но похож на старые домашние штаны – вроде и удобно, и уютно, вот только в люди не выйдешь и в кармане сто тысяч явно не найдешь.
Конечно, есть исключения из правил, но описывать их все слишком долго. Внутренние рецензии компьютерной салфеточкой протерли окуляры: пять лет воспитывавшемуся на Бальзаке и Вульф Цехериту и в голову не могло прийти, что на свете столько типичной литературы, так мало сюжетов и слов.
Но есть все же то, от чего я прихожу в восторг, идея, которая – странно! – практически не встречается в наших книжных шкафах. Просто вспомните. Как известно, дедушка Яхве, опочив от трудов своих, стал отдыхать на лаврах. Как известно, нет предела совершенству, и какому-нибудь фэнтезийному герою с большим волшебным жезлом никогда не надоест записывать в свою большую волшебную книгу все новые и новые заклинания (на 19 уровне – «он звезды сводит с небосклона»). А если книга кончится, то начнется тетрадка в школьную косую полоску.
Да что уж там! Даже какой-нибудь граф Монте-Кристо, казалось бы, достигший и превзошедший, и тот не выдержал, разменяв всемогущество на чечевичную похлебку мести. А потом, видать, в скорости и помре от незнания, а кому бы отомстить еще?
И так, куда не кинь, будет либо стремящийся ад астра герой, а бесконечный сериал о его похождениях – конечно, сплошные пер аспера, либо маленький человек, зашибленный жизнью – и ни одного всемогущего в здравом уме и твердой памяти.
А это-то и есть наш сюжет: будни бога. Тут нужно заметить, что не надо путать. Как верно сказал сэр Макс, есть волшебники, а есть люди с волшебными палочками. Соответственно, есть боги, а есть и люди, «вошедшие в образ и обретшие атрибут». С этой точки зрения большинство Одинов, Иегов и Вицли-Пуцли – именно последнее, так как мелочны, мстительны и по самый нимб/рога увязли в быту. Что такое настоящий волшебник – сказать трудно, это надо чувствовать, как давно уже не говорила незабвенная Юлия. Слегка за гранью добра и зла, со своими, не вполне доступными житейской логике мотивами… Вот Гэндальф – волшебник. Волшебник из «Обыкновенного чуда» – по имени все понятно, честно и без обмана. Воланд, естественно. Базаров, Печорин, Лето II (а совсем, прошу заметить, не Первый).Зато Фауст – он с волшебной палочкой, а, скажем, Гед – с волшебным посохом… В общем, сапиенти сат.
Но книг о волшебниках все же до невероятия мало: ведь все герои, о которых мы вспомнили – они были практически лишены главного, что делает волшебника волшебником: спокойствия. Они метались из конца в конец своей души, мучась от невозможности проявить свой талант, от засилья вокруг бессмысленных врагов, одним словом, были настолько крепко завязаны на тот же быт, что за столько лет никто из читателей не заметил главного…
Не смог выписать это главное Лем, хотя и назвал свою повесть «Записки всемогущего». Не рассказала главного ни одна Библия – потом все сами увидите. И, если задуматься, то на самом деле невероятно сложен казалось бы простейший сюжет: чем занять вечность богу? Волшебнику, который наконец сбросил с себя шелуху мира, но остался еще достаточно человеком, чтобы им интересоваться? – Об эзотерических поисках абсолюта читать неинтересно: в них не только не верится, они смешны, как тот самый гибрид белки со слоном. Или вы уже божество, или вам все равно им не стать, потому как «Я не ведала, кем я хотела быть».
А в общем, все это многословие было только к одному: меня уже полгода не отпускает одна книга: «Стихийная работа» Ajalein (http://ajalein.livejournal.com/). Если и есть где-нибудь та самая заветная тема – так это там.

Скорей бы замуж и отсюда!

Как вы когда-то разборчивы были,
О, дорогие мои.
Водки не пили, ее не любили,
Предпочитали Нюи.

Хотя я в первый раз покидал Москву на столь долгий срок (две с половиной недели для одомашненного Цехерита вполне могут быть приравнены к двум с половиной годам, векам и привычным уму тысячелетиям), город на удивление – даже как-то оскорбительно – не изменился. Это, в общем-то, и логично: он же не был покинут навсегда, чтобы пожухнуть увядшим бутоном, вяло опустив трубы и антенны. Городу было обещано возвращение. Но все же хотелось чего-то: то ли новой рекламы на улицах, то ли окончания бесконечного ремонта Белорусской, а может и вовсе других людей. Чего уж тут размениваться – новой земли и нового неба. Но все осталось так же. Только с некоторым удивлением и ленцой сегодня открывался зеленый глаз подземного диода (а как еще назвать метрошный дырокол, живописательные мои?) – да и все, пожалуй.
Вместе с городом не поменялись и люди. Они лишь с хрустом продолжали застывать в давно принятых позах, и мне оставалось только ходить по парку изваяний и замечать все новые складки и морщинки: боже, как же вывернула родственников и знакомых Кролика жизнь, как она высушила, перекрутила, перевила когда-то по-античному красивые тела.
Кстати, о складках и сгибах. Я всегда был уверен, больше того, видел по ночам из окна, как на улице остается время. Часть его утекает водой в песок, дождем в канализацию, а часть застывает, замерзает – и вот уже дома обрастают странными побегами, те пускают корни в асфальт, перегораживают дорогу, полупрозрачные, твердые, в последний момент перед принятием окончательной формы морозно похрустывающие… Так конденсируется время – паразитирует на домах, обвивая их, как плющ, и разрушая, проникая в стены и комнаты год за годом все глубже, пока какая-нибудь квартирка одинокой пенсионерки, вся в фотографиях и тяжелой деревянной мебели, не сдастся первой: время вытеснит из нее воздух, задушит ветхую хозяйку – и либо капитальный ремонт всех помещений, либо смерть: так рушится дерево, съеденное изнутри безобидными на вид грибами, так падают дома, подточенные временем.
В общем, недалеко ушли и люди. Если поздним вечером внимательно присмотреться к ним, то увидишь те самые полупрозрачные складки и морщины – это неизбежное время уже сковало твоего друга и теперь выкручивает, завивает затейливым узелком на память. Помни, мол, милый друг Летум, не забывай.

Тело сообщения не может быть пустым. Пустой может быть только голова.

Полнолуние в костях
Запускает в вены свет
Тело виснет на цепях
В них и в свете правды нет

Истончается скелет
И насквозь видны глаза
Кожа это просто бред
Отпускаем тормоза

Вдаль уходят по ковру
Ноги свитые внахлест
Вдалеке их поутру
Срежет солнца сенокос

Телу падать не вставать
Разрастаться вглубь и вширь
Это мягкая кровать
Пламя сердца потуши

А потом еще залей
В уши воск, а в рот вино
Завтра рано на заре
Мозгу будет все равно

Уроню я шторы век
Рот захлопну на замок
Нос ушлепал по Неве
Лучше выдумать не смог

Растворение во всем
За окном пустая тьма
Этим горьким киселем
Рук наполню закрома

Поиск работы на сайтах навевает сугубую грусть – кажется, что редактор у нас должен быть только со знанием строительной, автомобильной или биржевой тематики (ах да, еще компьютеры, наши маленькие железные друзья с их тихим гудением). Впрочем, это и верно: заработать на машину, купить ее, поездить и врезаться в стену. А причем тут компьютеры? – А чтобы откомментировать эту короткую судьбу в блогах. О темпора, о морес!
И сразу навевает любимый, бог весть где и когда прочитанный образ: распятый на кресте вниз головой Цицерон, лоб которого лижут языки пламени, шепчет «O tempora!..» Сколько раз такая картинка появлялась в блокнотах, тетрадях, просто листах для почеркушек – и сколько раз утешала чем-то таинственно сродным, непонятным и глубоко верным.

Золотая рыбка очень огорчалась, что Садко, когда того отпустил ее отец, совсем позабыл подводное царство – ах, эта проклятая суша! – и обещание жениться на ней, его царевне. Много лет – у них, волшебных и подводных свое понятие о времени – Рыбка ждала своего жениха, но он как назло переехал в какой-то большой город, стоявший на многие и многие мили от воды, и как будто зачарованный, не подходил к морю. Только состарясь и раздав все, что было, многочисленным детям, прижитым им с дочкой какого-то сухопутного князька, Садко на последние, специально припасенные деньги купил домик на побережье, чтобы там скоротать свои дни: за чередой будней он совсем забыл о своих приключениях – а может, ревнивый воздух сыграл с Богатым Гостем злую шутку… Но о Морской царевне Садко не вспоминал уже много лет, будто и не было ее вовсе на свете.
Однажды, гуляя по берегу моря, и как ребенок забавляясь поставленными рыбачьими сетями, Садко увидел в них в них необычайно большую кучу гнилых водорослей. Его странно поразил их запах – что-то знакомое, неуловимо тревожное, манящее – ах, какая вонь! – и Садко ушел домой. На следующий день повторилось то же самое – откуда же бедному Богатому Гостю было знать, что так – его когда-то любимой едой и украшениями – напоминает о себе Царевна? А на третий день она решила явиться сама. Садко узнал ее – наконец-то, после стольких лет – но сделать уже ничего не мог и не хотел: он был стар и думал мирно скончаться в своем прибрежном доме под ласковым солнцем – все эти любови и приключения были уже совсем не по нему.
Рыбка не обиделась – она не поняла, но приняла странный выбор любимого: его сухопутная старуха все еще охраняла черты былой красоты. Увы, не понял и не принял смирения дочери отец. Дагон наслал на побережье бурю, накрывшую дом Садко и его жены. Впрочем, через несколько лет под водой их простили, омолодили, Богатый Гость почувствовал в себе силы и переиграл короткую сухопутную жизнь – Рыбка и бывшая Старуха быстро нашли общий язык, и стали жить вместе с Садко одной семьей. Но жители побережья уже никогда не узнали об этом. На память о Садко им остались обломки его дома, а старое корыто, с трудом избежавшее гнева Дагона, еще долго показывали детям и внукам, поучая, что зазнаваться – грех: во-он как высоко занесся когда-то Богатый Гость – а теперь от него только и осталось что дырявая посудина. Глядя на это из-под воды, Садко посмеивался в короткую, по последней моде украшенную ракушками бороду. Спорить с сухопутными ему было лень.

На дворе ночь, а веки еще дергаются. Смотрят на белый экран глаза, стучат по черным клавишам пальцы – да никак ты, брат Летум, пишешь что-нибудь интересное и разное? – Ну да, дорогой мой Цехерит, да, именно скучное и одинаковое…
Про сны, значит. Один из самых реальных снов, в который еще долго веришь по пробуждении, – сон про то, как я учусь в школе. Казалось бы, ну и что тут такого? – Но я ведь еще там и работаю! Причем, заметьте, одновременно: во сне это все как-то стройно и логично. Работаю в одни часы, несу свет литературы и языцев, а потом пересаживаюсь – и вот меня уже учат математике недавние коллеги, потому что очень нужен аттестат – мало диплома, мало.
С чем связаны такие сны – сказать, в общем-то, нетрудно, к гадалке не ходи, кофейную гущу не тревожь – для гущи-то надо кофей выпить, а это такая гадость – страшенная! Даже и не знаю, что хуже – кофе или ликер Бейлис, полсотни грамм которого я уговорил недели две тому. С тех пор и хожу орлом – иным такого не дано.
М-да, таки о сонной школке – почему и зачем. Потому что большинство твоей «социальной активности» как было там, в школке, так и осталось. Потому что от почтеннейших учителей ты шарахался и на третий год (с гордостью: а сквозь многих из них и вовсе как сквозь стенку проходил – не удостоились, значит, шараханья), а таинственных учеников с непонятным-неглубоким внутренним миром тем паче не мог понять. Потому что неуверенность в силах и дрожание в членах – ах он, этот мандраж перед работой, – знакомы тебе как никому.
- Но сейчас, сейчас-то почему все это снится? – Ведь сказано уже всем директырям и заучам: превед, мол, пишите письма, вас покидает Вован, Прекрасная ушла, прощаюсь, ангел мой, с тобою! Так почему сегодня привиделось опять (а на заднем плане мелькал огромный и чудесный проф. Жаринов, стуча пальцем по столу и видя спину уходящего А.Ф.Лосева)? Бог его знает, почему – но ведь это же здорово, когда такое снится – в этом есть свое очарование: с задней парты раздается голос «А я здесь самый умный!», местных начальников запанибрата похлопываешь по плечу – и плевать, что в химии не в зуб ногой (знали бы вы, как это странно – всезнающий Летум выгнув бровь смотрит в тетрадь ученика и понимает, что ни хрена в этой химии не разумеет – ну и ладно, зато старички Кирсановы…).
И все же сны, видимо, будут уходить – сколько лет ты уже не сдавал экзаменов по ночам? Интересно, что будет сниться лет эдак через пять? – Бедный маленький автор за псевдонимом Мальчиков П.Х., сдающий рукопись в издательство? – Или фары надвигающегося поезда, в кабине которого сидит отвратительно похожий доперст? (Самая лучшая работа – это машинистом в метро.)
Или и вовсе жизнь-жестянка сверкнет консервным ножом – и сплошные мечи-посохи-фотонные отражатели? Поспим-увидим. Баиньки.

ЗЫ. А горечь Бейлиса хорошо заглушают свежие круассаны, да.

Целый день играл в Готику и только под вечер сделал что-то полезное: вынес на улицу старый диван, чтоб завтра на его место поставить новый. Диван – это же целая история. Раньше я ненавидел ломать и выбрасывать старые вещи, и специально приходилось убивать в себе чувство, чтобы так сделать – а иногда даже просыпался какой-то мерзкий азарт, зачем-то однажды в детстве разбил компас: бил долго, старательно – потом было очень плохо, кажется, даже плакал – но компас разбил. Стекло на подоконнике, пластиковый ремешок – достоевщинка в глазах.
А сейчас с вещами жестоко поступать – легче. Научился отрезать у себя в голове специальный мостик к центру сострадания (что может быть трогательнее: игрушка, подаренная бывшим знакомым: она ведь ни в чем не виновата, и так несчастна, что теперь не нужна, и тебе так неловко, и все не так). И вот с этим-то отрезанным мостиком откручиваешь ножки дивана, отламываешь спинку и по частям, по лестнице на улицу, а там через двор к мусорным бакам – и нет ни капли жалости: ты стал уже совсем большим, Агапит.
А ведь на диване спала бабушка – и ты сам в детстве, выходя из ванной в смешном платочке на голове (чтобы не простудиться) нырял на нем под красное атласное одеяло, где было так много место, что три тебя с легкостью не нашли бы друг друга. А однажды ты спрятался под диваном – тогда еще не было пузика и ширины плеч, можно было протискиваться, прижимаясь к полу, дыша ковром – скрываясь от врагов, непонятных людей в черном, которые приходили с лестницы и не находили под диваном сладко замирающего мальчика – да, однажды ты спрятался под диваном и напугал бабушку, схватив ее за ногу – это было очень глупо и даже не очень здорово – но эффектно, со ссорой на целый вечер, которую так хотелось отыграть назад, но зловещая рука уже протянулась из поддиванной щели…
Еще на деревянную боковую спинку можно было облокотиться – и смотреть вместе с мамой телевизор: мама всегда сидела в кресле, и сколько ты не просил ее перебраться к тебе, не соглашалась – спине нужна была опора. Но мама пересела в кресло уже поздно – в старшей школе, в институте, и об этом не очень хочется вспоминать.
И ткань – специальная красная ткань с вытравленными на ней серыми узорами, по которым никогда не получалось играть в лабиринт: все линии кончались тупиком, но пробовать все равно стоило – пока не появился тетрис и ромбы обоев с их геометрически правильными линиями не заменили собой другие забавы.
Теперь будет другой диван – раскладывающийся, двуспальный, с кожаными подлокотниками и уместно золотым кантом по ним. Шлагбаум через чувствительный мостик памяти опущен, и смена пройдет безболезненно.

Клапауций
…Можно даже придумать язык, в котором на уровне грамматики любое предложение будет энантиосемичным - и как на таком языке будет выглядеть любая книга.

Трурль
можно всё! но только…

Клапауций
Вот и я тоже так думаю. Открою книжку - лень. Мучит - ну и плевать, все равно я самый умный. И это радует.

Трурль
А я вот кажусь себе мудаком

Клапауций
Зря. Это у нас с тобой общая интоксикация. Переполненный сосуд. Ну и прочая льющаяся через край жизнь. Любимая мысль о том ,что как раз мысли-то беднее не становятся (можно себя объективно изучать изнутри, можно) - а метафор и прочих образов вполне хватает и в реальной жизни.


Трурль
Не хватает)

Клапауций
Игры, фильмы, друзья.

Трурль
Алкоголь, трава…

Клапауций
Алкоголь, трава - что вполне подходит (не для меня, впрочем). Все же разум приятно держать при себе, а тело в относительной бодрости.
И грустно еще, конечно, какие мы раньше были классически умные, и какие нынче стали умные по-своему.

Трурль
А я никогда не была классически умной

Клапауций
Я имел в виду пристрастие к книжной культуре.

Трурль
Знаешь, мне всегда казалось, что пристрастие к книжной культуре порождает пристрастие к алкогольной культуре. А ты исключение)

Клапауций
(Улыбаясь) ага. А Ци?


Трурль
А Ци гондонов не читала и не любила.

Клапауций
Это да. Так и мы Джойса ниасилили.

Клапауций
Хотя дело, конечно, не в Джойсе, а в том, что безумный дедушка Блок называл "знанием о событиях": мол, одни люди знают, что происходят события (рождается Христос, совершаются революции), а мещане и филистеры... Ну и соответственно вот это-то самое знание, вполне шизофреническое, и относит к книжной культуре - а у нас оно (конечно, с внутренним громким сомнением) было.

Клапауций
Извини за пафос.

Трурль
Нормальный такой пафос

Клапауций
Вообще, это все надо было давно, давным-давным-давно записать. Потому что Лонли-Локли и все такое.

Трурль
Лонли-локли жжот.

Клапауций
Пойду-ка я оформлю все это дело в пост - а то иначе меня не хватит. Ага?

Трурль
Ага.

Женился.

Последняя осень была неуютной на водах, и хотя держался молодцом – был молодцом целый день, сейчас настроение как перед завтрашним отъездом в диалектологию, мама доглаживает майки, рюкзак наполовину собран, за окнами вечер в тревожных рыжих огнях, и в воздухе разлито напряженное ожидание – интересно, неужели это и правда всего лишь запах накаленного утюга?
Разберемся, доктор, я уже лег на кушетку. Завтрашнего дня я совсем не боюсь – как бы ни шутили все вокруг. А что, надо бояться? Другое дело, что провожающие, машущие платочками вслед, вдруг размываются в своих силуэтах – это вообще проблема последних месяцев: слишком много людей для одного маленького поезда. Но сейчас все они собрались на перроне, и перрон трогается по отношению к составу, состав – по отношению к перрону – и хотя все относительно вечности неподвижны, все равно меняются волшебно. Это как глядеть фильм не с позиции объективного оператора, а вдруг скакнуть в глаза второстепенного героя. И весь сюжет какой-то другой, и прежде прямые углы вдруг какие-то тупо-острые.
А так ведь ничего больше и не изменится – оставить свою закорючку-тайный знак в регистрационной книге, отгулять вечеринку, уехать в Питер – не надо никакого венчания, «просто расстоянье стало уже». Такая вот загадочная фраза. Самому бы еще понять ее глубокую внутреннюю правоту.
Я продолжаю с надеждой смотреть из героя.

Похоже, вы летучий голландец подводного мира. Технические характеристики: а я не знаю ваших технических характеристик. Я даже не знаю, откуда вы взялись. Вас не бывает. Но вы всегда всплываете вовремя и всего на несколько секунд, только для того, чтобы сердце успело уйти в пятки.Удар ваш сокрушителен и зубодробилен. Вы точно выбираете цель и бьёте наверняка. Ни разу не понадобилось второго выстрела. Вас любят друзья, которых у вас нет, и ненавидят враги, которые о вас не знают. Вам не нужно ни горючего ни запаса кислорода - когда вы заняты своей целью, вам и камбуз не нужен. Экипаж у вас есть, но это тени вас. Однако, трудолюбивые и внимательные. Вооружение: автономный метафизический внутренний комплекс тотального уничтожения всего на свете, включая себя. Живучесть лодки достигается тем, что она утонула в 19каком-то лохматом году вместе с секретом производства антипротонов.Вы не лидер. Вам это скучно. Эх, если бы хоть раз вы всё-таки попробовали нажать красную кнопку под стеклом в ходовой рубке... Вообще я тут подумал - лучше не надо. Какая вы подводная лодка?

xxx
да да да
мне очень нравится одна поговорка - она римская, но до нас дошла в сокращенном варианте.
"Деньги должны зарабатываться потом и кровью - потом наших рабов и кровью наших врагов."
согласен?
yyy
угу
xxx
вот и я так думаю.
yyy
Только с рабами и врагами напряженка.