Бодра, весела и наполнена счастьем переливающимся и искристым, счастьем жить-быть. Впервые не ощущаю ни страха, ни оторопи, ни сомнений в начале своего нового личного годового пути, это неожиданное, но очень приятное чувство. Хочется надеяться, что это, все же, не ёлочная эйфория, не невыметенное из головы декабрьское маскарадное конфетти Цили, а действительно, наконец-то, осуществившейся переход моего количества в качество, и возможно первые всходы мудрости – принятия мира и себя в этом мире согласием.

Сняв платье Цили Кауфман, стремительно возвращаюсь к будням Цинички. Первая пробежка в новом году далась на удивление легко, не смотря на мороз под двадцать. Потому, что солнце, потому, что день прибывает, потому, что для бега не бывает плохой погоды, а бывает только неправильная одежда и лень.

Пока пекла на завтрак последний пирожок года, пошел белый и пушистый снег. Потом была привычная предпраздничная суета и беготня, готовка и все такое. А потом я расплакалась, потому, что смеркается, а ёлка еще не горит, и от себя чего-то грустно, но потом за мной заехали девочки, и вот сейчас мы тут потихоньку накрываем стол и уютно проводим премедикацию нового года. 

И я надеюсь, вы меня простите, что пять декабрьских стихов я прочту не сегодня, а немного позже, очень не хочется делать это на бегу. Зато на бегу у меня неплохо получается всякая чепуха, как этот пирожок последнего нового дня старого года.

А вы проводите премедикацию Нового года?
 

В фейерверке последних годовых дней, улетающих за горизонт разноцветными конфетти, очень много суеты и так мало тишины для проникновенного тихого слова, того слова, которое следовало бы мне здесь сказать о Серёже. О его целостности и подлинной честности в отношениях с миром, о музыке слога не губами, помыкающими словами, а горящим сердцем и добрым взглядом, щедрой душой, в которой каждому найдется теплое место, об его алхимии Эзопова языка, в котором и горькая нежность, и полыхающая страсть, и хлеб наш насущный. Судьба его наградила очень редким даром – даром светотени, о котором Осип Мандельштам пронзительно написал: «Как светотени мученик Рембрандт». О таких как Эзоп стоит говорить не в громкой суете, а в пронзительной тишине, дабы каждый услышал. 

Читая ее, мне хочется счастливо жмуриться и улыбаться. Как улыбаешься первой зелени, проклюнувшейся после долгой зимы в проталинах снега, веселой капели, высокому ясному небу, свежему ветру, майскому ливню, изумруду шелковой травы, пению утренних птиц в открытое окно, первым летним ягодам и спелой, соком текущей по рукам, вишне, августовским бархатно-теплым звездным ночам, краснобоким яблокам, гнущим ветки к земле, желтому октябрьскому свету, пушистому снегу; как улыбаешься, ходя завороженной, по ярмарке мастеров или в мастерской художника, в путешествиях, в дороге, что задорной лентой стелется тебе под ноги, умелым рукам и живому взгляду; как улыбаешься, когда, наконец-то, мертвую декабрьскую темень разрезает первый луч нарождающегося Солнца, и жизнь, сделав первый вздох, теплеет.

Вот, наконец-то, дождалась -- от тебя приходят письма! Например, 365 дней по три назад плюс еще чуть-чуть меньше, чем полгода, ты вчера пишешь: "у меня смех изменился. наверное это что-то значит, но я не знаю что". Я тебе тут же три с хвостиком года назад позавчера письмом про себя отвечаю: "Странная эта штука интернет. Вроде ты есть, а вроде тебя и нет -- туман, мираж, марево, фата-моргана... фея, живущая на самом дне..." Для наглядности прилагаю картиночку феи A-moll, ты подхватываешь рифмой минорную тональность с тоникой ля.

...la minore, ля-минор, ля-ля-ля...

Макошечка (Макошь), Матрешечка (...), Черубина ты моя де Габриак (Cherubina Gabriak), где-де в каких далях, в каких странствиях, в каких походах и на каких луноходах мы посеяли, растеряли с тобой ключи альтерации? Где деформировались, прокрастинировались, где изломали реальность напополам, а потом ее делили: этой сестре дам, этой дам, а этой -- не дам! Она дрова не колола, воду не носила, суп дней не варила.

Вот, наконец-то, дождалась -- от тебя, Ира, приходят письма. Прилетают вразнобой, но резвенько, то от Макошки, то от Матрешки, то от Черубины моей де Габриак. И неважно, что они из прошлого, запорошенного и заполошенного, главное -- летят. Летят дивными перелетными птицами высоко-высоко, куда ни воробью не допрыгнуть, ни соколу не долететь. Но ничего, я тут тихонечко полежу на самом чернильном дне, а они тенью, туманом, миражом, фатой-морганой прилетят и будут меня, как и прежде, счастливить. 

целый день вымывала квартиру до девственной чистоты. вечером, угомонившись, вспомнила, что ничего еще кроме черного-пречерного кофе не ела. положила в белую-пребелую тарелочку белого творога, долго на него глядела, и так стало скучно, так грустно, что подала руку с ложкой не творогу, а красной икре. теперь сижу сытой и румяной, думаю думу философическую: зачем девки ходят замуж?

Она -- волна колющая, рубящая, режущая, нежно-бесстрастная и нежно-холодная, волна тихая, теплая, к берегу льнущаяся. Она -- высокая вода, бездной земной рожденная, в бескрайнее небо влюбленная. Она -- чуждая, близкая, дальняя, перетекающая, замерзающая, испаряющаяся, бьющая по темечку  покапельно, дробя его не силой, а частотой падения, и тут же враз с ног сметающая, увлекая за собой. Она -- Оля,  Суанта, чуждо-прекрасная, близкая, дальняя, тайной ловца снов манящая.

Немного перефразируя фразу, скажу: бесконечно долго можно смотреть на три вещи -- как горит огонь, как течет вода и, как сотворяет себя человек. А, если этот огонь, вода и человек -- Рифмо_плетка, и имя ей Ирина, то твой собственный мир навсегда выходит за границы Млечного Пути, расширяясь до пределов Вселенной, а небесное молоко, пролитое Герой в мифологическом случае с сыном Зевса Гераклом, превращается в женскую симфонию вечности.

Зимнее Солнцестояние, когда ночь крокодилом съела день, мне велит писать про Женщину. Долго не могла понять, почему бабы так часто не любят свою сестру. Казалось бы, возлюби и воспевай, как это делают мужики: брат за брата кровь кровью прольет, в обиду не даст, по мордасам врагу даст, сочной юшкой из-под носа умоет, долг чести гендера отстоит. Но, оказалось, что сестры -- не братья, у них кривая  эстрогена, погоняющая прогестероном, не одному тестостерону каждый лунный месяц фак-фас даст, а потом еще и провальным окситоцином по жопе не приголубит.

То ли у меня с гормональным фоном совсем плохо, то ли совсем хорошо, но Лелена для меня образчик женственной Женщины, той женщины, у которой инь без червоточины янь. Полагаю, если я только очень буду стараться в этой жизни, то, возможно, в следующей мне повезет: мне выдадут правильную инь-глину, из которой я слеплю черного кота, мужа-Господина, туфельки для танго и обязательным равновесием счастья цыганский табор злословниц. Потому, что без злословниц глина хорошо не лепится. Это, типа, такой урок-испытание в изостудии жизни. Если что не так, то ты уж поправь меня,  Lelena_Yer, я, случается, ошибаюсь в определениях. Но, вот -- наша глина, что захотим, то и слепим в этих трудовых буднях Лиру.

...и сошел с ума окончательно. Пляшет ряженым мартом, поет, свистит и гогочет, поливает Город солнечной нежностью, посыпает грибными дождями, лохматит кроны деревьев и неприкрыто пахнет бунтом зеленой свежести. Праздничные ёлки в мишуре и огнях с ужасом глядят на безумца и только качают головой, да что-то тихо бормочут. 

В канун своего нового личного года устроила обратный отсчет, впадаю в детство. Утром ходила с дружочками в парк кататься на лошадках и каруселях, после -- с задорной девичьей компанией в гости, где ознакомилась с творчеством юного художника Нади Б., семи лет, а вечером спектаклем "Наше Рождество" закрыла свой театральный сезон этого безумного пятнадцатого года. 

... тут бы замереть чучелком, а я, зачем-то, принарядилась, прибралась. Прибралась в правдивую и прямолинейную дуру -- красную-распрекрасную новой юбкой цвета кровавик. Художник, зачем-то, напихал в ее подъюбник органзы, и я теперь взлетаю-летаю-лечу под песни сына, увидевшего первым эту страшную красоту: "Мама мия, с нами диарея, с нами диарея. Мама, спасись!" (это была цитата; сильно простите, что из песни слов не выбросишь)

Младшенький убежал, но пришел старшенький, прямо с порога спросил: "Чем это у тебя так божественно пахнет? Неужели, сегодня на ужин моя любимая печенка?"

Короче, девки, рассказываю маленький секрет: берете печень, режете порционно, вымачиваете ее в молоке, а потом перед тем, как выложить ее на сковородку жарить, макаете в кукурузный крахмал. Первое время жарим ее на большом огне в  раскаленном растительном масле (обжариваем с двух сторон), а второе -- наливаем немного кипяченой воды, прикрываем крышкой, убавляем огонь и тушим минут после этого  10-15, короче, до готовности. Подаем с гарниром, обильно поливая юшечкой.

Сегодня последний рабочий день в этом году, так радостно -- пятницей. По такому случаю надену что-нибудь музыкальное: полосатый верх, например, и темно-синие брюки в облипочку, на голову нацеплю берет с помпончиком -- пусть, типа, знают, что я ого-го и остро чувствую, что жизнь в жилах не задохнулась, не загустела еще кровь в кисель, движется.

Тут многие кинулись подводить итоги уходящего года. Я, пожалуй, не сильно это дело люблю, но тут попалась одна выразительная картиночка, удержаться нету сил, чтобы не поделиться символическим. Если что, то я снизу, моя работа, однозначно, сверху. Но вы тоже не стесняйтесь, кричите! Будет возможность, желание и вдохновение -- тогда пишите. Обо всем и, в первую очередь, о себе в эту трудную последнюю пятничку уходящего года. Если станет сильно худо, то шлите картиночками себя и окружающий мир, здесь их исключительно обласкают и приголубят, карму подправят, взгляд выравняют, пряником накормят, жениха сосватают и пр. хорошее и обнадеживающее в жизнь выдадут, а плохое тут же отнимут, уж поверьте мне на слово. В общем, как говорят наши: бабушкой клянусь!

Это была я -- Циля-Циничка и мой, заряженный добром взаимопроникновения, пятничный пост.
 

Если следовать календарю, то 19 декабря -- мужской день, Николая Зимнего день. Но сколько бы мужская ниточка не вилась, она волшебством обязательно выведет в женщине, потому, что свято место пусто не бывает, потому, что вначале было Аз, потом Буки, а когда они вместе крепко соединяются, заплетаясь в тугой узел, получается Веди, такой себе тяни-толкай. Аз думает, что она ведет, устраивая, Буки на это ее устроительство много думает, пугаясь, а Веди, на то себе и Веди, чтобы вести, привести, довести каждый раз до логического конца. У каждого конца свое Веди, свое счастье-несчастье. Белые всегда ходят первыми, но не всегда выигрывают, черные -- ходят вторыми, но это не защита и не наступление, это просто привычное шашкис-танго на квадратном черно-белом  поле дней, где эту руку сюда, эту -- сюда, ногу вот так, вот эту голову так... "Смотри на меня, двигайся в такт" -- поют друг другу то Аз, то Буки -- "А хрена нам танцевать, когда щас модно жопой вилять? " -- перепевают дуэтом они друг друга. Но, зная чистоту глубины устремлений Устроительница, я искренне и неотступно верю, что очень-очень скоро ее нежные верхи и глубокие басы ее Буки на счет "раз-два-три"  наполнят не только мою белую холодную ночь жарко-красным зычным словом, но и накроют их самих цунами неиссякаемого счастья.

Пытаясь не выпасть из обоймы социума, я шагаю. Пусть и хромоного, но след в след тренду: выложив фото в Инстаграм, не забудь напомнить об этом в Лиру. Сейчас покажу, как бы выглядел мой предыдущий пост в картиночках.

Утро.

Вечер.

Ярило, наконец-то, после продолжительной изматывающей хвори пошел на поправку. Все еще слаб, но напорист. Вопреки злословцам, видящим в нем старичка, чувствует себя деточкой. Сегодня бодренько вскочив, резвенько полез по лесенке на небушко играть. Налил океан асептической сини, небесных облачков-собачек причесал, котиков погладил, овец вычесал, бегемотов и слонов пересчитал, а вот злых серых крокодилов отправил на перевоспитание; ободрившись делом, хохоча зазвенел по улицам и переулочкам сверкающей дробью, склоны подзеленил, фарватер Борисфена подсветил глубинной надеждой, и перед тем, как опять в постель прилечь сказки в ночь мне читать, мифами и легендами во снах со мной говорить, расплескал будоражного, пьянящего в воздухе. 

Сегодня впервые за долгие бри-дни возвращалась домой  и не шатко-валко, и не стремительно походочкой "попробуй-ка, догони!", буквально летела между землей и небом легкокрыло и певуче. В ногах дикое необузданное счастье, в глазах отблеск первой звезды, на губах помада красная-распрекрасная Светочкина, а на шее -- шарфик цвета майской травы, а по нему маки, алой кровью любви к жизни проросли маки, маки...

На подступах к метро уже вовсю витает новогодний дух. Забористо пахнет сушеными грибами, хвоей, мандаринами, шелестит и блещет отблесками горящих глаз мишура, пионеры смело, безудержно мартовскими котами целуются, бабы в вязках сушеных грибов, как в бусах, расталкивая пионеров, кричат стройным хором: "Дамочка, визьмить грыбив!". В переходе, на лесенке вниз, стоит потрепанного вида гражданин-похмельный, в руках держит сноп роз -- сноп розовых надежд на любовь. И я твердо верю зная, что в эти дни прибывающего доброго света, Ярило и его не обидит, нальет, не расплескав, утолит жажду жгучую, по топорчащему загривку тепло погладит...

Все в курсе расхожего утверждения, что профессия накладывает отпечаток на человека. Я как-то рассказывала эту историю, теперь уже давних времен, но повторюсь. Когда на четвертом курсе наша группа пришла на кафедру психиатрии, то оказалось, что мы попали к доценту Селюкову. В общем, попали так попали! Сарафанное радио, особенно среди студенчества, работает отменно, а образ Селюкова за многие годы преподавания оброс не только песнями-сказаниями, но легендами и мифами, ну чисто скала Кашел, одиноко стоящая посреди Золотой Долины.

Старинные предания гласят, что когда Святой Патрик в тех местах вступил в сражение с дьяволом, тот от лютой злости откусил кусок горы, но подавился, и тут же выплюнул его на равнину; так и появилась в Ирландии мистическая скала Кашел.

Делать нечего, побрели мы невеселой толпой на заклание по темным коридорам старинной Кирилловской богадельни (в народе – Павловки), помнящей еще начало 19-го века, страшно побрели, но кабинет преподавателя пришлось найти. Вошли. В небольшой комнате сумрачно, дымно, журчит мини-фонтан, а в обессиленном луче сентябрьского дня, что еле-еле пробился сквозь окно в метровой толще стен, сидит в кресле мужчина в бороде стриженной, халате белом, возраста неопределенного с глазами проникновенными и говорит нам певуче голосом человеческим: "Говорят, профессия накладывает отпечаток на человека. Так вот, знайте -- это неправда!" А после стал загадки каждому загадывать и в блокнотик про нас пометки делать. Меня, например, указав на настенные часы, спросил: "Часы идут или стоят?" -- "Часы висят!" После этого он еще долго ко мне с большим подозрением присматривался. 

Это была длинная, но присказка, а теперь сам сказ. Благодаря господину Селюкову я поняла одну истину: не профессия накладывает отпечаток на человека, а человек на профессию. Вот и Любочка тому несомненное доказательство. Она -- журналист. Я, конечно, еще тот реалист и прагматик, но, читая ее, иногда возьму, да и унесусь в мечты: вот бы в журналистике, ну, хоть половина таких Любочек, как бы хорошо изменился наш окружающий мир! 

Она цельная, монолитная, но не каменная, тонкая и чувствующая, глубокая, полноводная, ироничная, не скрою -- порой демоничная, зато все, что касается ее близких и родных, особенно племянниц, тут Изнакурнож превращается в тетушку Аксал. 

Наряжала ёлку на работе. Ни один не прошел мимо молча. Что это, ёлка? -- Да, ёлка... -- А что такая? -- Я так вижу!

...а почему так мало игрушек?.. а почему не разноцветные?.. зелененькие еще повесь и фиолетовые! ...а давай еще дождиком украсим!.. держаться-то она у тебя будет?.. это что, минимализм?

Короче, вы поняли про художника. Но я -- художник, закаленный в этом террариуме друзей.

У нее легкокрылые но-ооги (две!), шляпы тоже две (две в день!), гора-гора туфель, черный кот Оскар, выгуливающий ее на шнурке, дочь Ломоносов, любовь к путешествиям, смешливый нрав, Шевалье, музыка, красное платье, довязывающийся шарфик в аэропорту, из-за угла "Бу!", то густо то пусто, последнее время больше пусто, но гуща солянки концентрированная, рафинированная, приправленная перчиком дней.

Дневник Wikatoria ведется с 2012 года, но про то, что Вика в Лиру давно, я говорить не буду, так как каждая женщина имеет полное и непобедимое право не только на новенькую пару чудных туфелек, но и маленький каприз, а лучше -- два.

...в этом году получились веселенькие.

В Исландии существует поверье: если ты не обзавелся к Йолю - празднику Зимнего солнцестояния новой шерстяной одеждой, то придет жуткий Йольский Кот и съест тебя.

"Он огромен и мал, пушист и гладок, у него длинный хвост, острые когти и большущие зубы. Он может появиться неожиданно, а через секунду оказаться за сто километров, он не боится огня, а воду замораживает, дуя на нее сквозь усы. Его нельзя убить, а отогнать очень сложно. Страшнее всего увидеть его улыбку с той стороны очага. Тот, кому не повезло, умрет, сгорит в течении года. Отсюда растут усы Чеширского кота."

А теперь для вас споет Бьорк.

У одной моей сотрудницы традиция: ежегодно на Николая она несет яйца дарит нам киндер-яйца, типа предсказание на следующий год.

 Сегодня мне попалось непонятное. Помогите разобраться: на что мироздание мне этим намекает?

... но сегодня я – это я. Во-первых, дрыхла до изнеможения. Изнеможение случилось ровно в 10.57. Если с помощью простых арифметических действий произвести расчет, то в итоге получится около 8 кг сна. А больше я нынче и не унесу, привычно 5-6, а вот по молодости, помню, доходило и до 13, а то и 15 (о, если бы молодость знала!). Во-вторых, наконец-то, приснился сказочный сон, где мы, как должно, пребывали всей семьей вместе: старшенький, младшенький, я и новая собака. То, что она была маленьким беленьким пудельком в шкуре овечки – это, как я предполагаю, банальное искажение реальности одноглазым Одином; он единственный еще не знает, что я предпочитаю беленьких собак на руках не носить, пудельков на себя не надевать. В-третьих, я снова бегаю в красных кроссовках (зиму, ура-ура-ура,  отменили).  В-четвертых, ухватила огромную утку на НГ. Очень долго по-доброму, любовно на нее глядела, ласкала взором, но, перед тем, как отправить ее в морозильную камеру для сохранения сбережения (чтоб потом, конечно,  ее съесть обычно), таки, поняла (а, может даже, и прозрела!), что значит этот сложноподчиненный статус некоторых трепетных барышень, вывешенный флагом на социальном окне, открытом на проветривание: «Я такая нежная, такая неприспособленная!".  

Но, главное, на самом деле (мы же помним, что запоминается последняя фраза), не  это раз-два-три-четыре, а – пять! Несомненным пять для меня явлется то, что старшенький с младшеньким понятливо сдрыснули из дома на полдня, дабы не зреть, как я пряники имбирные пеку, а потом их крашу.

Ей имя Марина, она, как "бренная пена морская", своевольна и норовлива, спросит – ответит, накатит – отхлынет, обрызгает, укутает и убаюкает, напоет про невиданные дали, далекие страны, дивное детство – курносое, щекастое, сладкое, ей революция – мать, а время, события, люди – отцом, у нее, если фото, то на голове, если будни, то дробить, если праздник, то в полный рост, если говорить о себе, то водой: «Я - ...бла-бла-бла...».

Да здравствует tetka 1917! «Да здравствует пена – веселая пена – высокая пена морская!»

...мелькают дни, стирая грани, вот и еще один год катится в зенит, догорает. Засыпаешь и просыпаешься в темноте, будто в царстве одноглазого внука Бури Одина. Черное нынче время, самое черное, слепое. Это время страшно-глубоких ночей, когда засыпаешь и просыпаешься в мутной маете под истошный лай свирепых псов повелителя валькирий, время запорошенных прошлогодним снегом снов, где в вечной мерзлоте мчится его восьминогий конь в толпе безумных призраков-всадников, учит нас смирению и терпению.

Спрашивала сегодня у черного-пречерного кофе «Доколе?», сказал, что совсем немного осталось, скоро-скоро Солнце прибудет и жизнь распрямится.

...и главное -- взаимно-приятно. 

Кекс, не смотря на вчерашнюю мою суетность, получился отменным (я, если что, очень строга к своим кулинарным экзерсисам), таким, как я его нафантазировала: важным, прилично-строгим, но не чопорным, собранным и торжественно-опрятным, с армейской выправкой консистенции теста и звездами добавок, чисто генеральский получился кекс. В очередной раз убеждаюсь, что тесто -- это живой организм; выпечка, как дитя, что вложите, то и вырастет, пинать на гены непутевой бабки со стороны супруга, конечно, можно, можно пинать, когда тебе, как неважному танцору, всегда что-то мешает белым шумом -- то неровный паркет, то тесное трико. Но я, как три года назад буквально поняла, пройдя через дикий, чуть ли не на грани звериного, катарсис, так теперь по жизни и иду со звонкой песней пионера: "Твой окружающий мир -- это ты".

Конечно, разно бывает, но в этот раз все получилось хо-ро-шо. Дядя Миша с тетушкой Полей ободрились, приосанились, даже старичок черный-пречерный кот Барсик, которому вот-вот стукнет 19 лет, вышел меня на порог встречать. Признал -- сказал Миша, и заулыбался душой. 

Вчера уже поздним вечером вспомнила, что в субботу Николая, поэтому, пекла в ночь, утром на коленках заворачивала, но зато сезон праздничной зимней выпечки можно считать полуторжественно открытым. Первым пошел кекс с изюмом пьяным, цедрой румяной, имбирем, кардамоном и гвоздикой. Поехала делать своим Полине и Мише неожиданность, потому, что праздник должен быть по-домашнему вкусным.

Если бы мужчинам лиру предоставили выбор ног для их женщины, они бы, не задумываясь, выбрали исключительно такие ноги, как у Оксанки, потому что таким ногам не страшны ни зной, ни мороз, ни красные каблуки. А, если серьезно, то кроме красивых ног у OkSun_a еще умная голова, жаркое сердце и певучая поэтическая душа. 

"Это ужасно!" -- воскликнул утром младшенький, увидав мою новую брошь. Что в переводе на мой стиль городской с сумасшедшинкой может значить только одно: Она прекрасна! 

...ходила с дружочком Сафрошечкой, как  Шерочка с Машерочкой, на открытые "Рождественского Арсенала" разгонять декабрьскую самую черную темень. Улицы все еще болезненно-простуженные, квелые и тоскные в ожидании снега, но градус праздничного брожения уже в крови, так что теперь уже ничего не страшно, даже Йоль, что с календаря кулаком грозит, потому, что у меня теперь есть новая волшебная чашечка для утреннего кофе, оберег-лисичка брошечкой и много-премного чудес в ладошках. 

И вам котолечебного чуток принесла для подогрева настроения.

Она очевидная и невероятная, незабываемая, неисчерпаемая, неугасаемая, потрясающая, удивляющая и восхищающая, испепеляющая, обескураживающая, отрезвляющая и опохмеляющая, усыпляющая и ободряющая, азартная и арт-ная, умом необъятная, колющая, но не ноющая, взрывная и резвая, курящая, лису носящая... короче, настоящий праздношатающийся наблюдатель. Зовут Лео, леопольд шмютцлер.

Вот вам от нее "Мануал по созданию новогоднего настроения" http://www.liveinternet.ru/users/2311821/post305519098/

Периодически я захожу в свою ленту читателей, так сказать, проверяю средне-статистические показатели пульса по отделению. И что я сегодня обнаружила? Да все то же -- узоры вязания и вышивки, рецепты от натоптышей и диеты для похудения (минус пять килограммов за неделю, ничего не делая и продолжая жрать). Девки, вы че! Ладно у меня календарь декабрьский сбился -- мне можно, ведь мне, как и курантам, за пять минут до позднего ужина сто лет, но вы же молоденькие и резвенькие, вы же помните, что Новый год уже на пороге. Ведь помните, да? Тогда срочно все пошли с Лучом солнца целоваться, как завещал великий поляк Вильгельм Котарбинский, тем более, что вот буквально четыре  дня назад ему исполнилось бы 167 лет. А он в этом кошмаре жизни, как никто из нас, зело понимал.

Давным-давно, когда лето казалось вечным, деревья были большими, интернет маленьким, смех звонким, а миром правила любовь, она в составе первой экспедиции высадилась на планете Лиру. Но со временем вслед за летом здесь наступила осень, и зеленый коллективный задор как-то потускнел, смех поржавел, а истина покрылись патиной – увы, ничего не вечно под Луной. Многим первопроходцам на планете стало серо, тускло, снуло, а королевство показалось маловатым для распирающей их по всем швам любви к возвышающему обману, и они, поднявшись на перо, перелетными птицами разлетелись на все четыре стороны интернет-галактики, которая к тому моменту стремительно расширилась. А Фалька осталась, потому, что «Я – это я», как однажды Юля написала о себе. Эти тринадцать с хвостиком лет она зря время не теряла – построила дом, посадила дерево и родила чудесного сына.

Юля умеет делать то, что как бы я не пыталась, не старалась, у меня не выходит – вести настоящий дневник путешественника по жизни, при этом в своих записях она не опускается до низких истин, но и не возвышается обманом, не заигрывает с читателем, жонглируя горячими жареными каштанами или пуская золотую пыль в глаза. Еще в 2007 году она написала: «... все-таки стоило заводить этот дневник и пять лет изо дня в день писать сюда всякую повседневную ерунду, интересную преимущественно только мне самой». И я очень ей благодарна за эту «ерунду», потому, что в нашем мире блоговедения настоящий живой человеческий дневник – редкая ценность.

... некоторые, которые не дружат с моими кулинарными экзерсисами (не будем показывать пальцем), говорят, что утром сегодня, которое уже было вчера, в нашем тридесятом царстве, тридевятом государстве на реке Борисфен шел снег. Шел белым большим и лохматым, как собака породы самоед, и даже слышно было, как на декабрьском простуженном асфальте стучат его ломкие шажки. 

Больше мне поведать вам про сегодняшнюю базарную субботочку нечего, т.к. лично я все проспала, а мужчина, который мне люб, на разнообразие красок и форм пищевой цепочки смотрит исключительно с точки зрения потребителя и вкусителя.

Праведным трудом и в полете фантазии наворочала бадью тушеного картофеля с фасолью, говядиной, перцем, помидорами и разнотравьем. Младшенький оценил, запросив добавки, а старшенький кисло кривится, говорит, что картофель с фасолью - моветон. Но я уже на его провокации не ведусь, двадцать лет, сколько можно! Для укрепления положения хозяйки на этой кухне семейки Адамсов напекла в ночь кекса с изюмом черным-пречерным, курагой оранжевой-приоранжевой и с большими осколками орехов, поверху запорошила снегом белым-пребелым из сахарной пудры. Пусть теперь только пикнет этот кулинарный тиран, что из меня плохой художник!

Но себе, таки, поклялась, что завтра к плите, кроме как кофе сварить, не подойду.

Если бы тебя здесь не было, мне пришлось бы тебя придумать, потому, что ты мое вчера, мое сегодня, моя далекая и такая близкая звезда, ты -- звонкая песня о настоящей королеве, ее прЫнце Сереже и верноподданном Рыжике, ты, как ветер, что приносит фиалки и розы. Давно хотела признаться тебе, Света, но не решалась, а вот в этом декабре я неожиданно смела, поэтому скажу: Ватруша, ты для меня образчик настоящей женщины-феи, которая из ничего может сделать три вещи -- шляпку, салат и отличное настроение от бедра.

Слова, слова, слова... -- скажешь ты. -- Да, слова, -- отвечу я. -- Но знай, я обязательно когда-нибудь в Минск доеду, и мы с тобой не раз еще споем. Конечно, после бани.

Когда на душе, как и на улице, -- сыро, туманно и тоскно, я иду в театр. Потому, что тетр, как сегодня точно выразился герой спектакля "Корабль не придет" Нис-Момме Штокманна: "Это воплощение страха перед повседневностью. Той самой повседневностью, где, собственно, и происходит все, что больше всего нас касается, что по-настоящему нас трогает и обжигает так же сильно, как сама правда». 

Здесь много тех, с кем можно просто жить, пить утром кофе, говорить и спорить, но таких как она, с кем можно помолчать, кто понимает с полуслова, с полувзгляда очень мало. Я хожу к Инне тихо, читаю молча, радуясь, грустя, переживая и сопереживая, ободряясь и вдохновляясь этим Добрым Ангелом, спустившимся с небес. Для каждого из нас на Земле предначерчен свой путь, найти свой путь, не свернуть, как бы не было тяжело, пройти его достойно -- не это ли есть главное предназначение человека?

y9niko нашла свой путь -- путь больничного клоуна. И я с замиранием сердца наблюдаю, как она идет по нему, держа голову прямо, носки ставя врозь и помня, кто она такая.

я проживу свою жизнь
не напрасно,
если успею подставить ладони
хотя бы одному
падающему сердцу ...

Времена смутные, погоды продувные, темень лезет изо всех щелей и норовит влезть под кожу, держу оборону, как научил философ Хома Брут - черчу вокруг себя круг. Правда как умею, по-девичьи: красной помадой, имбирным чаем и музыкой. Но до рассветных петухов еще далеко. Ох, то ли еще будет! 

Сегодня вечером в меню была любимая рыба - джаз, а вот соус подавали оригинальный - на балалайке "Каприз № 24" Паганини и "Солнечный дождь" в исполнении автора Кинчева Дениса. Чудный, чудный мальчик! 

Не устаю любоваться кружевами кенассы Городецкого и наслаждаться ее волшебной акустикой.

А в понедельник ко мне приедет Мишка Легран, привезет в подкреплении зонтики...

Зайчики, конечно, не котики, но тоже душу ласкают. Перечитываю нынче "Исторические портреты" Алданова, уж очень здорово они контровым светом подсвечивают сегодняшнее тусклое монохромное привычных пшико-бликовых.

"Царствовавший тогда в Англии Георг III был тяжело болен: он периодически сходил с ума. Короля тогда заменял на правах регента принц Уэльский -- его старший сын, будущий Георг IV, прозванный "первым джентльменом Европы". Король и принц Уэльский ненавидели друг друга. Всякий раз, когда у Георга III случался новый приступ безумия, не было в Англии человека счастливее, чем первый джентльмен Европы. Впрочем, еще счастливее бывали тогда его кредиторы. Принц Уэльский был в долгу как в шелку. Он с ранних лет ухитрялся жить так, что огромного его содержания и доходов оказывалось совершенно недостаточно. Жил он, действительно, комфортабельно: у него было пятьсот лошадей и две тысячи костюмов. Костюмы составляли главную радость жизни Георга IV. Они же стали причиной главного его горя. По словам одного из биографов короля, первый джентльмен Европы заплакал только раз в жизни: в тот день, когда покрой его костюма признал не вполне удачным Бруммель, знаменитый законодатель моды, приказывавший натирать свои сапоги для блеска шампанским и пользовавшийся ежедневно услугами трех парикмахеров: один был специалистом по вискам, другой по лбу и третий по затылку."

Декаданс, небесный бархат синих чернил, ночь лимоном и лавром пахнет, где-то вдалеке шумит море, а в городском саду расцвела черная лилия...  

Люди как цветы: есть цветы полевые, есть садовые, а есть она – черная лилия, то ли девочка, то ли виденье. Порой мне кажется, что она совсем не та за кого себя выдает. Я тут имею в виду не созданный образ или разыгрываемый перформанс, нет, я о том, что она здешняя – это миф, большая мистификация века. И, черт побери, я даже где-то подсознательно жду, что однажды открыв ее дневник, наконец-то, прочту заметку в стиле "я давно хотела признаться вам", где она расскажет о том, что ее на самом деле зовут... впрочем, это уже неважно, т.к. свидетелей рождения страшного 20-го века кроме нее больше никого в живых не осталось... а то, что она так хорошо и свежо не по вековым годам выглядит, так это, знаете, маленький женский секрет, девичья тайна, эликсир серебряного века «Starting again»... улыбнется своей волшебной загадочной улыбкой и растает.

...

На самом деле Лена Starting_again очень живая и настоящая, и читать ее, и смотреть на нее одно удовольствие. 

Уже который день хочу написать о ней. Я очень хочу и жажду, но есть одно обременение -- проект изначально заявлен, пусть и не громко, но во всеуслышание под девизом рифмы, а я тверда в обещаниях. И все это время я жарко перебираю по памяти стихи, примеряя к образу, который сложился у меня о ней за эти долгие и плодотворные общением виртуальные годы. Многие стихи категорически не подходят, а те, что на первый взгляд подходят, при примерке оказываются инородными, топорщатся подолом или жмут в плечах, или по всем швам выпирают кривыми и косыми нитками. Если взяв чужое красивое платье, его еще можно посадить по фигуре (где-то перекроить, где-то подрезать, где-то ушить и пришить), то со стихами, даже самыми-самыми, тут сплошная беда. 

Но сегодня у меня случилось прозрение, и я нашла выход из тупика еврейского портного. Если взять по отрезу, если взять то тут то там капельку, если взять да и сшить из этого брюки, юбку и корсет, то возможно и сойдется в одно единое тот, созданный моим воображением, образ.

Брюки силуэта Буковски

Юбка-Бетаки

И корсет имени Федерико Гарсиа Лорки

Это календарь сбился, а не я, поэтому, продолжу ровной линией. Сегодня будет про Витю. Кто не знает Витю? Витю знают все! 

У него острый глаз, ироничный слог и легкие ноги. А еще красавица Таня, он про нее пишет в отдельную рубрику "Про Витю и Таню".  Я считаю, что такое название весьма оправдано, потому что, если бы не было Вити, мы ничего б не узнали про Таню, так что Витя, как не крути, всему в дневнике В А Ш голова. А голова у него не простая, а энциклопедически-ботаническая.  

У нас на улице сегодня не декабрь, а март -- резвый плюс, прозрачный воздух, улыбающееся солнце, счастливые люди с собаками фланируют, правда, пахнет как-то странно осенней полинявшей кошкой, но бегать одно удовольствие. Видела странное: мужчину-бегуна в желтых лосинах, поверх синие шорты-юбка, на голове кепка и рыжая борода. Хотя, теперь сомневаюсь, был это человек или декабрь переодетый. 

Но я тоже сейчас переоденусь в приличную дамочку и двину на машине времени на сто лет назад к графине Уваровой. Вернусь -- расскажу, возможно, и покажу графские декорации. Так что не отключайтесь!