Если мне хочется зажечь глаз красками, я иду к Норе. И успокоится, когда хочется красотой, я иду к Норе. С ней можно вести и светские беседы, и запросто поговорить о чем-то задушевном, при этом она тонко чувствует грань, за которой начинается в интернетах панибратство, и очень деликатно уходит.

Есть люди-огонь, они входят в твое пространство буйно и жарко, оставляя на память следы-зарубки, их большинство, а есть особая порода -- люди-воздух, рядом с которыми легко и свободно, рядом с которыми кажется, что вы знакомы всю жизнь, с самого рождения.  LNora одна из них. 

10 лет назад она первой записью в дневнике написала: "В моем понимании дневник -- это что-то личное, недоступное чужому глазу, а тут -- скорее место, где можно просто отвести душу, уделить внимание тому, что нравится, собрать воедино то, что стало твоим увлечением, остановило на себе взгляд". За эти годы она ни разу себе не изменила. Редкое-редкое качество!

Небо высоко, до него невозможно дотянуться руками, но, если долго-долго вглядываться -- тебе повезет, и можно будет разглядеть в зеленых сумерках абрис прекрасной незнакомки, гуляющей с собакой в любимом саду, утопающем в цветах. 

Всем известно в целом мире, что три плюс четыре равно семь. Семь -- это семья. Поэтому, сказав wassell -- говорю София_цвета_Индиго. На самом деле, история Валеры и Юли удивительная. Если бы я не была очевидицей, ни за что бы не поверила, что вот это: "Он -- петербуржец, она -- киевлянка. Знакомство в интернете, взаимный интерес лирушными блогами, слово к слову, из искры возгорится пламя, встреча в городе на Неве, химия и физика, чувство на разрыв сотнями километров дорог, провода-нервы, натянутые мостом Питер-Киев-Питер, по которым мчится триллионами мегабайтов огненная любовь, зимы, весны, "снишься, не могу поверить звонкам", Крым, море, киевские каштаны, питерские разводные мосты, закаты, рассветы, надежды, ожоги, абрикос облетает, мягкий свет фонарей цвета крестьянских сливок, смешливый белый пёсонька виляет радостно хвостом -- стая в сборе, брызги шампанского, тихая вера, женская мудрость, крепкое мужское плечо... и дальше на фоне фото двух родненьких симпатические чернила, отплясывающей румбу, строкой  "Они соединились, чтобы больше никогда не расставаться" -- это не краткое содержание фильма, а жизнь -- настоящая, наполненная и преисполненная.

Продолжаю свой новый цикл с заминочкой, но обещаю, что скоро догоню календарь, потому, что сегодня пятница – это раз, а во-вторых, сегодня будет про Дашу. А Даша мой талисман в легкости упрямства и упрямой легкости. Даша – барышня-праздник, фейерверк, серпантин, конфетти и шампанское. Даша, она же babaseva, она же pon-ponchik – это не кто иной как Disko_Partizan,

Наварила суп-дня - норвежский из семги со сливками. Нюхала бы его и нюхала, от одного только запаха счастьем кружится голова, но старшенький его забраковал, сказал, что уху он никогда не любил, даже, если она с подвыпертом. А я вот все-таки думаю, что какая же я стала далекоглядная женщина. Раньше бы прежняя я жутко обиделась, а нынешняя вовсе нет, потому, что по дороге домой под ручку с рыбой отхватила сережки, как знала, что потребуется утешение.

Вот теперь сижу, рассыпаю кофе, крошу шоколад, выравниваю цвет души зелененьким. 

Давеча одна дама рассказала, что ее лучшая подруга каждый раз, вот уже много лет подряд, в начале мая, выглядывая в окно и увидав, как зацвел киевский каштан, восклицает: "Зацвел каштан – скоро Новый год".

У всех нас в преддверии Нового года словесная горячка, вот и я в этот раз не останусь в стороне, не пройду мимо. Расскажу я вам стихами мне близкими о своих близких здесь в Лиру. Очередность в этом случае, уж поверьте, право, на слово, не имеет никакого значения.

Это – Лёша из Чертогонии, словесный выворотень и бес ребра. Любит не столько грибы, как саму грибную охоту. Питается перцами, девками и туманами. Приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Иногда поет, кто слышал, тот – избранный, кто избранный –  тому нет хода из Чертогонии, такая типа сказка без начала и конца "В одном темном-претемном городе была одна темная-претемная улица, на этой темной-претемной улице стоял темный-претемный дом..."

Если вы давно выросли из сказок, то  chertogon не для вас. 

... а душа, вот прямо сегодня, просит маскарада. Поэтому, недельку побуду Цилей, тем более, что мне привычно -- старшенький меня с того момента, как я здесь назвалась "Циничкой", в час страстного любования по другому и не зовет, как только Циля. 

Так что, давайте снова "Здравствуйте! Лехаим!" Давайте же, мои лихтэ пунэм (по вашему, значит, солнышко), как в первый раз. Новое имя -- новая жизнь!

Запись номер раз. 

Меня зовут Циля. Циля Кауфман. Я ем жизнь, а жизнь ест меня, у нас это обоюдно и по любви. "Уж ты, как хочешь, но надо поесть!" -- говорила мне в детстве бабушка перед каждым важным моментом жизни. Мама тут же вторила: "Ешь, ешь, Цилечка!" Благодаря их урокам я умею противостоять и радостям, и невзгодам стойко. Как говорится, жили в дефиците -- переживем и изобилие, потому как форшмак, гефилте-фиш, домашняя лапша, суп с клецами -- все, как у бабушки с  мамой, -- это панацея ото всех дел дней. А, когда мне становится совсем уж худо, и кость в горло не лезет, я начинаю шить. Шью и пою, пою и шью. Бабушка моя, пока была жива, всегда с усмешкой к этому подходила. Когда ее спрашивали, чем ее внучка, ее золотце, занимается, отвечала: Шьет и поет. -- А вы? -- А я распарываю и плачу. 

Вчера, как в сказке, пришла зима по календарю -- навалилась Мара крепко снегами, целовала вусмерть холодными устами в уста, приговаривая: "Засыпай, моя хорошая, сладко спи!"

Спала, и вправду, сладко, но недолго -- разбудила капель. Чары Мары обманны, лживы, а на вкус вовсе не сахар -- горькая у Мары любовь. Поматросила и бросила. Не девка эта Мара, а переодетый в бабу мужик. 

Делать нечего, надо как-то дальше жить. Выпорхнула в серь широкую, низкую плакучими небесами и глубокую бездонными лужами, то ли девицей-горлицей, то ли, таки, бабой. Зато в красных губах, что алей крови жгучей-кипучей, ведь мир сто веков знает, что красный всегда спасает серый мир. 

Дневник для меня вот уже тринадцатый год за нору. А в норе должно быть тепло, уютно и чтобы из щелей не дуло. Поэтому, сейчас я поставлю вот это -- пусть погоняют бесов, но, если не поможет, то с некоторыми, увы, мне придется расстаться. Люди вы хорошие, но ноете много и, опять же, про политику, а меня на нее тошнит. 

В 19 в. женщины в основной массе были невысокого роста с маленькой ножкой (размер обуви 32-33), талия в объеме была меньше 50 см, а с помощью корсета утягивалась до 42-45 см, таким образом, чтобы женщина могла сравнить объем своей талии с объемом шей поклонников.

К началу 20 в. средний рост женщины был около 1,55-1,60 м. В моде были пышногрудость, поэтому, в периодике тех времен так много рекламы средств для увеличения груди (кремы, пилюли, массаж, компрессы и пр.).

С утра погоды плакали и небо не обещало радости, но это еще не повод оставаться в выходной дома -- еще успеется, впереди зима с непогодами длинная. У ИК (Интересного Киева) есть прекрасный экскурсионный маршрут на трамвайчике в Пущу, настоятельно рекомендую, как и все экскурсии Елены Израилевны Царовской. Когда я говорю киевоведение -- подразумеваю Кальницкого и Царовскую, говорю Кальницкий и Царовская -- подразумеваю огромную, теплую, живую любовь к Городу, невероятной глубины энциклопедические знания, точность слова и остроту мысли.

Последний раз я была в Пуще -- старинной дачной местности четыре года назад, провожала леточко. А сегодня, вот так вышло, что там я попрощалась с осенью и с надеждой на то, что кружевные домики дореволюционной эпохи смогут пережить еще зиму-другую.

Сегодня, через те четыре года, что я там не была, нескольких из них не досчиталась, в том числе и дачу семьи Каплер, погорельцы остались только на фотографиях, увы. О них напишу как-нибудь в следующий раз, обстоятельно, они это заслуживают, как артефакты времени, которое ушло безвозвратно.

Маме важно быть нужной. Я это давно поняла, поэтому, два ведра яблок  из сада, который посадил еще мой  дед (а деда уже тридцать пять лет нет), а к яблокам еще другого вкусного, но уже взращенного лично мамой, я получила вчера посылкой через Новую почту, не противясь. Рассказываю маме, как это вкусно -- мама на том краю моей земли цветет  и бодреет. Но, это и вправду вкусно, особо -- огурцы соленые.

Кстати, Ира-Сафроша, давай подтягивайся, срочно хочу тебя наделить. Огурцы хороши не только для винегрета, но и под водку, что с тобой, как родниковая вода, пьется.

Вчера, ложась спать, решила проверить себя на степень недосыпа -- не заводить будильник. В общем, кто бы сомневался, что сегодняшний базарчик я проспала. Пришла к десяти на разбор корешков, даже показать нечего. От такого расстройства залегла под теплый бочок старшенького почитать книжечку. Вынырнула из объятий Морфея в час дня, когда перезвонил ИК с напоминанием, что завтра у нас зарезервировано путешествие на трамвайчике в бывшую дачную Пущу.

Кофе и фильм "Птицы 2: Путешествие на край света" http://www.kinopoisk.ru/film/94151/ вернули меня к жизни. К закату я уже была довольно бодра и весела: нажарила карасей, напекла пирога, накрошила два салата, мотнулась к метро и обратно с передачей лекарства для болеющей морской свинки, и вот, раздав каждой сестре по серьге, теперь пришла к вам и говорю привычно субботним: а не устроить ли нам чего-нибудь внятно обоюдно-приятного?

Тем более, что крымские котики той невероятной для меня весны 2012 как бы говорят: "Эвтерпа, ты? Куда зашел я, а?" (с)

В застывшем на одной ноге предзимье мой окружающий мир мало помалу остывает, слюдянеет и все больше напоминает межгалактическое пространство, где то тут, то там еле-еле уловимо в навалившейся вечной темноте ощущается то ли шевеление жизни, то ли ее артефакты.

Сегодня по дороге домой зашла на базар за солеными огурцами на винегрет, а ушла с инопланетной римской капустой, которую несколько лет в свои глаза не встречала. Шла домой и повторяла: романеско, романеско... забавные порой и такие непередаваемые эти ретро-ассоциативные ощущения.

А у  нас тут, к слову, который нескончаемый день настоящий -брь во всей хмурой красоте: серь и дождь с порывчастым ветром перманентно лупят по затылочку. Окуклилась в форменную куртейку системы "домик на ножках", взяла фельдшера Витьку с чемоданами, загрузились в тыкву-карету, да и поехали, рассекая лужи, спасать вековую практически девочку. 

Но погоды зверские, дождь крепчает и крепчает, ветер дует и воет, даже тридцатилетний резвый Витька старым высохшим хреном начал ворчать: "Сто лет в обед, а она все на голову жалуется!" А я, как та собачка пожившая и повидавшая, только из своей конуры-капюшона  тихо погавкивала: На голову жалуется -- значит голова есть! А то, что "сто лет в обед" тебя раздражает, так это, поверь мне на слово, милок, только от молодецкой зависти, потому, что знаешь, что тебе так не жить. Витька, конечно, пытался еще что-то бухтеть, но я плохо стала с возрастом слышать белые шумы в своей будке.

Приехали. Сразу, тут же, в пелене дождя нашли и дом, и подъезд, и девочку девяносто девяти лет на втором этаже сохранную, при памяти и в юморе, у открытого окна подле письменного стола, на котором томик Большой советской энциклопедии в окружении кроссвордов. Витька, конечно, от такого свежего не по годам вида девочки немного охренел, но а я осчастливилась свежей, незамутненной радостью. Люблю, вот просто обожаю, когда дежурство в стране волшебной ОЗ на исходе глухого ноября начинается так оптимистически -- хорошая примета! Совсем иное настроение, когда первым случается жмурик или потенциальный паралитик под колесами любви.

Определили у пациентки чуть повышенное давление и тоску по солнечным дням и резвым ногам. Полечили больше словом, чем уколом шприцом-зонтиком. Собираемся уходить, уже прощаемся.

--Девочка, сколько мне осталось жить? -- Девочка -- это, похоже, обращение ко мне, потому, что кроме меня женского пола в комнате только кошка.

-- Простите, боюсь показаться ехидной, но этот вопрос точно девочки девочкам не задают.

-- Ох, простите меня великодушно, доктор! -- начинает улыбаться. -- Но, все же, сколько мне осталось?

-- Полагаю, что достаточно. Вы еще успеете разгадать все свои кроссворды.

-- Спасибо! -- озаряется солнечной улыбкой ее лицо. -- Кроссворды -- это то, что держит меня на этом свете. 

Я сегодня вся в чёрном-пречёрном, только губы красные, потому, что в театр на премьеру "Мышеловки" иду. Странно было бы детектив смотреть в весёленьком, а в красном -- опасно. 

И сколько б не твердил мудрец Осени, что всякому городу возрасту -- нрав и права, она, как истинная женщина, только хохочет: Кто старуха? Я старуха? Это ты еще не видел моей старшей сестры Зимы. Нет, и не проси, все давно уже решено, я еду к Черторою на бал межвременья.

Нарядилась в самое лучшее -- пестрое пышное платье, расшитое сусальным золотом, шеи морщины прикрыла рябиновыми бусами, в глаза линзы волшебной сини, на голову шляпку с вуалью из тончайшей паутины -- и вуаля! 

Там, на балу, и встретила этого пройдоху-альфонса Ветра. Разрумянилась, как девица, разошлась буйно: Эх, живем только один раз! Пела, плясала, дико хохотала, пила вино молодое из рога оленя, что он, знай, этот чёрт молодой подносил. Вечное счастье было так близко, но закончилось в две недели вместе с припасенным на смерть золотишком. 

"Агрессивность. Эта присущая большинству видов животных настырность служит основой самых разнообразных внутривидовых структур. Суть агрессивности в том, что при общении каждая особь стремится занять по отношению к другим более высокое, доминантное положение. Выяснение отношений приводит к самоорганизации группы в иерархическую лестницу, или пирамиду, с доминантами наверху. У обладающих агрессивностью видов при увеличении плотности популяции или уменьшении емкости среды агрессивные стычки усиливаются опережающим темпом и служат важным сигналом о неблагополучии." 

"Человек не просто вид с агрессивным поведением, а один из самых агрессивных видов. [...] Человеку свойственно создавать и самые сложные иерархические структуры. Ведь тоталитарные системы – от банды до государства – это как раз иерархические системы в чистом виде. Они самособираются, стоит дать волю инстинктивным программам. Как бы ни были тоталитарные системы сложны внешне, с точки зрения биолога, они самые примитивные. Чтобы они самособрались и подмяли под себя всю популяцию, не нужно гениальных организаторов – с этой задачей запросто справляются обычные «паханы», «гориллы» и «фюреры».

При увеличении плотности у всех видов агрессивные стычки учащаются многократно. Возникает субъективное ощущение, что «нас что-то слишком много» и «тут кто-то лишний». Это ощущение опережает действительный рост плотности, выступает как предваряющий сигнал. В популяции увеличивается доля животных, попавших в состояние стресса и неврозов. Такие долго не живут и чаще всего не размножаются.

Сигнал "тут кто-то лишний" запускает имеющуюся почти у всех видов и служащую многим целям программу "найди своих и отделись от чужих; вместе со своими прогони чужих".

В благополучной обстановке люди обычно относятся к <ненашим> мирно, часто проявляют интерес, а иногда и симпатии, гостеприимство. Но соберите детей в школу – и через несколько дней одноклассники – свои, а параллельный класс – чужие. Скучьте их, собрав из нескольких городов, в летнем лагере или (более старших) в казарме – и они тотчас разделятся по признаку землячества, о котором вчера еще и не думали. Распадаться на "своих" и "чужих" мы можем по расам, национальности, языку, религии, классам, занятию, взглядам, цвету волос, одежде – все годится, только скучьте нас или лишите благополучия. Группа или популяция вскипает неприязнью к "чужим", может проснуться ненависть, проявиться неслыханная жестокость. Прогнать "чужих" кажется мало, даже просто убить их мало. С древности до нашего дня свидетели отмечают, что вызванные политическими причинами войны с действительно чужими, например с другим государством, сохраняют какое-то подобие гуманности, не сопровождаются такой жестокостью, как братоубийственные внутрипопуляционные взрывы."

( В. Дольник "Непослушное дитя биосферы")

... припозднившимся вечером перемещались со старшеньким попутным ветром домой из уютной коробочки-шкатулки с концерта "мы с тобой одной крови, ты и я", практически летели двумя легкокрылыми птицами на одном крыле, помахивая радостно хвостиками. А в небе, освещенном маслянисто-керосиновым заревом Города, бродили грустными бездомными собачками кучевые облака -- лохматые, шерстью всколоченные, давно нестриженные ветром, то тут, то там у них в шерсти проступали тусклым светом далекие и холодные репейники-звезды; так и хотелось дотянуться до них рукой, приласкать, согреть, почесать и вычесать.  

Уже возле дома заприметила впереди вышагивающего чинно эрдельтерьера Рики -- старинного дружочка нашего с псом Семёном, подписывающего важно то тут, то там размашистым росчерком письма дворовых кустиков, с такой, знаете, ленивцей бывалого борца, буревестника революции, как и полагается писателям-кобелям, умудренным опытом, но еще в расцвете жизненных сил. Ну чисто Горький Максим в Саарове. Нет, не усами, а настроением.

А с Рики у нас есть своя история. Если кратко, то познакомились мы случайно, внезапно, как это бывает, когда у хозяев собаки одного возраста. Щенку Сёме на тот момент было где-то месяцев четыре-пять, Рику, соответственно, на месяц меньше. Познакомились, задружились, и дальше вместе на склонах канала росли в большом и кучном прайде. Потом кобели выросли, раздружились, разошлись своими путями-дорогами, но при встрече, конечно, в друг друге признавали своего, родню. Но собачьи взаимоотношения -- это собачьи, типично животные отношения, но завсегда еще есть и параллельная линия "человек собаке друг".  Так вот, Рики меня всегда признавал лепшим другом, и к счастью до сих пор признает остро взахлеб. Таня, его хозяйка, не раз говорила, что так оголтело он привечает только меня. Странно, если было бы иначе. Кто еще  из соседей при встрече с энерджайзером Рики весом в четверть центнера и с лапами, легко ложащимися на грудь, будет бодро кричать: "Ри-кии, это ты? Иди быстро ко мне, ко мне иди, будем обниматься!"

Так вот, идем, в смысле летим, мы со старшеньким позавчера домой, а впереди приближается курчавая задница Рики. И надо же было мне сказать этой заднице: "Ри-кии, иди быстро ко мне, ко мне иди, будем обниматься!"

Если вы никогда не разговаривали с собачьей задницей, то сразу предупреждаю: это -- опасно! И подобные эксперименты, вряд ли, стоит проводить на собаках, с которыми вы мало знакомы, особенно, если вы при звездах в парадном вечернем.

А ну да... я кричу... Рики внезапно, как шизофреник, делает стойку (лапы полуприседом, дрожат, уши в стойку: "Что это? Кто это? Какая сегодня галлюцинация со мной говорит?"), но потом, таки, догадывается оглянуться назад: Ба! Так знакомые все лица!

И тут же лапами на грудь, а языком в морду: и кто тут обещал обниматься! Так что позавчерашнюю программу "мы с тобой одной крови, ты и я" будем считать, что выполнила я на все сто с хвостиком процентов. 

Вечером пятницы, стоя с товаром в очереди к кассе гипермаркета, моментально, с одного только взгляда на корзину, сразу все понимаешь про то, что у кого прописано жизненным опытом в слогане "Пятница! Пойти во все тяжкие." У меня, если что, это девка-селёдка, квашеные баклажаны и гречневый багет. 

Пока топала домой под вечерним ноябрьским небом, душа пела в предвкушении вкушения, подняла очи и от картины небес охмелела -- низкие тучи безобразного вида немытого сто веков окна расступились и показался мигом предзимний перванш, а потом в глазах резко потемнело.  "Авалия, челт..." -- сказал ангел в красной шапочке с помпоном, столкнувшийся со мной на своем самокате прямым ударом лоб в живот на вечерней дороге пятничной жизни. 

В общем, все мы нервные немножко. И, если мне благодаря нордическому характеру Штирлица (да, соционика им меня пригвоздила), еще удается держать себя в узде в общественном транспорте типа метро на проявление людской агрессии (хорошая книга еще никогда не подводила), то что прикажете делать с идиосинкразией на барышень и дам с взлохмаченными длинными волосами, которые так и лезут в лицо аллергеном?

Пока обхожусь вежливой просьбой перебросить лохматую красоту со спины наперед, на плечо, если в тесноте не получается принять более-менее приятную для комфорта позу, и даже вроде как получается, но знаете: та-аак отвлекает от чтения!

Есть совет? Ездить на такси или на собственном автомобиле не рассматривается, ходить пешком тоже. 

У Паустовского, если кто помнит, есть дивной мелодии рассказ "Желтый свет". Ежегодно перед уходом в зиму, вот уже больше десятка лет как, я перечитываю его молитвой, каждое слово перебираю, как четки. И каждый раз, повторяя знакомый до боли текст, я открываю для себя новое, неизведанное, потаенное знаниями, новыми знаниями о себе. 

В последний раз это было вчера. Вчерашней поздней ночью или ранним утром -- неважно! Каждый раз в оглохшем и онемевшем ноябре мои дни и ночи сливаются в одно марево, варятся одним густым черно-белым с пеной ржавчины варевом до новогодней ночи января, когда под бой курантов на двенадцатый "бах!" все чары враз падают, падают разбиваясь о новое годоисчисление на сто тысяч льдинок. 

Ненавижу ноябрь с листопада до Ёлки. Но с каждым годом все больше примиряюсь и приноравливаюсь, укрощаюсь, взращиваю в себе смирение...

"Я изучал осень упорно и долго. Для того чтобы, увидеть по-настоящему, надо убедить себя, что ты видишь это впервые в жизни. Так было и с осенью. Я уверил себя, что эта осень первая и последняя в моей жизни. Это помогло мне пристальнее всмотреться в нее и увидеть многое, чего я не видел раньше, когда осени проходили, не оставляя никакого следа, кроме памяти о слякоти и мокрых московских крышах." (К. Паустовский "Желтый свет").

Ненавижу ноябрь, не хочу, но уже могу. Уже могу видеть, слышать, петь душой, пусть и тихо, тихо той душой, что нынче схоронилась под мокрым от слез черным небом в  коробочке-шкатулке. А шкатулка в этот раз дивно хороша и музыка в ней вечная.

Но ноябрь, как и прежде, остро ненавижу, не хочу я этот ваш ноябрь -- ни ложкой, ни капельно. Видать, и умереть при случае, таки, придется в дни -брь, в эти самые темные и сквозные дни глухого и затяжного ноябрьского противостояния. 

Сегодня обнаружила у своего великовозрастного деточки в соц.сети статус "поник в своем здравии". Чертов ноябрь, чертова хмурь, даже молодых косит. 

Странно, конечно, что мужчине, с которым я связала свою судьбу еще в прошлом веке, сегодняшний пароль "Мишель Легран" ничего не сказал. Внезапно остро-странно. Я даже подсказкой напела ему в телефонную трубку на правое ухо из "Шербурских зонтиков", вот это: ла-ла-лаа-ла-ла-ла-ла-ла-лаа-ла-лааа". Глухо! 

Вот и пусть! Пусть и дальше глохнет. А я в своих музыкальных любовных пристрастиях детства очень тверда. Выкупила на 14 декабря один билетик в тот же ряд и на то же место (как будто он специально меня ждал), где встречала Кокера Джо. И я знаю, верю, что он (билет) меня специально ждал, как и верю в то, что Легран Мишка специально ко мне едет. 

Ну а вы, мои дорогие горожане, вдруг еще помните, вдруг еще любите, и не только вот это из глубокого детства "ла-ла-лаа-ла-ла-ла-ла-лаа-ла-лааа", но и музыку ветра любви, то спешите услышать в уши. Думаю, такая оказия в другой раз, вряд ли, представится, Легран-то к нам едет с прощальной, прощальной нашего детства, где не только деревья были большие, но и наши родители были моложе нас вместе взятых.

А Муслим был остро любим лучшей половиной страны -- женской, страны, которой давно уже на карте нет.

Но и нас с вами тех давно уже нет. Зато музыка вечна...

Вот тот, кто раньше знал про "Арзамас" и со мной не поделился, тот жадина-говядина, пустая шоколадина, соленый огурец, по земле катается, никто ее не ест.

Но я, таки, дождалась своего трамвая, заодно и вас зову с собой вперед за знаниями. 

http://arzamas.academy/courses

Что представляет собой проект "Арзамас" прочтете сами, разберетесь сами, что там и где, заодно и решите нужно вам это или нет. 

http://arzamas.academy/about

День сегодня выдался туманный, но не серый. Базар весь проспала, так что привычных субботних записок не будет. Зато успела мотнуться на заседание Книжного Клуба Булгакова, что поселился в доме "постройки изумительной". Сегодня в рамках цикла "Исторический атлас Киева" была вторая лекция Дмитрия Вортмана про Город в периоды между крещением и монгольским нашествием, основанная на археологических раскопках и научных изысканиях последних тридцати лет. Ай, как же хорошо было, уютно и камерно.

После, расцеловавшись на бегу с Лю, тут же на бегу поговорив и не поговорив обо всем душещипательном (мы с ней при встрече всегда ведем себя, как типичные еврейские женщины: прощаемся, но не уходим), ускакала на рождение к Таньке, моей верной подружке из лихих и светлых лет моей волшебной страны Озии. Много лет назад я как-то писала здесь про своих близких подружек в количестве три (женщина-мать, женщина-свой парень и женщина- вечный праздник), нынче вот осталось две, одна из них Танюха -- женщина-мать. Эх, сколько мы с ней вместе вызов-то перелохматили, в какие только передряги не попадали, в общем, прошли через настоящую химическую реакцию взаимодействия характеров и испытание дружбы огнем, водой, медными трубами и звонким, добротным смехом в два голоса, потому, что изначально у нас с ней в нраве прописано, буквально при рождении выгравировано: "Лучше умереть от смеха, чем от страха".

А еще тыкву хотела вам показать, т.е. кусок тыквы из супермаркета с проросшими внезапно стремительным мигом семечками. Увидела и, конечно же, не смогла пройти мимо этого чудного напоминания о том, что жизнь продолжается, нет, не вопреки, а благодаря.  А калина красная -- это про любовь и напоминанием девочкам, что самое время прикупить новую красную помаду в безвременье.

Я, как та дура, примеряла вчера на себя вчерашнего Д. Чепаруса.

Ну, невозможно же быть влюбленной навылет в модерн, в этот ваш арт-деко, и не примерить на себе Дягилевские мотивы.

Между обворожительно-ярким, сочным, теплым, маслянистым октябрем, завораживающим взгляд своими щедрыми размашистыми мазками мастихином, и холодно-вымораживающей, отбирающей последнее тепло усталых глаз, монохромной графикой скудным грифелем карандаша нескончаемого ноября (который у нас последние годы до середины января, до первого стойкого лежанием и валянием снега, совпадающего с приростом светового дня; а декабрь, на самом деле, отмеряется неделей предновогодней суеты в блесках и нервных предновогодних приготовлениях) есть в наших краях плавный, тихий переход, вроде короткого антракта между актами спектакля годовых дней. Каких-то несколько дней, повезет -- неделя, когда туманы ложатся на Город, как занавес на сцену жизненного года.

В эти дни каждый год, если ты все еще не ослеп, не оглух, не обескровлен напрочь дыханием смертушки, каждый раз рождается чувство -- чувство избранного. Такое странное, где-то до мурашек дикое, практически первородное чувство причастности, участности и острого понимания того, что небесный режиссер выбрал тебя неспроста, неспроста дал тебе возможность вдохнуть выдыхая, сменить позу, принять новую позицию "Морская фигура замри!" в последнем акте игры-спектакля под названием "Жизнь". Выбрал для того, чтобы потом ты ответил, сказал свою фразу "Кушать подано!", выстрелил ружьем, когда слова выхолощены...

Последние четыре года всегда жду этих дней. Жду боязно и страстно: пустят-не пустят, откроют или закроют чарующие, волшебные дали перехода из мира телом смертных в мир живущих вечной душой.

Последние четыре года в эти жду весточки-отмашки мироздания. А вчера, наконец-то, дали. Дали и показали мне какими мы со старшеньким сможет стать через сорок с лишком лет, если очень сильно постараемся. 

Настало время расправить спину и потянуть носок. А у тебя, дружочек, какие планы?

Хорошее киевское издательстве "Варто" книгой "Почтовая площадь -- ворота Подола" моего любимца-киевоведа Михаила Борисовича Кальницкого открыло новую серию "Киевская мозаика". И если для более-менее интересующихся историей Города имя Кальницкого на слуху, то для широкого и глубокого читателя имя Михаила Борисовича -- это образчик чистой, прозрачной любви к Городу, незамутненный источник неопровержимых фактов, добытых кропотливой работой с архивами.

Я считаю, что мне повело (да что там повезло, мне крупно повезло!) -- я неоднократно присутствовала не только на встречах с автором, но и не раз ходила с ним на прогулки-экскурсии по Городу. Правда, в этот раз на экскурсию-презентацию, приуроченную выходу его новой книги, я не попала, о чем искренне сожалею. Зато, благодаря "Варто", у меня теперь есть на несколько вечеров перед отходом ко сну отличное утешение -- книга "Почтовая площадь -- ворота Подола". Она, в отличие от предыдущих книг Кальницкого, выпущенных в том числе и издательством "Варто", маленькая, каких-то 95 страниц, включая фотографии, но очень-очень вкусная, чистые "балабушки" -- киевское сухое варенье Семена Семеновича Балабухи, поставляемое даже к столу Императорского двора в дореволюционной России. А вкусные конфеты, знаете, есть надо смакуя. Смакуя, и делясь с друзьями и хорошими людьми, если ты не редиска.

Я -- не редиска. Делюсь, вот, например чудесное про Церковь Рождества Христова, что на Почтовой площади, о той церкви, где отпевали у гроба Т. Шевченко во время следования из Петербурга в Канев.

"Трагикомическая история с криминальным оттенком произошла тут летом 1822 года. По законам той поры власти Российской империи отдавали торговлю спиртными напитками на откуп предпринимателям. Откупщики во избежании контрабандной торговли бдительно сделили за своими участками, держа для этого целый штат "поверенных по корчемной части". И вот однажды лунной ночью поверенный Спиридонов издалека разглядел, что на берегу Днепра какие-то личности выгружают из ложки бочонки. Когда Спиридонов направился к ним, они поспешно укрылись в Рождественской церкви (сторож, не устояв перед посулами, открыл им дверь). Но поверенный поднял шум и вызвал полицию. Перепуганные контрабандисты, которые затаились в храме, вылили груз -- двенадцать бочонков водки -- прямо в подвал под колокольней. Наутро ничего не подозревавший священник открыл церковь своим ключом и чуть не свалился от спиртного духа..."

Тираж книги небольшой (какая-то малая тысяча), цена смешная -- 70 гривен, так что, как говорится, спешите и припадайте к истокам.

Подробности тут: http://photohistory.kiev.ua/catalog.php?a=31

Старшенький вернулся домой запоздавши, но не сам, а с пакетом карасей. Другая бы обиделась, а я лихо взбодрилась. В десять вечера семья уселась за стол трапезничать, пока не оприходовали две огромных сковородки с пылу с жару румяных сладких карасей, не отвалились, Я, конечно, тоже грешна, каюсь. И ведь планировала ограничиться кефирчиком, но где там! 

А газетные старости столетней давности, вот как специально, пишут для меня и про меня:  "В картине «Я и моя совесть», которая сейчас инсценируется, сделана попытка показать на экране раздвоение личности..."

Учитывая пристрастия, я бы завела еще одного русского спаниеля, потому как реально моя порода: и по экстерьеру, и по нраву, и потому, что банально можно на ручки взять и не подорваться. Но, младшенький на спаниелье предложение крутит носом, его понять можно -- молод, малоопытен, пёс Сёма был его первым спаниелем и, конечно же, он считает, что остальные спаниели будут ему до слез напоминать, улетевшего в лучшие миры дружочка.

Поэтому, как вариант, присматриваюсь к немецким легавым -- коротко- и жесткошерстным, к курцхаару и к дратхаару. Бесспорно, что они на порядок больше спаниеля будут, и с ручками могут быть проблемы, отваляться ручки 30 кг таскать, но есть еще одно большое "Но!", как вчера оказалось.

Показываю старшенькому собак-барабак, а он тут же: "Нет-нет-нет, ужас-ужас-ужас!" Слово за слово, два за два... в общем, вот надо было с человеком двадцать лет прожить, и только на третьем десятке узнать, что он боится больших собак. Ответила ему, что у страха глаза велики, а, если он реально боится больших собак, то фобии надо лечить не паллиативно, а радикально, например, ирландским волкодавом. 

Вчера вечером балагур, весельчак, свой парень Октябрь, просигналив на прощанье, отчалил. Вдогонку спросила: "Вернешься когда?" -- "Не скоро-оо!"

"...не скоро--оо..." -- подхватил хеллоуинский ветер-бес, демонически хохоча, разнес, растрепал по ночным подворотням -- "...не скоро-оо... скоро-оо, хо-хо-хо-оо..." -- всю ночь пел, изнывал, бесновался, кричал, стонал: "о-оо.. он-нн... но-оо... я-яя... бр-рррь..."

Утром с восходом солнца все бесы в лужах сгинули и намертво застыли мерцалом льдистым.

Перевернула и я свой календарь.

Суббота. Базарчик. Я, разбуженная ласковым солнцем, пришла немножко раньше обычного, поэтому, застала чудесное - видела, как ставятся декорации к базарному спектаклю, обычно-то прихожу к началу первого акта, а тут вот удалось углядеть все эти выверенные движения по привычным траекториям от машин к рядам, выстраивание переднего плана, задника, вспушивания, поглаживания, протирания, раскладку, укладку, в общем, базарную магию на очи. 

Действующие лица: Она и Он.

Она - женщина той породы, на лице которой с возрастом читается былая красота, трудный жизненный опыт и долгое терпение.

Он - сосед по базару, давно знакомый, но, видать, шапочно, легко-шапочно, типа панамки от солнца: здравствуйте; хорошая погода-плохая погода; давно нет дождей -- плохо для урожая; много дождей - плохо для урожая; а я удобряю землю на полный месяц трифосфатом, а на новый месяц тетра-метра-азотистой лабудой, да-да, и выщипываю усы у огурцов в полночь полнолуния.

Она мотается, снует, носит поперед себя ящики с яблоками, корнеплодами, какие-то мешки с фасолью и луком, выстраивает все это красивым лего-домиком, движения складные, выверенные - залюбуешься.

Проснулась оттого, что кто-то ласково щекотал мою щеку. Открыла глаза -- оказалось солнце. Оно сегодня встало спозаранку, не ленилось, прибралось, разукрасило мир и мой день. 

Сбегала по хрустящей от инея траве на базарчик, через мостик, на котором сегодня утром была справа синь, рыбаки стройной линией (у них опять соревнования),

Завтра (т.е. уже сегодня) пойду к селянам на базарчик за творогом и сезонным радостным, заодно и проверю силу влияния дня Х. на ценообразование тыквы. 

К слову хочу заметить, что в этом году я совсем распаскудилась: на дворе октябрь догорает, а я еще ни одного тыквенного супа не наварила. А тыквенный суп -- дело хорошее, правильно-согревающее дело. Правда, коньяк тоже дело, но я, почему-то этой осенью не хочу есть дело, я хочу есть крем-брюле, свой собственный правильный крем-брюле, осталось дело за малым -- газовой горелкой для крем-брюле.

Утреннее радио, заглянув в гороскоп, зашипело на дорожку предательски: Козерогам, мол, предстоит сложный день, и, вообще, в этот пятничный день рогатым лучше не рыпаться, не бодаться и ша! молчать! себе дороже. -- Шоб ты был здорово под своими пятью коньячными звездами! -- промурлыкала я ему вслед, повязывая на ходу на голове из шелкового платка чурбан. -- И я, конечно же, само собой разумеется. 

Утренний Город встретил радостно, по пятничному празднично и праздно: за ночь щедро насыпал листвы -- тут тебе клен, тут каштан, а вот тут все это мы художественно перемешаем, вспеним октябрьским венчиком ветра, и последний штрих -- легко и непринужденно сахарной пудрой из инея желтое присыплем. Тебе нравится, нет? А, если зажечь солнце, все его сто тысяч тысячных свечей на октябрьских жирандолях? Да? Вот, во--ооот! То то же!

Шла, кутая нос в мягкой шерсти воротника дома-пальто, дошла, вошла в рабочее тепло, и замурлыкала. К обеду разошлась, наплевав на предсказания, разметала все и всех, но нежно. После с чистым сердцем вызвонила остро желанные колечки, завязала разговоры-ниточки, в понедельник условились встретиться. Пока эти колечки искала, параллельно впечатлилась совушкой с янтарем, конечно же, в разговоре с девочкой-феечкой о птичке-подвеске проговорилась. Если очень хочется, -- говорит мне девочка, -- мы совушку отложим, и во Львов на завтрашнюю ярмарку не повезем. -- Нет, -- отвечаю, -- обязательно везите! Если она моя, то обратно прилетит, напитается львовским духом, и вернется,  мне, знаете, на исходе октября уж очень в сказку хочется верить. -- Понимаю! -- звенит хрустальным голосом на том конце яснофеечка.

Вечером после работы мотнулась по делу (за билетами на джаз) в старый город Ярослава на Подвальную. Памятуя утренние предсказания "ша! молчать!", прошмыгнула закатной тенью мимо крылатых демонов Дома Подгорского. А в Доме актера в это время тишь, полумрак и атмосфера приятная из наиприятнейших. Здравствуйте, -- говорю, -- мне бы билетик, вернее -- два билета на одиннадцатое на Соляника. -- О, -- отвечают, -- а кассира еще нет, но вот-вот будет, хотя, вы можете ей перезвонить, вот телефончик. Звоню. На мобильный. Тщетно. Но, я ведь не спешу, я помню про утренние предсказания непростого дня. Только присела, только начала читать «Странствия и приключения Никодима Старшего» Скалдина, как раз с того места, где к Никодиму бес пришел, а он все не верит, что бес -- это он и требует, требует доказательств...

Раз -- и отворилась дверь, два -- и вошла, чую -- Она! Глаз блестит, улыбка блуждает, и прямиком на меня идет: Здравствуйте! Вы меня ждете? -- Вас. Конечно, вас! -- и в ответ улыбаюсь, глазом блещу. Ну как оно вот так, как оно в природе так сотворяется, когда два совершенно чужих человека внезапно, на лету, признают в друг друге взаимный интерес? Ответ один: магия осени, точка. Спрашивает меня про ряд. Не знаю, -- отвечаю, -- я у вас впервые, покажите план зала, я решу. И тут происходит неимоверное чудо: Она берет и ведет меня через темень к свету, по коридору, еле-еле освещенному редкими электросвечами, я бреду за ней прямо-прямо, а потом направо. Раз -- она толкает дверь, два -- зажигает сто тысяч свечей на октябрьских жирандолях Кенассы работы легкой божественной руки Городецкого, три -- вас первый ряд устроит? 

По дороге домой, конечно же, демонов Подгорского не минула (они во всей красе тут http://www.liveinternet.ru/users/658348/post303272370/), подмигнула и даже присвистнула, у нас, шубутных и оголтелых городских, это значит "Salve!", т.е. "Привет!"

Дорогие барышни и дамы, если у вас нет денег на новую безделушку, не расстраивайтесь. Вот, например, из огрызков карандашей юного художника можно слепить чудный слюнявчик оригинальное колье для его матери. Как говорила моя бабушка: дешево и сердито.

Только сейчас осознала, что к завтрашнему дню Х. я совсем не готова. Ни тебе тыквы, ни летучих мышей, ни черепов, ни новой метлы...

В общем, решила идти напролом, через кусты. Выбрала в интернет-магазине колечко серебряное.