Светка, прими от меня в подарок
эту невероятность – Анталию.
Поверь, ты заслуживаешь ее…
и даже больше – она появилась
на свет во многом благодаря тебе.
Спасибо тебе за терпение, слова и любовь.
"Я оставляю еще полкоролевства..."
(с) Янка Дягилева
…мне двадцать шесть лет.
я переводчик – со свободным (иногда излишне свободным) графиком работы.
я увлекаюсь конным спортом и вызываю интерес и ухмылки мужчин, когда выхожу из своей «Волги» 54 года выпуска.
у меня полтора высших образования, море увлечений, четыре несостоявшихся брака, репутация девушки весьма легкого поведения и лесбиянки (последние 4 года).
я много курю и люблю иногда прилично выпить. употребляю преимущественно крепкие напитки.
я часто ссорюсь с мамой и никогда не позволяю кому-то вывести меня из равновесия.
и вот в настоящий момент, 19 октября 2002 года, я стою посреди Савеловской площади и плачу, размазывая слезы рукавом свитера. кажется, начался дождь, но мне это совершенно без разницы… да и вообще, все – без разницы…
налет и вкус пепла – во всем. наверное, так будет всегда… как всегда будет осень… 19 октября… и мне – двадцать шесть лет… и я слишком легко даю обещания, а потом мучаюсь от того, что их необходимо выполнить.
я обещала ей…
Нет, наверное, сначала стоит рассказать о том, как мы познакомились, а уже потом – как и почему ругались, мирились, жили, давали обещания и брали слово… Так было бы логичнее.
Сделать это непросто, потому что очередность событий сильно смешалась, так же, как реальность смешалась с приукрашенной реальностью и выдумкой… С ней так всегда было, с Анталией. Ее рассказы, на самом интересном месте прерываемые улыбкой – «Ну что, поверили?….. А я приукрасила…» - и девчоночья радость по этому поводу. Ее рисунки – граничащие с наркоманским ярким бредом… Ее скульптуры, изгибы и линии которых вызывали у меня исключительно сексуальные переживания вне зависимости от того, что они изображали на самом деле…
***
На Парке Культуры с утра вечно жуткая давка, - наверх отвозит только один эскалатор, а желающих подняться хватит на все три. И вот народ стоит, шаркает ногами, недовольно косится друг на друга, толкает в спины. Я предпочитаю этого не видеть, просто прикрываю глаза и, покачиваясь на волнах людского моря, доплываю до ступенек. Но в тот день мне не удалось подремать лишних три минуты. Передо мной раздался какой-то многолистный шорох, недовольный ропот, растерянное «ой»…и я открыла глаза. Прямо под ногами лежали невероятные в своей яркости картинки: птицы, экзотическое оперение которых вызывало мысли о солнце и ледяном ананасовом соке. Картинки лежали, серая и не проснувшаяся еще толпа пыталась не наступить на них (без особого, впрочем, рвения), а растерянная женщина в бордовой накидке пыталась собрать их с пола, уберечь от шаркающих ног…
…Вообще-то, у меня страх толпы. Мне помнится еще с детства леденящая душу история о том, как кому-то на выходе с футбольного матча стало плохо с сердцем, он чуть замедлил ход, и его затоптали. Насмерть. Просто потому, что не смогли остановиться. толпа – дело серьезное. Поэтому при больших скоплениях народа, движущихся в одном направлении, я стараюсь быть как можно менее заметной, я почти что поджимаю ноги, как я уже говорила – закрываю глаза, и думаю только о том, как бы мне добраться до относительного безлюдья.
Не знаю, что случилось со страхом в этот раз, но я поправила рюкзак поудобнее, наклонилась, и начала помогать женщине, пихая кого-то под коленки, перехватывая ноги, нависшие над яркими птичьими хохолками, ругаясь себе под нос и испытывая жуткий приступ клаустрофобии… А то! Сплошные ноги кругом, мытые и немытые ботинки, свежие и несвежие носки, забрызганные и девственно чистые колготки… Тут любая крыша поедет!
Толпа в это время дня не уменьшается больше чем секунд на двадцать, но их нам хватило, чтобы быстро дособирать оставшееся на полу, сложить более-менее ровно и вступить на эскалатор. Я протянула ей добычу:
- Вот. Возьмите.
- Спасибо… Мне казалось, что я так надежно их перевязала… Но веревочка, видимо, порвалась, - извиняющимся тоном проговорила женщина и подняла на меня глаза. Они были какого-то непередаваемого чернильно-фиолетового оттенка. «Линзы», - подумалось мне мимолетно, но как оказалось потом – это был ее настоящий цвет. Вообще, в ней было много того, что на первый взгляд ну никак не могло быть настоящим! Но об этом – по ходу рассказа.
- Анталия, - проговорила она и протянула мне сухую ладонь с очень длинными пальцами.
- Да… Анталия это всегда здорово… Жаль, что на эту осень мне светит только Москва…
Женщина рассмеялась (у нее был удивительный смех – чуть глуховатый, но не вызывающий ассоциаций с хрипотой курильщика):
- Да нет, Вы не поняли, девушка! Анталия – это мое имя. Так уж получилось… я понимаю, странно и смешно… - она, вроде бы, даже смутилась.
- А!… Анастасия, - и я, наконец, пожала хрупкую ладонь. Не знаю, что меня сподвигло на следующую фразу, - вообще-то я редко бросаю свои дела для того, чтобы помочь незнакомому человеку в чем-то, с чем он может справиться самостоятельно. Однако, фраза была произнесена:
- Хотите, я помогу Вам дотащить их? – взмах рукой в направлении птиц, местами все-таки помявшихся.
- О, если это возможно и не сильно Вас затруднит…
…
когда я прихожу домой, разноцветное оперение служит мне дополнительным источником освещения: коридор моей квартиры – белый, а птицы (точнее, их изображения) расклеены и развешаны по всей его длине… свет отражается от стен и перьев, переливается… какое-то чудо… продолжение жизни. продолжение света.
…
…В общем, мы дотащили картины (это были акварели, нежные в своей беззащитности, без рамок и стекол – просто листы бумаги с ожившими на них птицами) до «Багиры». «Багира», если кто не в курсе - это галерея художеств, известная большинству москвичей. Она находится у ЦДХ, и я часто проходила мимо нее, гуляя. Но тогда мне и в голову не могло прийти, что там есть учащиеся, учителя, экзамены и прочее. Ну, галерея и галерея… выставки там всякие… Оказалось, что Анталия работала там преподавателем живописи и читала лекции по этническим картинкам, тотемам и чему-то такому же «индейскому». Она и сама была похожа на индейца, если бы не белая, почти прозрачная кожа. Темно-каштановые, абсолютно прямые волосы, которые не желали принимать форму стрижки и постоянно норовили выбиться в стороны… Прямой, лишь с небольшой горбинкой, нос, резкая линия рта, скулы, высокий для женщины рост, преимущественно немногословность и эти самые невероятные глаза… В общем, индеец, да и только! Это я потом уже узнала, что ученички из поколения в поколение передавали друг другу кличку Анталии, и была она именно «Индеец».
В «Багире» одуряюще пахло масляными красками, деревом и еще сотней вещей, которые всегда меня абсолютно расслабляли и настраивали на романтически-творческий лад. Поэтому, проводив Анталию до дверей мастерской, выслушав ее немногословные благодарности и расшаркавшись, я примостилась на подоконнике, достала любимый серебряный карандаш… Бумаги, как всегда, не нашлось, - пришлось воспользоваться престарелым чеком, коих у меня в бумажнике – в изобилии на такой как раз случай.
пустые глаза. улицы.... ладонями развести, зажмуриться...
не подойти друг к другу. дороги заждались...
самое плохое: дураки и дороги.... ну, может быть, зависть…
не сказано только про дур...
напрасно...
как можно пустоту сделать из страсти?
…
- Что Вы пишете? – ее негромкий голос прервал меня на середине очередного драматического стишиного витка, и я не совсем вежливо ответила:
- Пытаюсь – стихи. Но, понимаете… когда отвлекаешься – момент упущен…
- Простите… мне показалось, Вам одиноко и совершенно не хочется никуда идти…
- Нет… это показалось Вам, Анталия… – я была сама вежливость, но на самом деле, у меня особо не было дел, а дома находиться в последнее время было подобно мазохированию: мама постоянно пилила за то, что мне звонят «сплошные малолетние девицы», папаня то и дело намекал, что работа переводичка на дому – несерьезно, и что надо двигать к нему в контору, секретарем. «Все-таки постоянка» - добавлял он. Можно подумать, это самый неопровержимый аргумент!…. Бабуля не вылезала из больниц, и дед по этому поводу проводил дни и ночи в гараже, заливаясь спиртосодержащими до бесчувствия… В общем, дома был ад. Сегодняшняя деловая встреча, на которую я как раз направлялась, когда встретила случайно Анталию на «Парке», меня не прельщала этой самой возможной «постоянкой» в работе, то есть, приходами вовремя, сидением «от звонка до звонка», запланированным отпуском и выходными… Для меня нет ничего гибельнее предсказуемости, продуманности заранее, необходимости отчитываться в чем-то… В общем, я полностью безответственная личность, которая предпочитает иметь свободный график работы и финансовую зависимость исключительно от собственной производительности труда. К чему я это? В общем-то к тому, что идти мне было уже некуда (Устраиваясь на работу, главное не опаздывать. Я же совершенно вылетела из всех возможных временных рамок.), и я выжидательно посмотрела на Анталию.
– В общем, я никуда и не тороплюсь… - добавила я на всякий случай. Выразительная пауза в конце этой фразы оказалась судьбоносной, потому что Анталия пригласила меня в мастерскую. Не в свою, - там я оказалась несколько позже, а в ту, где она преподавала живопись. И все началось – изменения в моем отношении к жизни, изменения в самой жизни. Изменения во мне.
- Если Вам понравится, можете приходить сюда так часто, как Вам хочется.
- Но я совсем не рисую, - отчего-то оправдательно проговорила я.
- У Вас взгляд – художника. Совершенно не имеет значения, держали Вы кисть в руке, или нет.
Звучало убедительно, и я, сунув несостоявшееся стихотворение в карман джинсов, последовала за ней.
Контингент учащихся был совершенно неоднородным: прыщавые студенты, крашеные блондиночки, не сводившие глаз с местами заросших бородатых мужчин неопределенного возраста. Ясное дело, все присутствующие – не бедны, потому что обучение в «Багире» платное, и стоит оно примерно как обучение на дневном отделении нашего престижного Мориса Тореза до того, как студентам стали «намекать», что недурно, мол, за второй язык доплачивать. Сволочи. Но я не об этом. Я про мастерскую.
Атмосфера там – почти что разлагающая, потому как венчается обнаженной дамой сильно Бальзаковского возраста, возлежащей на постаменте и делающей вид, что прикрывается не первой свежести простыней. Наготы дамы никто кроме нее самой не замечал… Неизвестно почему, но меня это порадовало, а даму, кажется немного нервировало. К слову сказать, несколькими днями позже, я перестала чему-то удивляться. «Студенты» приходили и уходили, когда им было удобнее, могли выйти покурить в коридор, а потом – обуреваемые припадком творческого энтузиазма – ворваться с недокуренной пахитоской в аудиторию и мазками, штрихами и точками придавать новые оттенки своему полотну. Анталия правила этим балом, ее слушались безоговорочно, ей смотрели в рот. Если она начинала править чью-нибудь работу, вокруг тут же собиралась плотная группа – наблюдать. Ее называли только по имени и на вы, эта полуфамильярность не резала слух, потому что неуважительно относиться к ней, являющейся центром этого богемного рассадника, было невозможно.
Надо отдать должное Анталии: она никогда, ни разу не возбудила ни в ком желания задуматься о ее возрасте. Она говорила с шестнадцатилетними на их шестнадцатилетнем языке, со всеми этими «колбасит» и «плющит», от которых лично меня всегда выворачивало наизнанку. Тридцатилетним очкастым бородачам она рассказывала о декаданствующих своих знакомых, о паломничествах на Тибет, экзистенционализме, гедонизме и черт-знает-еще-о-чем. Блондиночки, стараясь не уронить собственное достоинство, спрашивали ее о том, где она покупала эти замечательные браслеты, а потом, садясь в личные автомобили, предлагали порой подвезти. До метро.
Все без исключения представители мужского пола были влюблены в ее гордый профиль, в ее почти что чрезмерно-правильную осанку, в ее манеру прищуриваться, в нее!
Все без исключения представительницы женского пола были влюблены в ее неповторимый стиль (который они, что уж таить, пытались воплотить и в себе), в ее манеру держать сигарету (не между кончиков пальцев, а почти у их корней), в ее остроумие и необидную насмешливость. Анталия же философски относилась к такому своему обожествлению, всегда возвращалась домой одна, отсеивая собеседников у метро «Парк Культуры» или «Октябрьская», и была, кажется, абсолютно удовлетворена этим пожизненным одиночеством. Мне, что уж скрывать, было любопытно – как такая удивительная *ну да, к ней иные слова не подходят так сильно, как слово «удивительная»* и невероятно женственная женщина, дожив до своих лет (о возрасте – чуть-чуть позже), не обзавелась семьей, детьми, поклонниками, любовником и далее – везде. Спрашивать я не могла – не так воспитана. Осталось лишь догадываться, тренировать воображение, рисуя картинки несчастной любви, трагической гибели, измены, предательства, обмана и прочих ужасов. Как оказалось потом, все было настолько иначе, что мне и в голову бы никогда не пришло… Впрочем, как многое, касавшееся Анталии…
Да, Анталия… Все в ней - необычно. Чего стоил хотя бы тот факт, что она без видимых усилий разбудила во мне интерес к живописи и изобразительному искусству?! Не счесть вернисажей и выставок, на которые поначалу она затаскивала меня, потом – мы ходили вместе… или – если Анталия была занята – я в одиночку… Она никогда не менторствовала, не навязывала другим свою точку зрения, которая, надо заметить, в ходе спора всегда оказывалась почему-то единственно верной, оправданной, подпертой со всех сторон аргументами и логикой… Сначала я обижалась на ее почти нерушимую правоту! Смешно, но я надувала губы и начинала в ярости нести страшную околесицу! Она улыбалась… Она ничего не говорила и улыбалась, пережидая бурю, зная, что я непременно иссякну и, подумав, соглашусь с ней. Так и бывало…
***
Через месяц после нашего знакомства у нее случился день рождения. Приглашение не удивило меня, ведь за этот месяц мы встречались чаще, чем с я виделась с кем-либо из своего окружения (по самым скромным подсчетам – раз пятьдесят), и при этом умудрились нисколько не надоесть друг другу. Я любила сидеть у Анталии на занятиях, наблюдая за тем, с каким интересом ее слушают. С восторгом я, впервые попав в ее мастерскую, разглядывала работы. Это была не только живопись или акварели, - скульптуры, намеки на мозаику и даже батик!… Все, что только можно было себе представить из мира художественного, находило воплощение в жизнь в руках Анталии. Что-то удавалось ей больше, что-то меньше, но неизменный энтузиазм и жажда воплотить идею в реальность добавляли всюду то, чего лишены работы многих художников: индивидуальность, дыхание, температуру, свет. Я уже говорила, что во всех ее творениях мне виделся чувственный мотив. Это было необъяснимо, и я долго скрывала это даже от себя самой. «Что со мной? Извращенка какая-то, наверное…»,- скорбно вздыхала я про себя. «Все дело в твоих малолетках», - сказала бы мама, видевшая в бедных девочках корень всех зол. А потом, позднее, когда я все-таки призналась Анталии в своих ощущениях, она ничуть не удивилась. «Чувственность правит всем, с той лишь разницей, что у одних она – снаружи, как дольки очищенного апельсина, а у других – скрыта под толстым слоем кожуры», - невозмутимо объяснила она мне. Я воспламенилась аллегорией с апельсином и пошла писать очередной стих… это было так давно…
…Сама мастерская была предметом искусства и тихой гордости Анталии. Когда-то стандартная трехкомнатная квартира в одном из переулков близ Цветного Бульвара была полностью переделана внутри, перепланирована так, чтобы совпадать с настроениями, характером, образом жизни и ритмом дыхания Анталии. Работая в Выставкоме несколько лет назад, организуя выставки талантливым художникам того времени, она, конечно, не забыла и про себя. Устроив себе персональные выставки и став членом Союза Художников, Анталия продала несколько своих полотен за рубеж. Дальше - восторженные отзывы критиков как в России, так и вне ее. Анталия стала любима. Ей организовали жилье – эту самую трехкомнатную – потому что кому-то показалось неприличным, что фаворитная художница жила в общаге. Не веря счастью, она сама рисовала когда-то эскиз квартиры, просчитывала перенос внутренних стен, выполняла наброски перегородок. и когда ремонт был закончен, она поняла, что это – ее дом. Думаю, что каждый, попавший в гости к Анталии, считал примерно то же, только относительно себя.
Маленькая комнатка – метров 15 – была пожертвована спальне (полумрак, окна во двор, тяжелые шторы, пастельные тона…). Остальное пространство, исключая санузлы, было обращено в студию, полную света, воздуха, бликов и теплой белизны. Но что покорило меня в квартире Анталии больше всего – это ванная комната. Я видела такое только в кино. Во-первых, там было окно. Настоящее окно аркой, выходящее на какие-то разномастные крыши. Дальше – площадь. Это не наши ванные комнатушки новостроек, где, в лучшем случае, хватит места на маленькую стиральную машинку и скромное вместилище грязного белья. Площадь ванной была метров семь, и основную ее часть занимала громоздкое произведение искусства чугуноплавления, прочно стоящее на львиных лапах и вовсе не жмущееся традиционно к покрытой плиткой стене. Изогнутый кран, тоненькие занавесочки на окне, масса пузырьков на полочке – настолько миниатюрных, что было страшно притронуться к ним, - все давало понять, что в этом месте проводит много времени женщина, следящая за собой. Еще одно доказательство этому – зеркальная стена. Когда я, потрясенная, вышла, наконец, из ванной и попыталась донести свои эмоции до Анталии, она только рассмеялась:
- Ну, зеркало – это как тренажер, скорее, а не как предмет дополнительного удобства. Надо всегда нещадно себя критиковать, особенно после тридцати, чтобы держать форму. Делать это легче, если каждый день видишь в зеркале себя всю, а не особо удачные части тела, - объяснила она. – так что… Это больше самовоспитание, Насть.
…И я поверила. Потому что меня лично лицезрение себя каждый день в неглиже со всех возможных ракурсов, скорее всего, расстроило бы. Анталии было грешно жаловаться на фигуру или осанку… Мне было бы грешно упрекать ее в везении, я не заикалась об этом с того момента, как однажды увидела комплекс утренних упражнений, которые она делала ежедневно. Инквизиция показалась мне в этот момент милым пустячком…!
Однако, зарядку я увидела несколько позже. А тогда, находясь под впечатлением ванны, воспитательного назначения зеркала и осанки Анталии, я только вздохнула тихенько. Как бы тихо я не вздыхала, это не могло остаться незамеченным ею:
- Вот что. Пойдем со мной на йогу?
- Ку-да?
- На йогу. там здорово!
- На гвоздях спите? – пыталась спрятаться за сарказмом я.
- Да нет… садимся в разные позы и слушаем свое дыхание, - совсем не замечая моего ерничанья, Анталия уже писала на бумажке адрес, куда надо было приехать завтра.
- Что? Уже завтра? А как же созреть… объяснить себе необходимость…
- В процессе все сделаешь. – иногда эта женщина могла быть удивительно жесткой. Хотя, вроде, ничего и не сказала… - А если в процессе не сделаешь, то значит это не твое. Ни разу не попробовав, к чему ты будешь готовиться?
И мы стали ходить на йогу. Три раза в неделю, по полтора часа, я боролась с предательской дрожью в руках, с вечно сбивающимся дыханием, с желанием отключиться и заснуть на 15 минут расслабления в конце. Уже через пару недель я с удивлением заметила, что мой маленький животик, всегда вызывавший мои большие нарекания и недовольства, почти пропал… Что цвет лица был очень даже неплох… Что мне нравится ходить на йогу… Я до сих пор на нее хожу… Хотя иногда мне кажется, что все не имеет смысла… Что мне незачем выглядеть… Что я просто не хочу… Но обещание – есть обещание.
***
День рождения.
Слава Богу, не было на этот раз у меня обычной и судорожной проблемы: что подарить? Я знала это с того момента, как впервые увидела Анталию. Я решила для себя, что если я смогу отыскать это в Москве, то не пожалею никаких денег. Нашла. Птичий рынок – это местная колыбель экзотики, дворняг, котов и чего угодно. В общем, в день рождения Анталия получила от меня Сая. Он совсем не был похож на рисунки Анталии, в которых, как я сейчас понимаю, была здоровая доля ее фантазии, помноженная на реалии. Но все же, он был ярок и поднимал окружающим, как мне казалось, одним своим видом.
Сай – это экзотическая птица глубокого голубого цвета с зеленым отливом. Она не очень большая – сантиметров 15 в длину… И, как заверил меня продавец, может жить в неволе. Не знаю, что меня прельстило больше – милые звуки, издаваемые птичкой, или ее синий цвет… но сай был куплен. В придачу к нему была куплена клетка и полдюжины прибамбасов, провиант и книжка, размерами уступавшая разве что Большому энциклопедическому словарю. Я была довольна собой и очень надеялась, что Анталии мой подарок понравится.
Когда я вручила свой подарок Анталии, она вроде как растерялась. Анталия улыбалась той самой улыбкой имени «Парка Культуры» и рассыпанных по полу картинок, которая, наверное, и заставила меня тогда ей помочь. Приняв клетку, она поцеловала меня в щеку:
- Спасибо, Настин! Только не знаю, справлюсь ли я….
- Да какие проблемы? Вы не смотрите, что книга такая солидная! Там все просто! – волновалась я. Мне так хотелось, чтобы ей действительно понравился мой подарок!..
- Я расскажу тебе как-нибудь, почему я живу одна. И почему у меня нет ни птичек ни рыбок. Потом. А сейчас – пойдем к народу! – и она зашагала вглубь мастерской, держа перед собой клетку.
Птица вызвала массу эмоций у гостей, большинство из которых были мне совершенно незнакомы. Анталия сказала, что пернатое отныне назначается ее вдохновением. Гости поаплодировали и поулыбались. Коллективно решили назвать сая Саем, чтобы не было путаницы. Да и породу запомнить не мешало бы. К своему удивлению я увидела среди приглашенных известную «звездную» пару. Они вели себя совершенно раскованно и им успешно удавалось избегать имиджа «Вот я, узнавайте меня!». Остальной контингент был разновозрастной – парочка бывших учеников, сосед по площадке, парочка сотрудников из «Багиры», маленький невзрачный очкарик и кто-то еще. В общей сумятице взаимных представлений я поняла, что у Анталии близких друзей и многолетних привязанностей – нет. Все гости – либо сами пришли, как сосед по площадке, либо в настоящее время оказались близки к Анталии настолько, чтобы знать о ее дате рождения и быть приглашенными.
Я боялась, что день рожденная вечеринка не удастся, потому что все были едва знакомы. Но мы посидели за чайком с пирожными у Анталии, а потом она сказала, что договорилась в каком-то кабачке, и нам пора туда. Там было уютно. у этой женщины был идеальный вкус и чутье на места, цвета, антураж, интерьер и все в том же духе. Кабачок был полуподвальным, но внутри не оказалось ожидаемых каменных стен и полумрака. Скорее, это напоминало французскую булочную, так называемую boulangerie, - много света, тепло-желтые стены, стеклянные витрины, под которыми – салатики, тортики, закуски… Множество мелких источников света, узкие окна под потолком – лишь декорация… Самообслуживание, но за все уже уплачено. Вообще, после кофе с пирожными есть не хотелось. Поэтому решили взять на всех вина и холодных закусок – по мелочи. Сидели тепло и душевно. Нас никто не тревожил, официантов *если таковые существовали* никто не видел, музыка играла настолько незаметно, что создавалось впечатление, будто она звучит у тебя в голове – как воспоминание незамысловатой приятной мелодии, слышанной в такси с утра… Выпив вина, расслабились, и мне было странно видеть, что все не сбились по обыкновению в кучки, а сидели общей компанией, шутили и говорили на темы, которые были знакомы всем и ни у кого не вызывали тоскливой или нервной зевоты. Анталия в основном молчала, и только поглядывала со своего места на всех по очереди, словно убеждаясь в том, что всем комфортно и свободно.
Незаметно время докралось до полуночи – я обнаружила это только по завозившемуся в кармане мобильному: как всегда около двенадцати маман звонила и «каменным» голосом интересовалась, есть ли у меня совесть. Если я отвечала ей, что через пять минут буду, типа, иду от гаража к дому, голос смягчался, мне обещали горячий чайник и, если будет особо попрошено, наполненную ванну. Если же получалось так, что я не приходила ночевать и по какому-то поводу до сих пор не поставила своих в известность, голос из просто каменного делался каменно-безразличным. С интонациями автоответчика мне желали спокойной ночи, и делалось понятно: совести у меня нет, а раз нет, то я могу смело проваливаться в тартарары «со всеми своими малолетними возлюбе» и этим модным лесбиянством. Убеждения в том, что я ночую в гостях у Паши, Миши или даже Гриши – не приводили ни к чему. Телефон умирал, потому что на том конце считали разговор законченным. Вот и теперь… Но у меня был козырь: громкоголосье застолья, вполне солидная Анталия, ее юбилей (45, я не говорила?), отсутствие машины со мной и, как следствие, невозможность вождения авто в пьяном виде… Короче говоря , в этот раз мне повезло. Я логически довела все до такой точки, когда обидеться на меня было невозможно, и мама, поняв эту невозможность, смягчилась:
- Ладно. Завтра, друг мой, когда тебя ждать?
«Друг мой» означало, что я поступаю не особо хорошо, но меня любят и на меня почти махнули рукой. Но теперь надо быть начеку с ответом, и я говорю:
- Попробую на метро успеть…
- Да уже первый час… Вы где?
Мы были там, где до метро было рукой подать, но мне отчего-то не хотелось отчитываться, и я назвала что-то вроде Видного… или Марьино…
- Тогда не заморачивайся. С утра приезжай домой сразу. Я взяла выходной, мне хочется походить с тобой по магазинам.
Ох, Магазины! Слов не хватит, чтобы пропеть вам все песни, которые складываются моими ощущениями при упоминании о вас… Да, магазины были всегда самым страшным наказанием. Хождение по ним редко приводило к какому-то результату. Если маме надо было что-то купить, она шла и покупала. «Ходить» - означало шляться в течение полного светового дня по разным бутикам и забегаловкам, по большим магазинам, включающим в себя ГУМ и ЦУМ, без всякой цели… Ахать, охать, пенять на цены, на толчею, в итоге не купить ничего, попить баснословно дорогого кофе в Bosco Café или сожрать холестериновый пирожок Макдональдса… и пойти домой. Это была каторга, но мне, не ночевавшей дома уже ночей пять подряд, надо было крепиться и держать марку. Поэтому, включив свои самые радужные интонации, я клятвенно пообещала, что как только – так сразу. И с радостью, мама. С радостью…
«Чтобы кто-нибудь их подвзорвал, эти лавки», - бессильно расстраивалась я, но изменить что-то было невозможно.
Мир был сохранен, но когда я отключилась, народ уже собирался расходиться. Было без пятнадцати час… Машины у меня, действительно, не было, и если бы я хотела успеть на метро, мне следовало рвануть изо всех сил, сумбурно попрощавшись со всеми, к метро. Но атмосфера не располагала к такому бегству, и я плюнула.
Еще минут сорок мы ходили по району всей компанией, провожая живших неподалеку до дома и ловя такси тем, кому надо было ехать чуть дальше. В итоге, мы остались с Анталией. Присев на капот чьего-то «мерса», мы закурили.
- Хороший был день рождения… такие они…. классные у Вас…
- Ты не поверишь, Настин, я вижу большинство из них раз в год… Иногда – первый и единственный раз….
- Странная Вы…. они же такие… светлые все. Почему не встречаться чаще?
- Наверное, я неправильная женщина. Но мне не нужно постоянство в друзьях. Я рада тому, что у меня есть в данный момент те, с кем мне тепло. А сохранять это, беречь и чахнуть над отношениями я не могу. Словно привязываешь своей любовью их к себе… Сегодняшний день – это самое главное, Настин, - стряхивая пепел говорила Анталия. В сумраке, при желтых фонарях, она казалась каким-то Гаврошем, совершенно не имеющем понятия о том, что такое 45 лет. Смуглая кожа словно светилась изнутри, в темных глазах плавали отражения фонарей и листьев, а стрижка была традиционно разметана ветром. Сорванец, одним словом.
- Я так поняла, ты домой не собираешься? – прервала она себя.
…И тут я растерялась. Я отбрила маму, и по всему получалось так, что я намылилась ночевать у Анталии, не поставив ее в известность. Неловко как-то выходило…. В общем, я бормотнула что-то, чего сама не поняла.
- Знаешь, я думаю, может ты у меня останешься? Ну что сейчас тут скакать, ловить машину, ехать, трястись… Потом не выспаться… А мы с тобой посидим на кухне немного еще… Вина попьем, поговорим… Если, конечно, ты спать не хочешь. Что скажешь?
Я была всецело за. Мне не хотелось домой, как не хотелось последние пару десятков месяцев, а если уж маман приспичило ехать в магазины, то можно смело начать с какого-нибудь Добрынинского универмага, а потом плавно перейти к Прогрессу или куда занесет.
И мы отправились к Анталии.
***
До этого я никогда не была у нее ночью. Мы могли просидеть в мастерской весь день, могли забежать (так было чаще всего) на часик – попить кофе и перекурить – перед выставкой… Я никогда не видела освещения мастерской вечером. Откуда-то сверху лился теплый желтый свет, собираясь на полу в аккуратные световые лужицы. Но это был не тот свет, который производят сороковаттные лампочки, покрытые толстым слоем пыли. Это был достаточно яркий, не режущий глаз, свет… И падал он под разными углами, поэтому скульптуры отбрасывали совершенно невероятные тени на пол и стены, птицы и прочие акварели словно оживали… Хотелось сесть в круг света и мурлыкать, греясь.
Мы набросали на пол подушек, Анталия принесла из закромов бутылку красного сухого (раз уж день получился под эгидой вина, пришлось забыть о коньяках, абсентах и разного вида джинах-водках-наливках), два бокала на высоких и стройных ногах. Мне было поручено найти легкую закуску. Пирожные в желудке к тому моменту улеглись и растворились, и мне зверски хотелось кусочничать. Это странное ощущение, знакомое, наверное, многим. Хочется не есть, не жрать, не жевать… хочется чего-то… мелкого и в большом количестве. Идеально подходят семечки, сушки, сухарики, какие-нибудь сухие кальмары или чипсы (стоп. их я не люблю!) или бутербродики канапе. Чем я и занялась. Кусочек сыра, ветчины, маслинка, оливка, консервированный перчик… Мечта гурмана!!!! Анталия глянула одобрительно и разлила вино по бокалам…
Мы выпили немного. Учитывая мою нехилую закалку, это количество было для меня как слону дробина. В голове приятно звенели колокольцы, но земля не качалась, организм никуда не просился, плакать не хотелось... Уже было понятно, что остаюсь. Для меня, на самом деле, это очень важно: понять, остаюсь ли я ночевать там, где пью. Хочу ли я остаться. У англичан есть фраза feel like, она как раз отражает это состояние… «Быть склонным» - вроде, так. В общем, я была настроена остаться.
Решили завершить помпезно – кофе с коньяком.
- С чего начали, тем и закончим, - улыбалась Анталия, разливая коньяк в округлые бокалы на коротеньких ножках. Я отвечала за кофе и потому, сосредоточившись полностью на том, сколько раз он поднимется, только кивнула.
Водрузив поднос на пол мастерской, мы расположились рядом. Я нарыла очередную папку с эскизами Анталии и слушала ее комментарии, листая файлы.
Справедливости ради следует заметить две вещи. Первое: у Анталии всегда можно было найти что-то «посмотреть». Это не были банальные фотоальбомы рода до седьмого колена или библиотека. Это всегда были доселе не виданные эскизы, наброски, какие-то проекты… Что угодно!
Второе. Я смотрела «картинки» искренне интересуясь. Не из вежливости или потому, что мне больше не о чем было говорить с ней, или потому, что некуда было деть глаза… Мне это нравилось. Вот так.
В общем, когда я пролистала несколько страниц (это были наброски женских лиц, голов, глазок, ушек и невероятное количество улыбок) и добралась до потрясающей красоты наброска обнаженной девушки, ничего у меня не ёкнуло. Я посмотрела на него как смотрят на произведение искусства. К этому времени Анталия уже научила меня кое в чем разбираться, и я произнесла глубокомысленно, обводя очертания мизинцем:
- Очень классная… Одно только то, что вы рисовали ее единой линией – сто очков! Если закрыть глаза на некоторые непропорциональности…
- Диспропорции, - автоматически поправила меня Анталия, которая спокойно относилась к моему непрекращающемуся словопроизводству и исправляла на «классику» по привычке, а не из-за придирок. – Ну да, она не пропорциональна. Это самая первая моя работа… такого плана…
- Обнаженка?
- Обнаженная… девушка… - уточнила она. И почему-то щеки ее слегка потемнели. С цветом кожи, который был у Анталии, это могло означать только одно – она покраснела. Я удивилась. «Может, она стесняется ранних работ?» - подумала я, а вслух предложила:
- Если тебе не в кайф, я могу не смотреть.
- Да нет. что ты! Я просто… Ну, впрочем, неважно. Посмотри. Мне интересно, какое впечатление произведут они на тебя. Смотри, смотри!
И я смотрела… Странице к пятой стало понятно, что Анталия занималась рисунками такого характера серьезно. Наброски делались все более живыми, дышали и, казалось, вот-вот должны были сменить позу, в которой она их застала.
Сказать, что работы мне «понравились» - не сказать ничего. Не стыдно, но странно признаться в том, что они вызывали у меня возбуждение. Дело было не в выпитом вине или недостатке либидо в реальной жизни. Меня не оставляло ощущение, что девушки не позировали специально, что Анталия рисовала их по памяти, а не с натуры… Они были не «продуманные», а какие-то… «прожитые», что ли… Это когда ты долго живешь с человеком вместе, ты можешь не задумываясь сказать, в какой позе он засыпает., в какой – просыпается, как любит сидеть за столом и куда девает ноги, если смотрит телек, сидя на диване. В общем, это сложно описать вот так, текстом. Это надо понять, если угодно – прочувствовать и пережить. Кто это испытал – поймет, а для тех, у кого такого никогда не было, слова останутся только словами.
В общем, у меня слегка поехала крыша от этих рисунков. Промелькнули перед глазами все мои попытки совместной жизни с девушками… Все старания построить не «твое + мое», а «наше»… Все бессонные ночи, полные ласк, даримых неумелыми руками, все серые утренние часы, когда некоторых из моих подруг вызванивали родители с требованиями НЕМЕДЛЕННО вернуться домой…
(Так сложилось исторически, что мне «везло» на малолетних идиоток, которым хотелось пуститься во все тяжкие. А поскольку в наше время можно и модно быть нетрадиционной сексуальной ориентации, они обзывали себя «лесбиянками», втискивались в первые ряды сражающихся за равноправие сексменьшинств, разворачивали коряво написанные на ватмане лозунги (подслушанные где-то, но до конца не понятые) и занимали свое место в моем сердце. До тех пор, пока громкость родительских истерик не достигала максимума, или пока не осознавалась вся неприглядность совместного существования с женщиной в нашем социуме. Тогда они уходили, забирали с собой некоторые диски из моей коллекции, кусочек моей души, сексуальный опыт, немножко рифм, несколько парафраз, умение сплетать слова и говорить их вслух… Оставляли меня со стихами, язвительно комментирующей происходящее мамой, желанием поиска и философствованиями по поводу очередного «облома». Поделать с этим было ничего нельзя, - в силу своей внешности, манеры себя вести и каких-то еще, мне неизвестных, причин, я всегда была объектом поклонения и обожания девчонок… Маленьких и неопытных …или опытных, но все равно маленьких… И мы встречались… И планировали… А потом они уходили, и я некоторое время приходила в себя, в очередной раз зарекаясь, что «больше ни-ни, если моложе 20»… а потом возникала очередная Маша-Даша-Полина-Венера-Данила или кто-нибудь еще… Я была покорена – неважно, чем: песнями, голосом, стихами, прозой, молчаливостью… и все: было уже поздно спрашивать про возраст. Это ничего не изменило бы – им все равно всегда было меньше 20… Проклятие какое-то!…)
В общем, воспоминания и думы о своей тяжелой личной жизни настолько захватили меня, что я даже возбуждение почти перестала чувствовать – настолько себя жаль стало. Я листала, а рисунки все не кончались… Когда, наконец, я подняла глаза, Анталия сидела на каком-то стульчике напротив меня и выжидающе смотрела.
И тут я поняла.
Я поняла, чего я хочу.
Меня обожгло осознанием этого желания, словно я хапнула только что вскипевшего кофе. Во рту моментально пересохло…
Я отложила папку и внимательно посмотрела на Анталию.
Я поняла, что желаю быть нарисованной. Так. Только так и никак иначе.
- Анталия…
- Прежде, чем ты что-то скажешь, я хочу рассказать тебе одну интересную вещь. Можно?
Ничего не оставалось, как кивнуть. А желание уже жгло меня вовсю… Еще немного, и я сама кинулась бы рисовать себя.
- Я хочу рассказать тебе, почему меня зовут именно Анталия. Тебе же было интересно?
Я кивнула.
- Всем всегда интересно, - продолжала Анталия. - Но ты была первым человеком за всю мою многолетнюю историю, - она усмехнулась, - который не спросил, почему. И я захотела тебе рассказать сама. Все намного менее романтично, чем может показаться сначала. Мне лет уже немало. Это сейчас каждый первый знает, что такое Анталия, где она находится и в какое время там лучше всего отдыхать. А когда я родилась, никто слыхом не слыхивал про «там», а если слышал, то предпочитал помалкивать. В общем, когда моих родителей спросили, как они хотят назвать младенца, папенька, до этого три дня принимавший на грудь в честь моего рождения, выбормотнул: «А….наталия». Больше от него ничего добиться не удалось, а мама на все наводящие вопросы сотрудницы ЗАГСа только стреляла глазами на отца, - он в доме хозяин, ему и решать. В общем, раз на пятнадцатый папаня глотал гласные через одну и произносил только «Анталия». На предложения назвать младенца «Натальей» он как-то неоднозначно мотал головой. В общем, вот… Так и случилось, что я – Анталия. Анталия Валерьевна Молчатова. Поначалу мне хотелось сменить имя, а потом – привыкла. Уникально, во всяком случае… - и она плеснула себе еще глоток коньяка, утомленная таким долгим выступлением, посвященным самой себе. Анталия вообще мало говорила о себе. Это был первый случай в мою бытность, когда она позволила себе разглагольствовать, а не ограничиваться банальными «да», «нет», «люблю» и «терпеть не могу».
Я настолько заслушалась Анталию, что когда она, практически без паузы, спросила меня, что я хотела попросить, не сразу сообразила, о чем вообще идет речь. Потом вспомнила. Вспомнила и… засмущалась.
- Знаете… знаешь… (Анталия просила меня прекратить «выкать», но все как-то не получалось гармонично перейти на «ты»… Дурацкая моя воспитанность) Мне хотелось бы… Не могли бы… Нарисуй меня, пожалуйста! Уменя нет ни одного моего портрета… ни-ка-ко-го…, - с горечью пожалела себя я.
- Ну, насчет того, что ни одного нет, это ты ошибаешься, уж поверь мне… А нарисовать… Давай сейчас?
Бывают такие моменты, когда слова – лишние слова – могут все только испортить. Главное – прочувствовать этот самый момент и перестать говорить. Видимо, у нас с Анталией интуиция развита хорошо, потому что после ее вопроса мы долгое время не произносили ни слова. Говорили взгляды, руки, ресницы, молчание… Да, само молчание говорило за нас со всей возможной красноречивостью.
Анталия, бесшумно подвигавшись по мастерской, уселась, наконец, напротив меня на пол. В руках ее было несколько листков бумаги и сангина. Во всяком случае, мне показалось, что это сангина… А что это было на самом деле, было без разницы, честное слово!
Пока Анталия собирала свои орудия производства и выбирала точку для «посадки», я неторопливо раздевалась. Пусть никого не смущает слово «неторопливо». Больше всего мне хотелось быстренько все с себя скинуть и юркнуть под одеяло, к примеру… или в теплую темноту комнаты без света. Потому что, сколько себя помню, меня всегда сопровождал комплекс собственной внешности. То мне казалось, что у меня слишком толстая попа, то я не находила талии, то думала, что кости слишком торчат. В общем, классика жанра: никогда не была довольна собой. И что меня сподвигло попросить Анталию нарисовать меня – непонятно. Наверное ее рисунки все же имели в себе немалую магическую силу… или возбуждающую, уж кому что…
Сложнее всего было сидеть в «расслабленной» позе и делать вид, что я вовсе не комплексую. Желания казаться одновременно вульгарной и невинной, возбуждать и вызывать душевный трепет настолько тесно переплелись во мне, что я не знала, куда деть глаза, как сложить ноги и руки… и предпочла замереть. Анталия долго наблюдала за моими переживаниями и, наконец, попросила меня не «застывать соляным столбом, а жить своей жизнью», т.е. двигаться.
- В каком смысле? Дышать, что ли? – пытаюсь ерничать я.
- Нда…. Ну можешь и дышать! Делай все, что считаешь нужным. Хочешь, пляши, хочешь – книжечку читай… Будь собой, - не отрываясь от листов говорила Анталия, а ее руки жили независимой жизнью, чиркали по бумаге, растушевывали, штриховали.
Мне невыносимо хотелось кофе, как хотелось всякий раз, когда надо было «притормозить» и расслабиться. В общем, я направилась в кухонный закуток, нашла все причиндалы, необходимые для кофе, и занялась делом. Потемневшая от времени и чужих переживаний турка легко вздохнула, готовясь приподнять над собой шапку пены… я вздрогнула…
..Наверное, есть у каждой женщины свое собственное чувство номер Х. Шестое, седьмое, двадцать третье… Оно распространяется у каждой – на свое. Кто-то чувствует приближающийся дождь, кто-то – болезнь родных. Я почувствовала приближение Анталии спинным мозгом. Она двигалась совершенно бесшумно, но внезапно кожа у меня на спине, аккурат вдоль позвоночника, словно съежилась… Сначала возникло это чувство, потом – на долю секунды раньше ее прикосновения – аромат парфюма, “Allure”… Ее сухие пальцы легли мне на плечо… на маленький участок кожи между плечом и шеей… Пробежалиcь чуть вверх… вниз… Все внутри сжалось и я почти упустила убегающий кофе… Мурашки хаотично промчались от затылка со стянувшейся внезапно кожей, вдоль позвоночника, до кобчика… и обратно… Мне отчего-то сделалось невыносимо холодно-страшно. Но если это интуиция хотела мне сказать что-то, то в этот момент нас разделяет очень прочный языковой барьер. Я не поняла ее…
Анталию не проведешь, и вот уже ее шепот догоняет движение пальцев:
- Не бойся, девочка. Мне нужно было узнать температуру твой кожи….
Рука убирается внезапно. Так же внезапно, как появилась. Напряжение отпускает меня, но его сменяет еще менее приятное чувство – пустота. Словно лишилась чего-то важного. Словно сорвали одежду и оставили так стоять – одну. Я не знаю, как это выразить словами и, уповая только лишь на силу взгляда, поворачиваюсь. Кофе, из неловко наклоненной турки, льется на столик, на пол, забрызгивает ноги, но мне не до этого… я слышу свой внезапно охрипший голос:
- Пожалуйста, ….еще…..
Руки Анталии вполне целомудренны. Они не позволяют себе ничего лишнего, однако каждое их движение отзывается у меня в организме толчком тепла. То здесь, то там… Постепенно я превращаюсь в пульсирующий комок тепла. Ее взгляд цепко держит мой, а мне так хочется закрыть глаза и ни о чем не думать… Ни о том, что мне 26, а ей 45… ни о том, что мы знакомы всего месяц, и ни разу у меня не возникло подозрения, что Анталия имеет какую-то склонность к женщинам… ни о том, что будет завтра с утра… Ведь после каждой ночи всегда наступает утро. И мой немаленький опыт подсказывает, что иногда с утра ты думаешь: «лучше бы я умер ночью»… Ноги подкашиваются, и я понимаю, что они уже не в силах держать меня в таком состоянии… Я плюю на все свои мысли, заморочки и возможную боль впоследствии. Я окунаюсь с головой в то, что мне хочется делать в этот и только в этот момент…
***
Если кого-то интересует сцена занятия любовью, имеющая место между двадцатишестилетней девушкой и женщиной, почти на двадцать лет ее старше, предупреждаю сразу: подробных описаний не будет. Я могу только одно сказать: ни за что не поверила бы, что этой женщине было 45 лет, если бы каких-то пару часов назад мы не отмечали эту дату. Ничего лишнего. Никаких неприятных ощущений.
Я не новичок в лесбийской любви, уж поверьте, и почти всегда мои партнерши были моложе меня. Следствие, - весь процесс несколько «комом», хиханьки и хаханьки, маскирующие застенчивость и замешательство…. И я – неизменно в активе, думающая о том, как бы не навредить, не сделать больно, повернуться приглядной стороной, не вызвать в будущем неприятных эмоций… Как бы не облажаться, наконец.
Тут все было совершенно иначе по ощущениям. Основа – чувство того, что это «моё», будто я пришла домой с промозглой осенней улицы и могу, наконец, расслабиться. Нежность… неспешность… Очень важная деталь – взгляды. Не столько руки заводили, прикосновения, поглаживания, - сколько взгляд Анталии. Она не отводила глаз, не стреляла ими… Она смотрела – прямо и ровно, и ее взгляд прожигал меня насквозь, заводил и будил какие-то первобытные инстинкты… Стирал годами прививаемую скромность, комплексы и стыдливость. Он запрещал бояться. Он вынуждал помогать, направлять, быть направляемой и ладонями слышать, как бьется ее сердце… мое сердце… одно сердце – сдвоенное – потому, что простое сердце не смогло бы вынести такого накала, таких взглядов, такой смелости и откровенности. Это не было процессом ради процесса, это не было тупым стремлением к логическому завершению – оргазму… Это не было забегом на длинную дистанцию… Это было занятие любовью, со вкусом, с перерывами на глоток вина и сигарету… Это было настолько новым и нетипичным, что я не узнала себя. А, не узнав, перестала думать, что и как…. И просто с головой отдалась процессу… А когда у меня совсем не осталось сил, я заснула. последнее, что я осознавала прежде, чем провалиться в сон, это апельсиновый аромат кожи Анталии и то, что я улыбаюсь… Засыпаю – улыбаясь, не волнуясь ни о чем, не прыгая с заботой вокруг кого-то… Я улыбнулась еще шире и… заснула.
***
Пробуждение было таким же легким и свежим, как отход ко сну. В воздухе витал все тот же апельсиновый Allure, на губах у меня была все та же полуулыбка… Еще не открыв глаз, я поняла, что Анталии нет. Есть такой тип людей, чье присутствие ощущается, и совершенно необязательно искать их глазами или чуять ладонями…
Как бы то ни было, Анталия отсутствовала. Я не спеша приняла душ, наслаждаясь видом из окна и старательно отводя взгляд от зеркальной стены: «Анталия в себе уверена, вот пусть и любуется, а я утро себе портить не буду» - думалось мне между сменой горячей воды на холодную.
На кухне меня ждал листок акварельной бумаги, на котором четким и острым почерком Анталии было выведено следующее: «Поешь. Отдохни. Не торопись. Прости, у меня срочные дела в Багире. Буду очень поздно, не жди меня. Дверь захлопни. Спасибо. А.» В любой другой день настроение у меня упало бы от такого утреннего обращения, но это утро было не из той оперы. Мне не хотелось хмуриться и напрягать еще не проснувшуюся голову аналитическими изысками на тему «что она имела в виду.. почему… как дальше…» и прочими. Поэтому я просто улыбнулась, сварила себе кофе, выпила его, смакуя, с апельсиновым соком… Потом нашла такой же лист акварельной бумаги и написала Анталии ответ: «жаль, что у нас не было утра после такой ночи. может быть, так торопить события не принято, но я бы хотела сейчас пить кофе вдвоем. жду звонка, когда ты освободишься. Спасибо Тебе! Настин»
Немного подумала над дилеммой «ты» или «вы», но… Но после того, что между нами было, казалось неуместным «выкать».
Захлопнув дверь, как было попрошено, я отправилась на каторгу – по магазинам. И день, проведенный с маман в сумятице ГУМов и ЦУМов был в полной мере искуплением моей ночно-утренней радости… Если такое бывает, конечно – «искупление радости»…
Вечером звонка я так и не дождалась, - укатанная хождением по магазинам, я отрубилась уже в десять вечера, что для меня невероятно рано. На следующий день Анталия не звонила… Вечером – тоже. В общем, когда прошло три дня, а от Анталии не было ни слуху ни звонков, я дождалась вечера и набрала номер ее мастерской сама.
Сначала разговор не клеился. Анталия и так никогда не отличалась разговорчивостью, а тут – словно впала в какой-то ступор. Односложные ответы уже на десятой минуте вывели меня из себя, и я – уже не помню как – напросилась к ней в гости. Что-то подсказывало мне, что разговаривать сейчас лучше не по телефону, а с глазу на глаз. Вообще, в большинстве случаев я предпочитаю общаться именно так – видя глаза собеседника и то, как двигаются его губы и сбивается (или не сбивается) дыхание.
Анталия открыла мне дверь мгновенно, будто дежурила под ней. Глаза ее горели странным, лихорадочным огнем, будто у нее был жар, или она выпила лишнего. Сухо поцеловав меня в щеку, она прошла вглубь мастерской, слегка качнув кончиками пальцев клетку с Саем. Ну ладно, раз мы играем «по-сухому»… - подумала я и уселась в кресло, всем своим видом давая понять, что не уйду, пока не получу достойного объяснения происходящему. Анталия будто не замечала меня. Подойдя к холсту, изображения на котором мне не было видно, она начала сосредоточенно и вместе с тем легко наносить мазки. Ее лоб был в пятнышках краски, придававших Анталии немного комичный и какой-то «потусторонний» вид. Беседа состоялась не раньше того момента, когда Анталия выразила до конца все то, что ей необходимо было дать холсту. К этому моменту я почти заснула, успела озвереть, пожалеть о том, что хочу вытащить ее на какой-то разговор, пожалеть себя и опять почти заснуть…
Разговор вышел не из легких. Принимая во внимание, что почти каждое слово поначалу я тянула из то и дело бросающей пламенные взгляды на холст Анталии стоматологическими клещами, можно себе представить, как мы обе были измочалены уже через 40 минут беседы. Опуская все нюансы, получалось примерно следующее.
Анталии я понравилась сразу. С той самой первой птицесобирательской встречи на Парке Культуры. И захотела она меня тогда же. Но, во-первых, ей бы и в голову никогда не пришло, что я лояльно отношусь к однополой любви – «слишком в тебе много женственности… не похожа на лесбиянку… никогда такой тип не встречала»… А во-вторых… Во-вторых начиналась какая-то невнятность на тему «почему нам лучше было бы никогда не…». В общем, я списала все на то, что Анталия, как и все женщины начиная с 30, комплексовала по поводу своего возраста и сама себя во всем ограничивала, словно наказывала за что-то… Это самобичевание и самоограничение свойственно многим зрелым женщинам, совершенно независимо от того, как они выглядят, сколько у них поклонников и каков их социальный статус. Можно прикидываться или, если угодно, играть свою роль роковой женщины, которой все нипочем и которой абсолютно наплевать, любят ее или нет… Но это будет в подавляющем большинстве случаев лишь игра, заканчивающаяся неожиданно для самой «актрисы», к примеру, внезапными слезами посреди ночи, когда просыпаешься, а позвонить или прижаться – не к кому. И не потому что страшна, как смерть, а потому, что сама всех отсеяла, побоявшись того, что еще чуть-чуть и отсеют ее… Такое «убойное» страхование сердечной ответственности… В общем, все вышесказанное – в основном мои домыслы. Анталия невразумительно отделывалась междометиями, брошенными и достигшими цели взглядами, жестикуляцией… я – догадывалась. И, как мне показалось тогда, догадывалась верно.
В общем, объяснения были высказаны, обсуждены и приняты сторонами. Я подошла к Анталии, тихонько погладила ее по волосам и спросила так, словно спрашивала ее каждый день: «пойдем спать?»
Недовольство мамы было уже неактуально. Оно оставалось неактуальным еще долгое время, все те разы, когда я была уверена до последнего, что пойду домой или что займусь машиной (старушка взяла моду откидывать по очереди деталь за деталью, и когда оных накапливалась критическая масса, я загружала их в багажник и ехала на сервис… если, конечно, машина могла передвигаться самостоятельно…). Анталия универсальным движением ресниц, рук, ничего не значащим для посторонних словом – чем угодно! – могла заставить меня изменить все планы. Это не было зависимостью или рабством. Это было желанием находиться рядом, обучаться, жить, лишь изредка напоминающим мне наркозависимость… Когда наши желания совпадали (а это было почти всегда!), я могла днями не бывать дома, отделываться только звонками… Конечно, это не проходило бесследно. Отношения с мамой делались временами похожими на холодную войну. Немногословность, ограниченная жесткими рамками «да», «нет» и «не знаю», иногда доводила меня почти до слез. но глупо было плакать, если где-то меня ждала женщина, с безумно-яркими фиолетовыми глазами, с очередной просьбой пересказать свои сны, с сильными пальцами, которые она односекундно переплетала с моими и влекла меня на очередную выставку, вернисаж, прогулку…
Меня не оставляло ощущение, что хотя я и считала, будто живу полной жизнью, обнимая малолеток, отстаивая свою свободу перед мамой и развлекаясь кадрежкой девиц на спор, это было ошибочным. Настоящая, полная жизнь началась только в тот день, когда Анталия увидела меня… Когда я осознала, что у нее маленькая горбинка на носу, шрамик над правой бровью (как у меня!!!) и привычка взлохмачивать то и дело свою прическу, наивно полагая, что этим она ее «укладывает»… Именно тогда я поняла, что пропала. Что нашлась. Пропала и нашлась одновременно. И Анталия стала во главе всего.
***
Сколько Анталия мне дала…! Не перечислить вот так, на одном дыхании, не вспомнить все сразу, не вычленить! Я теперь уже могла без запинки рассказать в общих чертах историю Малевича, которого разлучили с его полотнами навсегда… Могла поведать при случае, что Гюстав Климт прежде, чем «покрыть» своих моделей на холсте известными орнаментами, рисовал их абсолютно обнаженными… Я знала, когда и где можно заказать рамы, подрамники и масляные краски… Могла по запаху, не глядя, определить, чем написано полотно… Я знала, когда лучше говорить человеку о том, что у него нет способностей, и как хвалить гениев так, чтобы им хотелось работать дальше… В моей,не слишком большой, голове каким-то чудом умещалось невероятное количество информации, добрая часть которой была мне не нужна. Но раз уж так сложилось, что информация эта имела отношение к Анталии, я держала ее, особо впрочем не напрягаясь, в памяти. Мне было интересно все, что касалось этой женщины, ее работы, ее пробуждений и засыпаний, мне хотелось знать, что она любит на завтрак в будние и в выходные, какой цвет машины ее не раздражает, что она предпочитает – рыбу или мясо… Все это означало, что я находилась в стадии щенячьей влюбленности, которая свойственна или тем, кто познал привязанность к кому-то впервые, или маленьким восторженным девочкам. Я частенько была объектом этих эмоций, когда мне смотрели в рот, ловя каждое слово и жест, мне пытались подражать… Сначала это льстило, а потом начинало тяготить, своевременно не завершенное… Тяготило какой-то ответственностью, чувством того, что я оставляю во влюбленном в меня человеке частичку себя, тем самым пуская очередной корешок в почву жизни. Конечно, я человек образованный и в свое время читала Оскара Уйальда в достаточном количестве. С тех пор я уяснила, что научив человека чему-то, хотя бы подспудно, ты продлеваешь свою жизнь в нем и пусть ненамного - но все же! – ты становишься частично его хозяином, владельцем… Но если Бэзила Ховарда такое положение радовало и питало его тщеславие, то меня ответственность всякого рода – пугала и настораживала. Никогда не знаешь наверняка, чем потом тебе придется расплачиваться за то, что научила, направила или указала что-то, до этого момента неведомое…За то, что приручила к себе. Таким образом, сменив амплуа «учителя» на роль «слушателя», я недолго привыкала к этой роли. Мне понравилось, и я осталась в ней..
Анталия же всегда существовала в своем, наверное одной ей понятном до конца, мире. Ее интересовали совершенно необъяснимые вещи, касающиеся меня: что мне снилось, каких цветов было во сне больше, в какой палитре я представила бы себе музыку Spandau Ballet или слово «несовместимость», какие запахи я не люблю с утра, что я написала на прошедшие полтора дня, в течение которых мы не виделись, буду ли я сердиться на нее, если она попросит меня не приходить в течение следующей недели… Стоп. Это было уже позже…
На первых же порах все было уди-ви-тель-но… Мы не расставались, мы всегда держали друг друга в поле зрения. Всякий раз, когда она смотрела на меня, мне казалось, что Анталия будто пьет меня. Это не было похоже на вампиризм или какую-нибудь схожую пакость. Это было будто общение на каком-то ином уровне. Это было добровольное отдавание себя. Я с удовольствием отмечала – особенно в первые месяцы нашей близости – что поговорив со мной немного, повыспрашивав что-то необычное, в своем стиле, Анталия немедленно и прочно садилась за работу. Естественно, по устоявшейся среди художников традиции, она никогда не показывала свои творения до тех пор, пока не заканчивала их полностью. Надо заметить, что работала она быстро. За тот период, что обычно требуется для определения экспозиции, цветовой гаммы и всякого такого прочего, она умудрялась почти что закончить картину. Это не обязательно были реальные образы. Невероятные птицы, расположившиеся на необычных деревьях, синий цвет, на удивление гармонично сочетающийся с желтым, сказочные принцессы, перетекающие в волчат, разбойницы, перья на шляпках которых ехидно улыбались отчего-то зубастыми маленькими ротиками… Смесь Босха, Климта, Валеджо и кого-то еще (не видово, а настроенчески) кунсткамерой обрушивалась на меня с очередного полотна, пленяя и отпугивая надолго спокойный ночной сон. Но не успевала я изучить картину в деталях, определиться с тем, кто там смотрит на кого, кто от кого зависит и не померещились ли мне маленькие черные рожки среди волос золотой принцессы, как Анталия уже творила следующую, совершенно отличную от предыдущего… Рыже-желтое поле, матово-голубое небо. На переднем плане можно пересчитать зернышки в колосках… И где-то вдали, между зрителем и домами на горизонте, одинокая лошадь щиплет траву, а у ее копыт в пшенице (а это именно пшеница, помните, что я говорила про колоски?!) виднеются головки играющих детей. Вкрапления васильков и белый хвост, позабытый самолетом в небе, оставляют меня с ощущением душевного штиля, до слез пробирающей нежности и уюта. Но я не успеваю привыкнуть и к ним, Анталия продолжает творить, предварительно поинтересовавшись, сколько глаз должно быть у тарантула, сколько ночных сновидений у Тарантино и какова, на мой взгляд, цветовая гамма того, о чем мечтает Траволта… Примерно так…
Эта карусель творчества продолжалась и продолжалась. Я тихо удивлялась, насколько плодовитым может быть человек, который еще и работает, преподавая не всегда талантливым слушателям азы искусства. Я была в восторге, припадки которого сначала побуждали меня писать стиши, а потом просто пульсировали внутри… Так бывает в постели, когда ночь, проведенная с любимым и самым желанным человеком, уже идет на убыль, а вы еще не сомкнули глаз. И глазам этим все еще мало, и чувства по-прежнему через край, и руки не насытились до сих пор ощущениями гладкости кожи и волос, а тело уже предает потихоньку, пресытившись прежде остальных… И остается только вздрагивать от кончиков пальцев до макушки, реагируя на каждое прикосновение… Сжиматься внизу живота, испытывая еще острейшее наслаждение, уже с призвуками боли… Не находя в себе сил прекратить, дать отдых утомленному телу…
Но Анталия была однозначно талантлива и совершенно, кажется, неутомима. Более того, у ее творчества были постоянные поклонники и – простите за меркантильность – ценители. Раз придя к ней в гости, я столкнулась в прихожей с коротким толстеньким человечком, невнятно представившимся Иннокентием и на какое-то время задержавшим мою руку в своей по-лягушачьи холодной ладони.
- Так это Вы? – совершенно уж загадочно сказал он, разглядывая меня как одно из полотен Анталии. – Ну что же… Очень удачно, очень! Позвольте откланяться, - и он, действительно раскланявшись, будто все еще находился в прошлом веке, протопал за дверь.
- Кто это? – совершенно обалдев, спросила я у Анталии чуть позже.
- О, Иннокентий – мой очень старый… приятель. Лет пятнадцать, наверное, он занимается оценкой и продажей моих картин… В общем-то, это была его идея – что их можно хоть кому-то продать. Это прошлое. Поговорим о нем как-нибудь потом…А Иннокентий… Он знает обо мне все. Даже то, о чем я никому не рассказывала, - Анталия резко провела в воздухе рукой, словно подводя черту. Поняв, что разговор окончен. я все же решила попытаться еще раз:
- А он сказал, что это – я…. И что я – «очень хорошо». Что это значит? – робко начала я.
- Ничего это не значит, не морочь себе голову. Он такой же гений в своем деле, как я – иногда – в своем. А у гениев в голове – салат «Оливье» в лучшем случае. Ничего не понятно, - она непритворно поежилась. - Давай лучше о другом! Расскажи-ка мне…
…Иннокентия я больше не встречала…
…о прошлом Анталии мы никогда больше не говорили…
***
- Что бы ни случилось, Настин, ты должна мне пообещать, что не будешь плакать из-за меня и забывать, что ты у себя - одна. Никогда! Слышишь?
- Хорошо, Анталия, я не буду…
- Подожди! – она начинала сердиться и вырывала у меня свою руку, на пальцы которой я так любила надевать множественные кольца из коллекции Анталии. Она сама редко надевала одновременно больше двух, а я развлекалась, как могла. И вот, у меня отобрали любимую игрушку, меня развернули за плечи лицом к себе, сверкнули на меня глазами и потребовали быть серьезной:
- Ты никогда не слушаешь меня до конца, Насть! Это же очень важно!
…Конечно, я «никогда не слушала ее до конца»… Мы были вместе уже почти полгода, редко расставались больше, чем на пару дней, ни разу не поругались (споры не считаются. их у нас было в изобилии!), вели совместное хозяйство… Анталия периодически, словно под нос себе, говорила, что никто не давал ей столько нового, не открывал таких ощущений… И еще она говорила совсем уж странные вещи… Что-то о том, что никогда и ни с кем не жила так подолгу. Меня эта фраза не слишком смущала, потому что стоит напрягаться, если она звучит в ту пору, когда вы ругаетесь по пять раз на дню и бьете дорогие фужеры Богемского стекла только лишь потому, что у вас закончились аргументы. В любом случае, треснуть сковородой по голове – слишком прозаично, да и попахивает криминалом…. В такое время можно волноваться таким фразам. А я не волновалась. Меня даже гордость некая распирала: «Ни с кем не жила, а со мной ей хорошо. Может быть я для нее – Дом, как и она для меня…» - думала я иногда, нанизывая бесчисленные колечки на пальцы Анталии или перебирая ее не тронутые сединой волосы…
- Я тебя слушаю. – обиженно сказала я, с тоской проводив взглядом сухую ладонь. – Внимательно, - зачем-то добавила еще…
- Настин, ты знаешь, нам бы надо не привыкать так…. Друг к другу… - медленно, словно подбирая слова, проговорила Анталия. – Ты не такая как все. Я не хочу, чтобы тебе потом было больно… Той болью, которую нельзя излечить… лишь притушить можно… - продолжила она монотонно-медленно. От этой медленной членораздельности сказанного мне стало…
Сказать, что мне стало «страшно», значит обозвать алый цвет розоватым оттенком. В тот момент, когда Анталия произносила свои фразы, роняла их хрустальными бусинками на паркетный пол, железными гайками на железный же лист, стеклом на цемент… В этот самый момент я в полной мере осознала, что такое страх. Черная дыра этого чувства завладела мной всецело, да так быстро, что я не успела даже сообразить, откуда она взялась и как распространялась по мне. Метастазами. Быстрыми неизвестными науке частичками, поражающими каждое встречающееся на их пути нервное окончание, замораживающими, парализующими меня полностью – от слез до дыхания, от тысячи вопросов, столпившихся в легких, до жеста, бессознательного жеста «удержать».
- Ты слышишь меня, малыш?
Я молча смотрела на нее. Продолжала смотреть на нее, потому что зараза черной дыры продолжала жить в моем организме, плодясь, распространяясь везде. Я была не в силах даже моргнуть.
- Нась… Я не могу тебе рассказать всего. Я не хочу тебе рассказывать всего. Тебе будет неприятно… Тебе будет очень противно, и все закончится раньше, чем оно могло бы закончиться, не начни я этого разговора сейчас… Но… малыш… Я хочу спасти тебя от боли… Я хочу ее по возможности уменьшить… Ты не такая, как другие… необъяснимо иная… И я хочу, хочу, чтобы мы начали отвыкать друг от друга, - неожиданно жестко закончила она.
Я молча смотрела на нее.
- Видишь ли… - Анталия порывисто встала и начала расхаживать. – Видишь ли… Мне сложно об этом говорить, потому что это… Это моя болезнь… А я не хочу, чтобы ты заразилась или пала жертвой… Тьфу! В общем, Нась…
Я все еще молчала, но постепенно меня начинало отпускать. Воздух уже понемногу поступал в легкие, я вдохнула тихонько раз, другой… Смогла, наконец, моргнуть. Определенно, мне становилось легче.
- …В общем, - заканчивала свою мысль Анталия, - я просила бы тебя никогда не плакать из-за меня. Что бы ни было, и как бы все дальше не повернулось – не плачь и не бросай саму себя. Хорошо?
Организм уже немного пришел в себя, и я получила возможность двигаться. Кое-как кивнув, я встала и, будто делая первые в жизни шаги, нетвердой походкой направилась в сторону двери.
***
Все стало меняться какое-то время назад. Как давно это началось – сложно с уверенностью сказать, потому что в присутствии Ан
