Вполне возможно, что лучшим отличительным признаком социокультурной группы является не профессиональная лексика и прочие лингвистические особенности, а предмет, которым меряются ее члены (гм…). О первом, исходном предмете, конечно, никто не спорит: Фрейд, безусловно, был прав, и половина всех вещей на свете является именно его метафорой. Так что речь стоит вести только о заменителях, эвфемизмах, аллегориях – ну так через них мы и видим мир. Вот, скажем, компьютерная среда, в которой я сейчас медленно вращаюсь. В ней вполне естественен такой диалог: «А у меня ширина канала семь мегабайт! – А у меня пять, мне вот так хватает (это произносится, конечно, с завистью в голосе). – Ну да, как же. Вот так – это когда больше десяти».
Диалог изначально не имеет смысла, потому как все эти цифры достаточно абстрактны, и напоминают обсуждение, сколько же человеку все-таки нужно земли. А ведь еще граф Толстой точно подсчитал.
Другой пример: на моем столе лежит плеер Nexx. Компактный, удобный, русскоязычный, безо всяких переходников подключаемый к компьютеру – в общем, прелесть, а не плеер, счастливо купленный мной года четыре назад. Проходящий мимо компьютерщик смотрит на него. Я поясняю: «Плеер. Еще иногда как флешку использую». Компьютерщик говорит: «Ну да, если только так, звук-то у Nexx’ов плохой», – и уходит, всячески довольный собою: он только что намекнул, что его предмет лучше, хотя отличить музыку из двух разных плееров практически невозможно.
Да, это в среде компьютерщиков. Академические филологи меряются числом публикаций в авторитетных журналах и количеством книг в личной библиотеке. Но разницы, в общем-то, никакой, на каждый метр найдется свой килограмм. Скучно жить на этом свете, господа!

Бодибилдинг – построение тела.
Бодисатвинг – построение духа.
А теперь, пожалуйста, крики о бездуховности Запада.

Кажется, что искусство для детей – это вовсе не сюсюканье про гномиков. Принципы несколько другие. Сюжет может оставаться сколь угодно сложным – прошу верить, все бездны и колдобины доступны практически в любом возрасте – а вот форма подачи должна быть несколько иной. Первое и главное – упрощение логических связок. Их нужно резать, резать и резать. Самые, казалось бы, механические переходы от эпизода к эпизоду для ребенка будут, тем не менее, казаться насыщенными драматическим действием. Текст должен превратиться в глухой забор, в котором не будет места для просветов между штакетинами-сюжетинами. И пусть взрослому кажется, что это как-то скучно, на самом деле – в самый раз, только так.
Второе полезное качество по-настоящему детской литературы (она же кино) – показательность. Показывать нужно по возможности все и наглядно. Чем ярче одежда персонажа – тем лучше. Чем звучнее заклинание – тем прекраснее. Длинная борода Карабаса-Барабаса, помпоны на мантии Звездочета («Про Красную Шапочку»), «Слову волшебному тайное внемли» – такие маячки для памяти и внимания с успехом заменяют собой на первый взгляд, казалось бы, недостающий сюжет. И служат отправными точками для фантазии, которой ни разу не нужны долгие прогулки героев по лесу со страшными опасностями. Чем быстрее смена локаций – тем лучше.
Вот, собственно, это и есть главные правила для детского искусства, спасибо за внимание.

Визитная карточка:
Некромант-вертопрах.
Кремация, ритуальное самосожжение и другие сложные случаи.

Там растут поганками антенны,
Там сереют башни вдалеке,
За окном… Раздвинем эти стены.
Шторы в спину, выйдем налегке.

И пойдем по воздуху густому,
За спиною шторы – два крыла.
Нам уже не возвращаться к дому,
Забывать ненужные дела.

Не хочу! Ошибка! Поверните!
Поздно – и вокруг прозрачный свет.
Пустота. Я падаю, спасите!
Растворенье. И спасенья нет.

 Это я вчера посмотрел «Дикое поле», которому посвящено столько записей в блогах.

 

3. У тебя есть домашнее животное? Если нет - какое бы ты хотел?
 

Стишок! 8 месяцев, 4, 4 кг (а с переноской все 6 с половиной), полуперс, иногда трактор, под настроение – Стихотворение.

 

А вообще, я бы сам никогда не решился. Было так страшно, так странно: зачем мне - и кот? Он ведь так быстро надоест, разговаривать никогда не научится, будет только ходить по квартире, есть и спать. И смотрите-ка: ходит по квартире, ест, спит... Правда, еще мяукает,  спит на спине, сдит в позе "суслик на стреме", балдеет от букетов, бегает за мячиками, сосет пальцы (рано, рано оторвали от мамы) и просится на балкон, где бродит соседский кот и столько интересного можно увидеть, опершись с тумбочки на перила.

Этого оказалось совсем не мало - пусть гениальные остряки язвят, что "в Москве есть секта, котора воспитывает котов вместо детей" - он ведь, и правда, как ребенок, такой же, в сущности, беззащитный и доверчивый. А у меня отцовские инстинкты, само собой.

Теперь бы еще в деревню, собаку во дворе и стадо гусей. Тяжелое детство, заводные игрушки...

 

4. Если бы можно было прям завтра куда-то поехать - куда?

О, это, конечно, Питер. Он чует, когда я хочу в него поехать, и бьет превентивно, влет. В первый раз – майским снегом, во второй – простудой, которая разыгралась аккурат в тот момент, когда на Аэропорту садились в автобус, в третий раз – ну, в третий раз и вовсе было одно большое желание побродить по Невскому проспекту. Питер скосил меня загодя – и вот сейчас я набиваю это, хлюпая носом и кутаясь в халат.
И все же Северная столица – идеальное решение. Во-первых, она знакомая. Не настолько как Москва или город Т – всегда есть пара новых переулков, но на тот же Невский невозможно не выйти. Во-вторых, атмосфера – так странно, как в Питере, было только однажды летним вечером на Маяковской, где в подворотне, в сгущающихся сумерках, метал грома великолепный Филиппенко, каждое объявление намекало на скрытую суть вещей, а заброшенный подъезд вдруг становился театром. Ну а в Питере так всегда, не надо даже ночных прогулок возле Пяти углов. В Питере для меня каждый день – вечер, и каждая улица маячит в конце зеленой дверью.
Да, можно было бы пожелать уехать и во многое множество других мест – «и Берлин, и Париж и тоскливую Ниццу»… Но я свято верю, что когда-нибудь доберусь туда и своим, вполне прозаическим паровым ходом, знаете там, 27 лет, свобода от марсовых забав, – а вот в Питер нужно попадать волшебным путем, высекаться из плотных сумерек рядом с памятником Кутузову и как ни в чем не бывало отправляться в соседнюю кофейню.

 

В рамках прекрасной акции «Принуждение к вдохновению» Maugli_of_North спрашивает вопросы. Цехерит невпопад отвечает ответы. Кто хочет того же – милости просим в комменты.

5. По какому принципу ты выбираешь друзей?
Друзей мало, и их не выбираешь. Они появляются и исчезают сами по себе, и давно уже остается с тихой покорностью смотреть, как человек берет и становится – за какой-нибудь год – другим. Или, наоборот, остается таким же, когда меняешься ты. Тут уж удерживай-не удерживай – не поможет. Так что радоваться тем, с кем интересно (чтобы еще и, по Гиппиус, интересным интересовались – это уже называется семья), вспоминать о тех, с кем интересно было, – и ждать новых удивительных встреч.
К слову о встречах. Ни разу не удавалось познакомиться на улице – нет, только после долгого (чем многолетнее – тем вернее) обнюхивания, неосознанного, но от этого не менее тщательного. С одной стороны, хотелось, конечно, чебурашкиной легкости: к первому встречному подойти с ушами нараспашку: здравствуй, Гена-крокодил! А с другой – он такой зеленый, а ты такой плюшевый, он работает в зоопарке, а ты живешь в ящике из-под апельсинов. И о чем вам после этого говорить?
Незабвенные математики (один физик, другой экономист), как-то подцепившие меня на потанинской стипендии, так и остались короткой нелепицей. Один забег по Воробьевым горам, мучительное ощущение, что третий здесь лишний, и коренной вопрос о том, можно ли сделать атомную бомбу размером с рюкзак – простите, ребят, мне нечего сказать на эту тему. А ведь тогда была лучшая из всех попыток случайных знакомств, уши Чебурашки просто-таки колыхались от предвкушения.
Так и вышло, что с мальчиками-математиками не совпало. Да и вообще никогда не получалось с мальчиками. Их было мало, они были слишком погружены в жизнь, чтобы выныривать из нее для неторопливых разговоров. Так постепенно и выработалось подозрение, что сам Цехерит – мальчик неправильный. Когда же становилось обидно (сами вы неправильные!), приходило утешение, что одинаково заряженные атомы отталкиваются, и м+м никак не будет дружба. Побарахтались и утонули в Лете одноклассники – среди них, кстати, были вполне замечательные люди. Один, тезка, несколько лет ходивший в воскресную школу, отслужил в армии, вернулся, поступил в семинарию и даже успел как-то поговорить со мной о старославянском. Человек прекрасной души, почему-то так и не ставший важным для меня.
Ну а в институте мальчиков почти не было – само собой, откуда им взяться в наших скудных пределах. Один из этих полумифических персонажей стал врагом на всю жизнь (приятно вспомнить до сих пор), другой, подняв воротник рубашки и вдев в уши плеер, так и не вернулся «из-за пределов мозга», и только Олег по странному совпадению, остался в умах и сердцах. Признайся, Олеже, чем мы с тобой отличаемся от мальчиков?
Трагически кончались связи и с «внешними» персонажами мужского пола. Как с ними не вяло сталкивала жизнь, а все-таки от нескольких успел шарахнуться: кто неприятно тянул при каждой встрече руку, кто эпатировал бритой макушкой, а кто и терялся просто так – общение плавно переходило в переписку и затухало само собой, когда заканчивались все 33 буквы алфавита.
Чтобы избавиться от болтливого географа Романа пришлось даже приложить некоторые усилия – ужаснуть юного аспиранта рассказом о ценах на наркотики и компьютерных новинках, а потом добить привычкой к курению и спиртосодержащим напиткам. Географ никогда больше не звонил, увидев бездну, которая пролегла между нами.
Собственно, тенденция никуда не делась. Если в школке просто не водилось бреющих бороду коллег, то в нынешней конторке они слишком программисты, чтобы быть интересными. Навевает грусть дважды разведенный и, наверно, неплохой человек-начальник, трясет каждое утро руку неформальный дизайнер, читает серию «Сталкер» верстальщик… И ни один из них ни разу не спросил – а что это вы читаете, мессир Летум? – Почему-то этим интересуются только девушки в метро, девушки невозможно аспирантского вида.
Так что не стоит удивляться, что и в жж мальчиков можно считать по пальцам руки только что выронившего кольцо Фродо – да и то, на радость Горлуму, их там еще останется.
Все дело, видимо, только в одном. Таким же как я (пусть и чисто физиологически таким же) нельзя прощать отличий. С отличиями вечно выходит то несмешная пародия, а то и вовсе фильм ужасов, когда из нормально человека вдруг прорастают совсем несвойственные ему жвалы и усики.

Если же говорить о виртуальных френдах, критерия всего два – стиль и известность. Стиль – его видно сразу, вопросов никаких нет, нравится/не нравится – и точка. А вот с известностью свои глюки. Ну не люблю я раскрученные дневники. Приятно быть одним из немногих, а не макушкой в толпе. Для меня дневник – вещь все-таки интимная. Конечно, никаких взаимных задруживаний, расстраиваются и уходят те, кто предлагает бартер (ты на меня подпишешься, а я на тебя) – ну и не обойтись без знакомцев из жизни. Они могут не дотягивать стилем, однако просыпается то ли энтомологический интерес, то ли какая-то странная вежливость. Слаб человек.

Не бывают хорошими те, от кого мы зависим.

Вернее: Мы заслуженно ненавидим тех, от кого зависм по собственной воле.

А еще в Смоленске к власти рвется бизнесмен Разуваев. Его поддерживает духовенство и Единая Россия.
Несчастный бизнесмен знать не знает, что он лишь слепое орудие высшего замысла, призванное показать мне, что в голове у старушки таки вращаются шестеренки.
Вообще же, каждый колдует на свой лад. Вот математики – те, вероятно, вычисляют интеграл, чтобы потом жахнуть им по уравнению Вселенной. Биологи – ну те, понятно, варят суп из летучих мышей. Археологи раскапывают древние артефакты, химики прибавляют себе две буквы – и сразу же становятся алхимиками, а о мрачной магии сантехников я лучше промолчу.
Филологу тоже есть где показать себя. Мир как текст и прочие постмодернистские побасенки работают вполне успешно, нужно лишь внимательнее читать надписи на заборах. Совсем хорошо мне – критику в душе и по призванию. Достаточно поймать реальность на горячем – хотя бы и на бизнесмене Разуваеве, чтобы из образовавшейся щели вытащить пару-тройку десятков чудес. А всего-то и нужно вовремя сказать «Не верю!»

А когда-то я боялся интернета. Натурально дрожал перед компьютером, думая, что могу в нем что-то поломать легким движением руки. Как сейчас помню – 10 класс, раздолбанный кабинет информатики, в котором половина машин собрана на коленке, а вторая разваливается по винтику. Везде сплошной нортон коммандер, синенькие таблицы, клавиша таб и пиксельные игрушки. Однажды мне повезло попасть за компьютер, в котором были установлены сразу две системы – нортон и виндоус. Вероятно, это был еще девяносто пятый, не знаю, тогда само представление о том, что может быть тааак красиво, подавляло всякий интерес – ведь красота не может быть даром, наверняка на нее нельзя смотреть, она портится от пальцев непрограммиста. Но все же, тихой сапой, будто случайно, озираясь по сторонам, не идет ли грозный учитель, я загрузил, да, те самые «форточки» - и нашел там интернет! В ворде, сверху, был знакомый по картинкам значок, а рядом с ним была написано «бесплатная информация». Нажать я, конечно, не решился. Догадался, что это, наверно, несколько часов бесплатного доступа в сеть, которые поставляются вместе с виндоус, и я их сейчас преступно истрачу. Последний судорожный взгляд – и здравствуй, нортон. Привет, ненавистный кубейсик, в котором я тщательно набиваю «10 cls», а он за это рисует мне линию.
Хорошие были времена, девственные.

У того самого грозного учителя – хотя не был он никаким грозным, да и учителем, по гамбургскому счету, не мог называться – просто человек, знавший, чем винчестер отличается от материнской платы, – был круг своих избранных учеников, которые _секли в компьютерах_. Я же мог только с робостью смотреть из-за плеча – ух ты, он в специальной, вроде лаборантской, комнате двигает мышкой, настоящей! – до мышки у меня дело дойдет еще не скоро, к нортону она не полагается. И сколько обид, сколько неосознанных унижений: вот в доме творчества конкурс – отличить одну деталь компьютера от другой. А я не то что не видел их в глаза – для меня все эти странные слова – пустой звук. «Ну иди тогда, так уж и быть, поиграй в танчики», – и презрительный взгляд.
7 класс, два пустых урока, подобострастное: можно мы за компьютерами посидим? – Так уж и быть, все-таки отличник… И компьютер не включается, ни один! Ошибка, ряды непонятных символов на черном экране – извините, ребят. Этот запах старых компьютеров, эти примитивные программы, возникающие ниоткуда и стираемые невесть кем. Однажды вдруг невесть как на компьютере нашелся пакет для создания професиионально фоторобота. Конечно, не пошел, завис. Вот глупая, на 20 баллов по шкале AG игрушка «Поле Чудес» с ее Пятачком и Винни-Пухом, предлагающим виртуальному Якубовичу прекрасные буквы русского алфавита «Ы», «Й», «Ъ». Вот Марио, мечта всех времен. Были даже какие-то прото-Герои («Без войска драться? – Ну молодец, рассмешил») – но это все из-под полы, после написания обязательных кубейсиковых «10 cls».
А потом был одиннадцатый класс, учитель, который по большому счету им не был, так и не объяснив мне двоичной системы, уехал в Америку – как-то он сейчас там? – было новое здание школы, последний виндоус, наушники, мышки, сетевой Half-life (получи фашист гранату! – и кинуть ее в девушку Полину, глупо озирающуюся по сторонам), перепечатки бессмысленных текстов в Ворде – он пришел на смену кубейсику…
И только на третьем курсе уже собственный компьютер, сделанная на нем курсовая по фольклору, могила Кирдана.
А теперь целый день перед глазами ноутбук. Бесконечный интернет, аська, скайп – все что угодно к вашим услугам. И романтика, как всегда ушла вместе с наивной верой, что компьютер можно сломать, нажав на какую-нибудь неправильную иконку.

Новые наушники, по старому слову одного продавца, встречаются в середине головы - у них чудесные выступы.
"Сиди в Монрепо и понимай, что ничто человеческое тебе не чуждо и, стало быть, ничто тебя не касается".

Реальность семафорит мне флажками – для каждого у нее свои знаки. Если я слушаю слова – то вот они, расставляй уши. А я слышу и не верю. Правящий триумвират конторки – Глариантов, Купец и Щедромирский (конечно, – [скъй]) - заключает договор с фирмой под руководством Пипкина. Каких намеков еще нужно, каких подмигиваний? Но Раскольников все равно жутко боится. А ну как вонзишь топор – и старушка упадет на самом деле, с кровью и стоном? Иди, объясняй потом становым про шестеренки…

Иногда отдельные строки начинают день ото дня все ярче проступать сквозь мысли, и понимаешь их важность, предельную остроту. А раньше были просто строки.

..."Жизнь" так бескровно и безбольно
Пытала дух, как никогда...
Но тот, кто двигал, управляя
Марионетками всех стран, -
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман...

Чудесная все-таки реклама слева от постов: «Круто быть в коже». Не знаю, что имел в виду ее креативный автор, но правды не спрячешь. Недавний скелет поднимается со все еще скрипящих колен, охлопывает себя по снова обтянутым плотью костям и еще несколько минут назад пустыми глазницами смотрит на некроманта: «Ух ты! Круто быть в коже!»

Маг, нежно сдувая с ладоней вальяжный огненный шар, улыбается под капюшоном: «Значит, нужные книги ты в детстве читал!»