Отсутствие тебя отрицательно сказывается на самоощущении. То есть просто хреново. Опять начинаются извечные мысли про свою бесполезность – а как им не начаться, когда из компьютера пялится чОрными очками мальчик Нео, избранный до невозможности, мама античным театром (первое полухорие – парки, второе – эринии) распевается о моей лени, о том, как нет у меня ни разу амбиций и много чего еще у меня нет жизненно важного – и начинаешь соглашаться: да, нет… Да, да, нет, да, Избранного – в президенты, План Путина – победа Матрицы, а вовсе даже и не каннабис, зря что ли ВВП фоткался в тех самых элрондовских очочках… Потом еще посмотришь программу Вести (никогда не смотрите перед ужином российское телевидение! – никакого не смотрите) – стошнит от людишек. И даже не от конкретных людишек стошнит вроде там плюшевого медведова или выхухоли той же небритой, нет, от всей череды разных лиц стошнит, которые все такие ответственные и озабоченные. Вот случился пожар в институте – да, страшно, да, плохо. А ответственное лицо, одно из скучной карусели, отчитывается скучным голосом, пытаясь (не верю!) изображать взволнованность, о забитых пожарных выходах и съеденных мышами планах эвакуации. И понимаешь ты, что ничего не изменится, что, повесь даже над каждым столом в этом богонеспасенном заведении по плану, ничего бы не изменилось, потому как против случая нет приема, окромя пожарного лома. Но отвественное лицо продолжает пыхтеть в камеру, его сменяет второе, третье, и все они тужатся, шевелят губами, и, если выключить звук, ничего не изменится.
И за окном уже ночь, хоть только девять часов, и осень, и пепел этих кораблей, которые, как всем известно, ежегодно жгут в небе, вьется на землю, гарью оседает на деревянных и пластиковых окнах, и книжка «Паутина» оказывается хренью, и завтра опять не будет тебя.
А в общем-то все замечательно – на самом деле замечательно, тру, и просто под вечер я разнылся, без повода жалеючи себя и любуясь собственными словами.

Вообще, конечно, вышло жуть как оригинально. Сказать, что ухожу, мол, из аспрнтрки, и исчезнуть. Типа мареонедка решила оборвать нити и бесславно погибла, распластавшись на посыпанных опилками подмостках. Таки я вам скажу – не дождетесь! Все совсем наоборот и ни разу не так: кукловод сам портняжными (большими, внушающими такими) ножницами, чик да чик, обрезал все нити и отправился покорять льды Снегарктиды. Он об этом всегда мечтал, а теперь вот даже и тельняшку настоящую купил. Значит – готов.
Что-то какую-то хрень несу, но это с отвычки. Раньше ведь в кастрюле жизни супа было на самом донышке, болтался кусок вчерашнего мяса да художественно нарезанная морковка плавала (помните «тибетскую подводную лодку»?) – вот и приходилось все остальное, до самой крышки, пока не снесет, специями по вкусу заполнять. И солью, и перчиком, и таинственным бергамотом, и гвоздичкой, пряной до невозможности. А теперь отличный вкусный борщ – как в Пскове, только лучше, – налит до краев, и специй вроде там жж вовсе не требуется. Табличка «сублимировать сюда» сдана в архив гипоталамуса, а там уже, подозреваю, и списана-продана ушлым завхозом aka Фрейд.
Ведь сколько про те же самые две недели прошедшие можно было бы рассказать: и про то, как харизматичного нашего Арсения Дежурова встретил, и про то, как ехал вчера в угаре по улицам темной стороны Ехо, и про «Мочи козлов!», которое меня пронзило в самую хулиганскую архистратигическую суть – но будут это слова пустые, потому что у Ивана Сергеевича Тургенева не было Полины Виардо, а у Лермонтова вообще никого не было, что уж там о Гоголе-то говорить. И они исходили слезами и кровью на бумаге, а вот хороших стихов про любовь совсем мало, их почти просто совсем нет – без истерик, без надрыва и революции духа под соусом бешамель.
Хотя я очень постараюсь собраться с силами, вспомнить, сколько на меня возлагалось надежд, сколько со мною связывалось мечт – и написать таки и про картину маслом семь метров на пятнадцать «Арсений Дежуров в жюри», и про дихлофос и способы его применения как химического оружия, и даже – ну да это уж совсем под замок – про старинные аллеи дворянских гнезд.
Но сейчас – нет, сейчас не получится, сейчас не могу никак. Я счастлив.

Даже и не знаю, как начать – так оно все перемешалось и сплелось в клубок. Вчера я решил уйти из аспрнтрки. Исправить ошибку, которую совершил два года тому назад. Казалось бы – решил и решил, что тут такого, зачем нервно заламывать руки и сжимать тонкие пальцы? – Иногда (сейчас, например) так и кажется, что, мол, вовсе ничего, только пережить как-нибудь неловкую в духе Ельцина сцену «я ухожу», уважаемый научный руководитель и почтенный завсектором. Пережить – и все будет хорошо. Неслышен, невесом, слетит с потолка дамоклов меч и угнездится в ладони – да, одни рубятся текстолитом, другие какой-нибудь катаной, а я вот – дамокловым мечом. Кто на новенького?
Но так замечательно все было бы, если бы не. Не, конечно, много. И, во-первых, замечательные и добрые окружающие. Одни удивленно морщат бровь – как, ну ты же типа умный – как же ж так? Другие сочувственно вздыхают – ничего вернешься еще, в душе-то, чай, филолог, не хватит тебе маленького бесплатного счастья. Но бог бы с ними, кришна и аллах, когда б не мама, все надежды которой порушены, смысл жизни разбит, и полный крах мечт трещит откуда-то сверху звуком раздалбываемого на дрова контрабаса. Хотя я ведь никогда не просил что-то там на меня возлагать…
Казалось бы, ну чем так плохо в аспрнтре? – Дотерпеть год, испытать пять минут позора и и выйти кандидатом наук с двадцатипроцентной прибавкой к зарплате. Хорошо? – Отлично! А мне вот невыносимо, до скрежета зубовного. Ведь все же знают, как я боюсь городского телефона? – Это я научного руководителя по нему боюсь. Как даже в самые свободные летние дни червяком в яблоке грызет в голове мысль: надо писать про дядю с лисьим прищуром, надо высасывать из пальца и снабжать ссылками, а потом с бесконечно покорно-умным видом исправлять, дополнять и компоновать. «Ты лентяй!» («Ты пустышка!») – Хорошо, пусть я буду лентяем, мои любимые трудоголики, как дурак мыло, пережевывающие бесконечные дни на скучных работах, – но я не хочу так. Я не хочу лицемерить (никогда Воробьянинов..!), лебезить, трусить и сторониться – не хочу. И пусть это будет лень, которая испортит всю мою дальнейшую вечную жизнь (как же без звания-то!), пусть – все равно. «У тебя нет амбиций!» («Ты не мужчина!») – Нет. Мои амбиции – они за пределами карьерной лестницы, на вершине которой Шалтай-Болтай заправляет Газатомэлектролеспромом. Такая уж репка уродилась – не хочет расти на радость бабке и дедке. Она для себя хочет. Вверх. Наша репка совершенно бесполезна.
А то, что бегу от трудностей – ну да, бегу. А что я забыл в соседней комнате, в которую так хорошо пробиваться лбом? Вот английский надо учить – тебе трудно, ты и не хочешь. Да, мне трудно, это мой персональный камень преткновения – а уж каково заискивающе мычать «Зе риз, зе ра» перед преклонных лет экзаменатором на трижды проклятом Университете – так этого и представить-то нельзя. Мне трудно, мне противно – так ведь я-то и ухожу. А уж как это – сидеть аутистом (светлой памяти профессор Шапир, решпект!) на этих говорильнях данаид, где слова падают в бездонные головы – так это и вовсе сказка. Из тех, что на ночь рассказывают. Про Черную руку.
Ну, в общем, убедителен я всегда умел быть – вот и сейчас разгладил пошедший волнами омут души – и хорошо. И правильно. Так что поздравления принимаются.

ЗЫ. А еще благодарность надо сказать, большое спасибо. Есть такой замечательный блог – URA2008. И если бы не его ведущий, который все мне объяснил, лучше Фрейда избавил от фобии – вот как выскочат злые военкомы, как заставят отдать Родине и долг, и честь, и еще что-нибудь ценное… Оказалось – не выскочат. И аспрнтрка больше не есть необходимое условие моего пацифизма. Так что еще раз спасибо, и будем считать это маленькой благодарной рекламой.

Господи, а ведь почти уже две недели прошло с последней записи! И причина молчанию не обычное «отсутствие вдохновения», а простое «нет времени». Это у эльфа-то шимурэдского – и нет! Жизнь совсем меняется, безо всяких скрипучих колес Дхармы. Надоели они, колеса, надоела вся эта метафизика с мерлихлюндией, опрощаюсь я, патриции, и жму мозолистую руку Льву Николаичу – так вот в чем сила, граф…
Железобетонная картина мира крошится по краям. Для этого одним нужно сливаться с народом, другим отправляться в Непал искать снежных людей, а на самом деле все проще, легче. Это ведь так банально, так известно, только пока не испытаешь – не поверишь. Любовь, ага, «маленькое бесплатное счастье», и вот уже вроде все неизменно – и все изменилось. Какая-нибудь школка та же – а не та, часы в сутках те же – двадцать четыре – а всё другие. Но главное, может быть, даже не в этом, в конце концов – мало ли как я чувствую, говорят, если выпить настоящего матэ, так душа в рай понесется – дело в другом, да.
Старой «сказкой для себя» была совсем нелогичная мысль, что если однажды мимо балкона пролетит летающая тарелка, то пора будет отправляться ловить в Останкинском пруду золотую рыбку. Потому что если картина мира – та самая, железобетонная, перекосится с одного угла, то и прочие три не выдержат. Только вот – в духе Блока, «страшно, мол, изменишь облик ты» – я чуть не пропустил летающую тарелку. Ведь вовсе нигде не сказано, что перекос рамы картины мира начнется именно так. А если проще, а если удивительное – рядом, а если вывеска «Преставительство» на самом деле и не теряла никогда буквы «д», если двоемирие своими тонкими пальцами ерошит волосы на макушке, и не отличишь его от ветра, когда не музыкант? Если так – а ведь так – то мне просто и наконец повезло, ссылка в Березове заканчивается, пора убирать Библию в рюкзак и собираться в дорогу. В ту самую дорогу, в конце которой русалочьи озера с колдовским над ними туманом.
И это не метафоры, обычные для метафоричного Цехерита, это тот максимум правды, на который я отваживаюсь, чтобы не спугнуть неведомое нечто, робкой птичкой присевшее рядом со мной. Я очень вонт ту белив.

Я все удивлялся, читая «Камо грядеши»: что же такой умный, такой брезгливый, такой изящный Петроний возится со всей этой нероновской камарильей, что же не пошлет ее по известному уже в те давние времена адресу и не уедет писать «Письма с Понта», знаете там – «Я сижу в своем саду, горит светильник…» И, как это теперь всегда бывает, до меня дошло – не сразу, о великий государь. Для того, чтобы дошло, нужно было самому _вступить_. Зато понял.
Маленькое лирическое отступление. В школке у меня сегодня скандал случился. Должен был знатный педагог Летум в трех классах сеять, а тут ему взяли и объявили – не по чину, мол, Мальчик, берешь. Один-то класс непростой, один-то класс золотой… Объявили с улыбкой на устах, с реверансами да доводами – ну да они дела не меняют. И вот теперь на школку смотреть я, пожалуй, не смогу. Особенно на тех, кто объявлял да по плечу похлопывал. Брезгливость у меня такая специфическая. И ведь все-то было известно, все крошечны коровки на миллиметры измерены уж давно – но лениво было как-то трепыхаться, под стеклом они вполне ничего смотрелись. А тут вылезли, жвалами задвигали, крылышками застрекотали, а я ох как не люблю крыльев насекомских, они всегда так резко движутся, так опасно воздух режут…
Вот, значит, и Петроний также – развлекался Гай наш Арбитр, от лени своей ни на какой Понт не уезжал. А как Агенобарб-букашка застрекотал – так и вены себе вскрыл. От великолепного презренья. Ну а я вен не вскрою – на всех их не напасешься, но руку-то с венами перестану подавать нашим маленьким Агенобарбосикам, это точно. И, как и в случае Петрония, как и всегда и везде, это их ни в коей мере, нерончиков наших, не заденет и не всколыхнет. Ну и бог с ним.

Перечитал Анахрон.

Жаль, что мы так и не услышали начальника транспортного цеха...

http://www.grani.ru/Politics/Russia/Regions/m.126583.html
Вот вы, дети мои, конечно, не помните, а ровно то же самое знатный евгеник Летум предлагал - без всяких, прошу заметить, Лимоновых - в две тысячи, дай Б-г памяти, втором году на риторике, прочитав и вдохновшись "Цивилизацией статуса" Шекли. Нет пророка в своем отечестве.

И все прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Евгении и Сергею

Как ни странно, но коллеги почему-то любят слушать истории про школку – вероятно, для них они проходят по разряду ужастиков. Сами, мол, мы выбрались, теперь можно и глаза широко пооткрывать, и подышать учащенно, пока Летум плетет сеть рассказа про двойку Сидорова Вовы. Сам Летум испытывает сходное болезненное удовольствие, проходя мимо институтских приемных, стены которых подпирают дрожащие и жалкие в своей неопределенности абитуриенты. А если уж зайти внутрь какого института, то и вовсе демонический хохот сотрясать начнет, клыки зачешутся.
Таки я сейчас о школке буду. Учеников, как известно, бывает три разновидности, ни больше и ни меньше. Тип первый, безнадежный – это клинические. «Дебилы, дурки, альтернативно одаренные» и прочие юродивые. С ними общаться бесполезно. Дислокация – задние парты, взгляд – светел и ясен – незамутненно-ясен, речь блуждающая. Люди они по преимуществу (хотя и бывают исключения, все зависит от среды) невредные, незлобивые, и заслуживают всяческого снисхождения и понимания, потому как грешно смеяться…
Тип второй – это девочки-отличницы (мальчики здесь почему-то встречаются крайне редко, у них психика более полярна), зубрящие все от сих до сих (то есть ровно до заданного места и ни строчкой больше), по жизни агрессивные, имеющие четкую цель и уже наметившие план ее достижения. От них лучше держаться подальше, отвлеченно фиксируя правильно и скучно написанные контрольные и периодически вяло реагируя на эрегированную руку «я знаю правильный ответ на все вопросы в пределах программы».
Третья же группа учеников – цветы моего сердца, условно определяемые как «раздолбаи», они же «превзошедшие». Перед ними испытываешь даже некоторую робость, потому как неудобно учить тех, кто уже понял главное – «а нам все равно» и далее по тексту. У этих замечательных людей полно интересов, кроме школы, зачастую (впрочем, не обязательно) есть своя в меру буйная компания, практикующая взаимное недельное сидение на деревьях, бухалово в пригородной лесополосе и прочие мелкие радости личной жизни. Раздолбаи вполне могут ответить на твой вопрос, если он им интересен, причем ответить так, что будешь горд собою – во, мол, как выучил, – а на следующий день не прийти в школу, потому что нашлось более интересное занятие – например, поспать. Если в школе и имеет смысл работать, то только для них – только они на самом деле воспринимают то, что читают, что слышат, а не зубрят никому не нужную статистику роста производства тракторов в Боливии за последние десять лет, чтобы отличиться в очередной контрольной. Увы, но именно за них – раздолбаев, а не тракторы – опасаться приходится больше всего. Девочки-отличницы с аппетитом прохрустят по костям своих менее удачливых товарок на пути к светлому будущему, дебилы устроятся на завод или замуж – и у них тоже все будет хорошо. А вот превзошедшие – те от собственной неустроенности, от бессмысленности могут, если не хватит в нужный момент воли и лицемерия, испортить свою жизнь раз и навсегда – и речь не идет только о «провалить в институт». В наше время на вопросы надо смотреть ширше.
Кстати, нет. Сам я раздолбаем не был и скорее меня можно было отнести к типу «девочек-отличниц» – да, и так бывает. Что, впрочем, не помешало и Летуму в свое время «превзойти».

Значит, настала пора!

Я совсем меняюсь (я очень хочу в это верить). Вдруг - как-то неожиданно и сразу перестало быть нужным лебезить, лицемерить. На меня теперь все обижаются - а мне хорошо. Плечи расправляются согбенные. Послать всех нах не по злобЕ, а так, просто потому что сказать правду, спустить с поводка себя. Вот такой я милый зверек - ну в точности по Севиному анекдоту. Плохо? - Не, хорошо. Это ни разу не обида, просто межпозвоночные диски распрямляются, и в покое жить дальше уже никак нельзя. И теперь не друг по переписке есть у нашего Нежданова, людей не чурается наш Молотов в силу воспитания дефективного - а - господи, да! - считает волшебные дни и ночи.
Самодостаточен - вот как это называется, замечательное, чудесное, верное слово, все андрогины мира танцуют!

Я привык - да - запихивать все в слова - и мне это нравится. Они у меня вместительные. Но даже их не хватает - льется через край в спокойствии, с которым стал ходить по улицам (я не шарахаюсь от вещей!), с улыбчивым равнодушием, с которым подхожу к людям. Это так здорово, это почти грешное могущество.
Хочется поделиться по секрету со всем светом - именно так, - но в последний момент себя одергиваешь - не будет ведь весь свет рад. Кто усмехнется - плавали, мол, знаем, кто взревнует - привыкли видеть Летума юношей бледным со взором горящим, а тут - не похож! Как так! Непорядок. Кто еще что. А мне даже и это все равно. Не с ненавистью энтомологической "какие крошечны коровки!" а с сочувствием почти. Правда, отстраненным. Нас полюбили черненьким!
«Летум почувствовал справедливость».
И я и не хочу быть сейфом, скупым рыцарем, статуей Командора и прочим твердокаменным скарбом. Не хочу! Дурная боязнь сглазить - нафиг. Вызвать грешную зависть - туда же! Еще что-то трудноуловимое, какое-то смутное "неправильно" - вот оно только и удерживает от того, чтобы прыгать по улицам и орать «Эвоэ!!! Бугога!!! Монджой!!!»

А вот в лиру новая придумка - теперь можно мало того, что раскрасить дневник в меру скромных абстракционистских талантов, так еще и придумать название собственному художетсву дадут. Я задумался - и понял: вот это серенькое с зелененьким в синенькую полосочку - ну просто натуральный "Путник в вечернем болоте". Жызненно.

В Манеже проходит выставка "Образование", или как ее там.

Как прекрасны слова:
Листопад, листопад, листопады...

А еще иногда бывают слова, наполненные смыслом. Каждое из них падает каплей крови за каплей крови – неудержимо и остервенело. И колобки, которым в рот вложили бумажку с такими вот словами, судорожной рукой написанными в порыве обиды и мести, катятся бодро, кусаются больно, а лис, понятно, переводят на форшмак. Это слова сердечные – они от сердца идут, потому и крови в них много.
А бывают слова наоборот – от моска. Они такие все вялые, такие все умные, такие все скучные. Кровь-то вчера билась внутри билась, да выхода не нашла, теперь вот со склерозом боремся – сосуды словами продуваем. Если их уж на бумажку записать да в колобка сунуть, никуда он не покатится, а станет обычным пирожным с пожеланием долгих лет. Японцы, говорят, такие любят, да что нам японцы, у них и луна-то в тумане.
Но самое-то забавное знаете что? – На вкус колобки неразличимы. Что ты в них одно напиши, что другое – давай бог теста не рыхлого, дрожжей подошедших, муки поболе, а там уж и сам пяти отличий не найдешь.

ЗЫ. Тесто ж не рыхлое-то – это ведь в самом деле проблема. В Толстого-то, Льва Николаича, сколько хочешь можно ядом плеваться – и граф-то он, мол, и графоман, а история про него помнится, как он какую-то сказюлечку Азбуки сокращал, лишнее вымарывал по самое не хочу, пока один субъект с предикатом не остались. Словами напуржить – ума много не надо, а ты вот оставь из них, слов-то, самые только нужные да в нужном порядке – вот и посмотрим тогда, кто от кого побежит – колобок от лисы или наоборот.

Я буду бедным кришнаитом.
(Попался, старый харерам!)

Если задуматься, то нет во всей русской литературе героя, которым хотелось бы себя чувствовать – нет, не так – которым я себя чувствую. Печорин был да – хвала Кришне – прошел, Обломов тоже в конец заплесневел на своем диване… А вы мне дайте, дайте мне положительный идеал, причем не этакого а-ля Штольц бодрячка-яппи (тьфу!), а что-нибудь в духе Карлсона, но с мозгом, Онегина - но без понтов. Нету! Умница Болконский – и тот на мировую любовь изошел. Как бы и мне так не кончить – классики психологию знали туго. Я ж тут до чего доминдальничал во всепоглощающей любви-то: кришнаиту, у метро подкараулившему, улыбнулся ответно и какие-то упанишады купил. Ажно в двух экз. В тот момент, когда неадекватный кришнаит Руслан и еще менее адекватный некромант-на-спокое Летум общались друг с другом, над их головами концентрировалась та самая болконская всеобнимающая любовь. Невероятно, но я был готов даже отказаться от формулы «…гадам – гадство», оставив только ее первую часть.
Жара? Склероз в крови? Утешает одно, что если Болконский помре, то я выжив и даже стыжусь заглянуть в сумку с упанишадами. Но тенденция, однако.
На войну бы мне, да нет войны.

В колонках играет - шкворчание

Вот честное благородное слово – у меня есть замечательная тема для поста – даже две темы. Но ни одной, что там титанической, лошадиной силы нет. Да! И меня вымотала жара! И я хожу от палатки к палатке: «О, дайте, дайте мне холодный чай!» Перебежками от кондиционера к кондиционеру, из Манежа марш-марш в Москву – и никаких автобусов до Белорусского – я и так уже в собственном соку с румяной корочкой. А ведь как бы я мог, о как бы я мог! Ведь вы мне верите (заглядывая в глаза)? Верите, а?

Как известно, Варенуха не смел хамить по телефону. А я и вовсе не умею по нему говорить – причем не по обычному, это даже было бы неважно, а по междугороднему. У меня он случается очень редко, а поэтому никак не получается убедить себя, что совсем ни разу не странно через кольцевую автодорогу и еще все бесконечные шпалы вдруг слышать такой знакомый голос. Чего скрывать, до сих пор удивляюсь смскам, исчезающим за линией горизонта быстрее, чем успеешь сказать «Полковнику никто не пишет». Так то смски – а тут целый телефон! Но дело, может быть, даже не в этом. А в чем – не знаю. В горле сушняк, в голове судорожно улепетывающее слово «превед», и только глупая улыбка выдает, как же ты на самом деле рад, но ее, улыбки, по телефону не показывают – чай, не скайп.
Вот и потом, когда уже все будет как-то сумбурно смято, буркнуто от неловкости, думаешь, сколько всего хотел, сколько мог разного, хорошего, – но если даже перезвонить, то все равно не получится. Только и остается что ждать, когда же не наушник в наушник, а глаза в глаза, не шуршащие помехи на линии, а шепот и, забыв обо всех тарифах, километрах, наконец можно будет сказать…

В последнее время, как кажется, в фэнтези сложился штамп: тролли – это такие быстро регенерирующие обезьяны. Или, высоким штилем, приматы. Иногда кажется (можно даже без ассоциаций с Пер Гюнтом), что и я сам, и доблестные коллеги – вполне себе тролли, потому как сколько кирпичей не падай на прочные черепа – горе не беда. «Парня шарахнуло молнией, но он не расстроился». И если один тролль вдруг зачем-то начинает сочувствовать другому троллю, вроде там, вытянув губки бантиком, искать у него в шкуре блох, в голове тараканов, то, право, это получается простой этикетный жест, этакое гусарское «При дамах пьем стоя!» Ни дамам оно не нужно, ни, в сущности, гусарам, но все-таки – стоя!
Все-таки обязательно нужно проникнуться мировой скорбью, по слогам произнести внутри себя слово «эк-зис-тен-ци-аль-но», а потом зажевать эту мировую скорбь какой-нибудь книжкой. Но коллеги регенерируют, сам регенерируешь – и вуаля – снова по горам-по долам разносится жизнерадостное гортанное уханье.
А в общем-то, давно известно, что если какая фигня не убивает, то делает сильнее (ну, или пофиг – тут уж кому как). Так чего трепыхаться-то, а?

В нимбе из паровозного дыма
Под перестук колес
В свете ночных фонарей
Грядет святая Чухчухнюк.
Слава!


Вероятно, я сейчас буду писать криво и косо. Еще более вероятно, это кокетство. Но месяц – и какой месяц! – спустя возвращаться к старой привычке (ну да, к старому призванию с большой буквы Пы) – как летом надевать прошлогодние покоробившиеся сандалеты. Сначала и трет и жмет, а потом глядишь и разносил.
Я никогда не любил заниматься подсчетом эпитетов в поэме Лермонтова «Монго», но если бы вдруг появился у меня такой интерес к граммулечной точности, то посчитал бы я посты в дневнике и выяснил, что добрая (большая и лучшая) половина из них была написана в раздражении, когда тонкие нервные окончания заголенно шипели и извивались, как волосы Медузы Горгоны по утрам, пока она их еще не успела вымыть в водах очередного Понта. Да, именно, значит, в таком состоянии мы и ваяли. Это называлось «спускать либидо». Мальчик-то на паровом ходу, и чтобы куда отправиться, надо прежде обязательно спустить либидо, а то взорваться ему по дороге, как тем самым тремстам тоннам тротила.
А теперь, когда вдруг отпала необходимость (вот взяла – и как кусок грязи с бампера отвалилась) свистеть, распугивая провожающих на перроне – теперь писать уже и не получается с той волшебной легкостью и яростью. (Еще бы Тургеневу не быть гением!..)
А что же случилось в твоей жизни, милый Летум? Что так тебя «пиздец как изменило»? – Да вы знаете…
Если ехать из Москвы в Псков, то где-то по дороге (нужно только очень внимательно, пристально смотреть в окно), по левую руку от глядящего вперед машиниста, будет стоять памятник. Навеки пригвожденный к пьедесталу паровоз, не долетевший до коммуны, спеленатый тормозными колодками, а потом и вовсе приваренный к помосту. Почти чучело из мечты, ну да ладно. Рядом с этим паровозом, к которому приезжают глупые молодожены…
И видит, горестно смеющийся,
Всегда недвижные качели…
Так вот, рядом с ним будет табличка – он поставлен здесь в память знатного и, кажется, революционного машиниста Елены Чухнюк. Собиравшие в детстве марки, а то и, не дай Б-г, сейчас не бросившие этой привычки, наверняка вспомнят серию «Паровозы-памятники».
Кто только не проезжал мимо – и пионеры-то отдавали салют, и самолеты-то махали крыльями – в общем, полный привет Кибальчишу. Но ждал затаившийся паровоз вовсе не их. Дверь за нарисованным очагом может открыть только длинный нос Буратино, к ключИКу подходит лишь замочЕК, пароль «*********» единственный дает доступ к дневнику – так и паровоз ждал своего кочегара. Уже догадались? – Правильно, старый-добрый Избранный Мальчик-на-паровом-ходу наконец проехал мимо. Зашевелились где-то за кулисой мироздания шестеренки, месяц сдвинулся, посыпалась пыль со стропил – вы, конечно, слышали о том, как ярок в этом году звездопад? – и с тихим щелчком на Мальчика снизошло благословение святой Чухчухнюк, которую все проезжающие от века считали знатным и, наверное, революционным машинистом.