Пусть и в массовке, но роль досталась близкая, как рубаха к телу, правда немая. Вообщем, ничего сверхзадачного, без истязательных вхождений в образ, нужно просто быть собой - простым школьником на уроке. Весь пропитан восторгом и жаждой славы. Опять же, денег пообещали заплатить. К моему приходу наутюжил свою школьную форму горячим утюгом в режиме "лен".
Все получилось по закону бытия: хотели, как лучше, получилось, как всегда. Вместо того, чтобы пораньше кинуть кости в сладостные объятия кроватки, я весь вечер изводила подпаленные абстрактные пятна на костюме. Все тщетно. В доме воцарился стойкий неудобоваримый амбре из уксуса и нашатыря. Хорошо, что я не решилась извозить штаны и пиджак в луковом соке, как советовал интернетный источник, тогда бы до завтра в таком духане не выжил бы никто.

Пролетел фантастически быстро. Я нынче работяга-водолаз-ассенизатор. Если случится выходить из глубин в экстренном порядке, боюсь, что не избежать кессонной болезни.
Мальчики мои просто чудо. Притом – оба! Радуют меня с каждым днем все больше и больше. Ввели в действие систему «отзвон», дабы быть в курсе передвижения мамы по направлению к дому и вовремя начать эвакуацию грязи и немытой посуды. Цель одна: профилактика заразы. Пока удается мамину заразность профилактировать. Как говорил мой зам. декана: лучше перебздеть, чем недобздеть. То-то!
На самом деле, я потерялась во времени и пространстве. Ощущение, что все это сон. Работаю, как лошадь. Сплю мало, ем и того меньше – просто некогда. Наобещали отпуск через пять месяцев - это плюс, то, что в октябре - это маленький минус.
А так, в общем, я еще даже совсем ничего. Вот только из зеркала по утрам на меня смотрит совершенно чужая мне тетка. Правда, поздно ночью, когда весь город в полудреме, я опять себя узнаю по глазам и родинке под правой грудью

Деточка сегодня писал сочинение на тему «Мои друзья». Очень тронул нас с папой. Особенно тем, что возраст нам уменьшил. Я ему говорю:
-Ой, я же не 76 года!
-Мам, ну, немножечко соврем, разве тебе не хочется быть моложе?

Мои самые, самые родные друзья

Ощенившись, собачья самка становится сукой.
А кобель, хоть есть у него дети, хоть нет, все равно - кобель.

Дали опять выходных, сразу три. Один уже съели. Два держим в уме.
На полу ковром карта, карандаш, линейка, записная книжка, справочники, сигареты, коньяк... коленками упереться в топографию, попу кверху, завиток волос за ухо, в ухо музыку погромче-дорожную.
Завтра едем. Обстоятельно вынюхиваю тропы.

Тато нам не указ.
Вот и дождалась. Между двух огней. Мальчик дверью хлоп-хлоп, папа зажигалкой щелк-щелк.
А, что я? Я носом зарылась в букет ландышей.
Повздорят, поспорят, разбегутся-сбегутся, помирятся.
Я на своем берегу, он не правый и не левый, он где-то посередине островком. А на островке цветут ковром ландыши. Сегодня цветут, завтра увянут, ягодами красными, как коростой, покроются.
Мальчики вздорят, мальчики сорятся... а я на мосту, где два барана рожками хряп-хряп, стук-стук, всего лишь перила, но крепкие - удержу от падения в воду. А, если и не удержу, то пусть искупаются, в водице майской студеной охладятся.
А ландыши цветут. Ландыши вкусные, душистые!..
Дурман.

Вот уже второй час ночи нового дня. Это забавно. Забавно, нелепо, мгновенно, грустно иль весело, жданно-нежданно, но он есть, этот новый день. Это мой день, новый день. И я его проживу (не проживу) забавно, нелепо, мгновенно, грустно-радостно, наполнено или не очень, но он будет мой. Или не только мой. Это зависит только от меня, если где-то там его мне суждено прожить.
Действительно, что-то там щелкнуло, перевернулось, замкнулось, и у меня началась новая жизнь.
Сегодня мальчик Паша меня спросил: "Не жалею ли я?"
А я честно ему ответила, что не знаю-время покажет.
Если честно, хотя, я всегда пытаюсь быть предельно честной-это диагноз, впрочем, я знаю! Так вот, если честно, то мне некогда сейчас жалеть, просто для жалости, для сантиментов-ностальгий времени нет.
И это есть Жизнь! Именно так, с большой буквы.
Отдых-это смена физической усталости (с)
***
а все глупые мысли у женщин появляются там, где очень много свободного времени. У меня нет свободного времени, у меня нет времени на глупые мысли.
И я открыто заявляю, что женщина тогда Человек, когда она чувствует себя востребованной.
А, где и кем востребованной-это просто уточнения. Но они, эти уточнения, на самом деле, не так уж и существенны!

Смеркается. Смеркается я сама регулирую. С командой «Тихо!» сложнее.
Сегодня на сейчас все сложилось, как нельзя кстати. Ребенок на улице, муж в кровати, вроде спит, а может опять притворяется. Но, это плюс!
Из минусов: мусор вынести некому - раз, два - я объелась тремя пирожками, три - завтра на службу.
Вот бы взял кто-то и сказал: «Вы имеете право хранить молчание!», а некому! Не ровен час, взболтну чего-нибудь лишнего.

проделала большой труд: выбросила вон мешок того, что зовется «носить нечего», напекла пирогов с мясом, надиктовала два диктанта ребенку голосом мужа, прополола грядки балконные. Устала так, что хочется в баню, веником по жопе, шашлыков и безобразий. Наверное, по жопе - самый верный вариант стать покладистой женой.

Человек, с которым я делю кров, зов плоти и воспитание нашего ребенка, хоть и уверяет клятвенно, что любит меня и бережет, как себя, на поверку оказался большим эгоистом. Выходить один в люди за креветками для меня и всем остальным для себя, что просто, не витиевато зовется «еда», он категорично отказался. Вот и верь после этого мужчинам! Собирались долго, основательно. А то! Первый раз на люди показывались за два дня. Я собралась за пять минут, долго ли умеючи. Пятьдесят пять потратила на ожидание прихорашивающегося мужа. Много думала. Больше нехорошего.
Пока собирались, местный лабаз закрыли на большой замок и сдали под сигнализацию. Грабить не стали, все равно, у них продукты не первой свежести. Съездили в ближайший «Фуршет». Поглядели на пустые полки, погуляли по пустым территориям, почитали свежий глянец. Купили креветок, сыра, немного алкоголя и какой-то ерунды-еды по мелочи. На сдачу взяли упаковку презервативов.

Муж у меня хороший, покладистый, со мной, практически всегда, соглашается. Опять же, понимает меня с полуслова.
-Вот, не мешало бы посуду вымыть.- Говорю ему.
-Ага.

Проходит полчаса.
-Посуда...
-Что посуда? Помыть посуду? Сейчас помою.

И помыл ведь. Ну, не золото ли?!

Лень вчерашнего дня просочилась в сегодня вязкой липкой мякотью тающего мороженого. Сразила наповал всех. Боюсь даже думать, что это какая-нибудь новая неизлечимая болезнь. Что тогда с нами будет?
В доме тишина и покой, даже залетевшая в открытое окно муха, потрепыхавшись вяло, больше уже не жужжит-ленно. У мужа постельный режим, уверяет, что в нем хорошо читается. Не знаю, не проверяла, я сегодня видела его три раза, все три бескнижным. Но вид у него цветущий, аппетит усиленный, похоже, что пока умирать не собирается. Ребенок дорисовывает второй выпуск комиксов и печет кекс. Я томно вожусь в балконных грядках.
За окном, говорят, май. Я не верю. Промозгло, вязко, зябко. Небо - тяжелое водянистое - тужится дождем, обдувает холодом. Выходить на улицу не хочется. Но, запасы кофе на донышке, да и креветок, уж очень, в организме не хватает. Нужно собрать волю в кулак и идти, вдруг это последнее желание?

отметили в милой лени и шатком состоянии перемирия после полуночного «Кто виноват, и что делать?» Как водится, к общему мнению не пришли, но пар выпустили, тем и успокоились. Что поделаешь, у каждой семьи свои традиции.
Вечер тоже вышел славным, демократичным, у каждого свой «мир, труд, май», свобода выбора и все такое. Ребенок доедает большое ведро пломбира. Я мучаюсь животом-разнылась, как махровая истеричка, студенческая язва. Похоже, что она меня переживет. Папа уехал кататься на ребенкином велосипеде.

-Папа, как же ты на нем будешь кататься?! Он же на тебя мал!

Впереди еще три дня выходных, как же это звучит сладко!

Они уже не мальчик и девочка. Они уже давно не мальчик и девочка. Они уже давно. Сколько-то лет прошло?! Вместо давно. В марте было тридцать. Тридцатник. Впереди уже гораздо меньше. Меньше, тоньше, зыбко...
Они уже не мальчик и девочка. Даже ей уже в метро говорят: «женщина», «Женщина, вы выходите?»

Она уже давно вышла. Вышла на чужой станции и стоит теперь дурой среди оголтелого люда снующегося, движущегося, торопящегося по своим делам с видом знающим, с видом умелых. Стоит теперь дурой на распутье. Станция пересадочная. Куда же ей пересадиться?! Приживется ли где-то в чужом грунте? Ой! Страшно! Страшно и больно.

Слезы горькие, давкие... чернота на очи стелется... очки... черт подери! Упали, слетели, наступили, растоптали... осколки счастья...

Аморфная масса. Движется, колышется... марево, туман, фата-моргана...
куда-то спешат, торопятся жить, дышать, любить, успеть...
пересаживаются...

На воздух! Вверх! Лишь бы куда-нибудь! Лучше, конечно, домой. Но, туда нельзя. Там все чужое, терпкое, липкое, грязное...

Воздуха! Воздуха срочно! Хоть глоток холодного, хоть полу!

Отчего-то так сладостно? Как хорошо-то, как хорошо! Ну, зачем ее будят?! Вот взять бы и не проснуться!

...
Они уже не мальчик и девочка. Вместе давно. Вместе на двоих горечь, сладость, батон и литр молока. Вместе. Съемная комнатушка в коммунальной квартире. Как там было сладко! Узкая девичья кровать. Вдвоем тесно-тесно, слиться, проникнуть в него, прирасти сиамским близнецом. Как давно это было! А было ли? Была ли эта тошнота, дурнота и его липкие руки, скользкие потом страха, обнимающие ее колени, его умоляющие глаза? И белые, холодные стены потом? И эта пустота внутри после жаркого, жгучего, раздирающего насквозь, выворачивающего чувства безвозвратности?
Да, им тогда было по 20. Жизнь только начиналась. Впереди такие дали, такие перспективы! А тут ее беременность, их беременность. Но, он считал, он полагал, что все впереди. А тогда это было лишнее, мешало тогда. Она тогда согласилась. Она всегда с ним соглашалась, что тогда, что потом.

А детей у них больше не было. Не получалось. И эта выстраданная девочка, что в доме появилась, была счастьем - полным, совершенным. Она тогда парила, летала. Сколько ей это стоило?! Он ведь до сих пор не знал, да и не узнает теперь, сколько она «заплатила», чтобы девочку-отказницу взять. Тогда такие сложности были. Спасибо, конечно, Иванычу! Устроил тогда все, помог, ну, и пусть, что собой расплатилась. Противно было, гадостно, каждый раз после его объятий тело в ванной вымачивала долго, оттирала до красноты его прикосновения.
И даже на работе никто не догадался, что ребенок не их, неродной. Все устроил Иваныч, как обещал, оформили через роды-декрет и никому не проговорился.

И вот теперь оказалось, что у него с ней любовь: настоящая, реальная, всамделишная - сама видела, как горят его глаза. И она ребенка от него ждет... вот признались вечером за чаем-вскользь, как промежду прочем, как о погоде с ней поговорили...

...
От чего так ноет внутри? И эти стены, опять эти белые холодные в кафеле стены?! Жжет, горячо, внутри горячо...

Сотворили вечером среди гостиной большой мат из трех слоев чистых простыней. Без моего участия, как оказалось, турниру "на лучшего акробата" не состоятся. Скандировали в два голоса благим ором «мама» так, что мне оставалось только согласиться тихо-смирно, без словесных конвульсий, не то соседи заволнуются и вызовут все экстренные службы города. На все экстренные службы я, в эту пору года, была не готова. Тем и взяли, как языка в плен.

Выступила достойно. Вышла на маты гордо, вся в белом, как в последний путь, показала им программу минимум: березку, кувырок вперед-назад и мостик-виадук. На том и удалилась.

Теперь, вот гадаю: хватит ли им впечатлений от моего, все еще гибкого тела, на то, чтобы дали мне спокойно, в тишине и покое, допить свое пиво в тихом закутке кухни под пару-тройку сигарет, или брать мне оголтелых зрителей за жабры и давить их диктатурой бабьего пролетарского нрава, типа: ночь на дворе и всем мальчикам велено спать?!

Снятся какие-то смешные отвратные сны.
Некоторые смахивают на эротические, другие-не очень, но все сны чем-то похожи.
Погоды заплакали.
Ноги холодные.
Губы мягкие.
Постель, невероятно, теплая и сладкая.
У меня нечего выпить. А то, что есть-не хочется.
Руки у него хорошие. А вот говорит много.
Еще то удовольствие!
Может, я вообще не женщина?

Расплескать стоячий уклад быта последних двух недель, завязав его предварительно в тугой узел сладострастия.
Вот и все, на что я оказалась способна сегодня.
Оказалось, что безобразия, производимые мной, не такие уж и разрушительные.
Так, по мелочи: чуть-чуть хмеля, чуть-чуть голого тела и в койку до изнеможения сном.

сегодня обнаружила дивную штуку: каблуки совсем не чувствую к концу дня. Судя по всему, мы с ними слились в одно целое, как сиамские близнецы, приросли друг к другу, как реципиент к донору, превратились в один органокомлекс.
Вот и ладненько. Главное, чтобы мужики не заподозрили, что истинная длина моих ног на 7 см меньше.

Образ Тома Сойера.

Тому Сойеру 14 лет. Он жил в Америке. У него есть лучший друг Гек Фин.
Том Сойер был хитрым, умным, жизнерадостным, приветливым и умел разговаривать с друзьями.
Том Сойер был разгильдяем.
У него была старая грязная одежда.
И старая мачеха Полли, которая находила всегда ему работу...

(тяжело деточке дается "писательство", ой, как тяжело!
А вот то, что обнаружилось на обратной стороне листа.

конечно, осознавать, что я не одна ебанулась на работе. Это чувство солидарности делает тебя чуть-чуть выносливее к жизненным перверсиям. Но, это ужасно, на самом деле, когда две женщины в расцвете сил могут выпить водки, хорошей водки, только по выходным. Это ужасное и предсказуемое пугает.
А еще меня волнует: есть ли секс после 34 с таким ритмом жизни?
В жизнь после смерти я, как-то, больше верю.

Я сегодня взяла, по совместительству, четвертинку в месяц волшебного пирога-говна.

У Саши розовая сорочка, бордовый галстук в забавный горошек, размером с вишню, коричневые брюки с подозрительными пятнами не первой свежести. Саша обычно гламурный до безобразия!
У Саши шизофрения, абсолютный музыкальный слух, розовые подоконники, мать в перманентном постельном режиме и дефицит общения.
Он в этом живет доминантно давно. Рецессивно у него случаются любовники не первой молодости и свежести: лысые, сутулые коротышки, с укропным пучком волос из ноздрей, раздутые в районе живота дурными газами, скомканные в промокашку в спешке чувств и эмоций. Все, как один, на подбор общим тусклым, желтушным лицом, на котором отдельной жизнью живут торчащие, непослушные усики-антенки, которые они постоянно приглаживают, покручивают, пощипывают, как будто настраиваются на нужную волну. И, не находя зоны покрытия, прячутся в затхлые, пыльные, паутинные закоулки, из которых любопытно высовывают, когда мы приезжаем на вызов, сморщенные носы-картошки в натюрморте из шевелящихся укропных усов, живущих отдельной, независимой жизнью. Выглядывают из тухлых подворотен квартиры, как робкие тараканы, которые только-только заселились в новую среду обитания, и гадают: прихлопнут их тапкой, аль нет.

Еще реже случаются у Саши светлые дни, когда звонит родной папа из германий. Тогда он расцветает, как дивный цветок в царском саду, потеет ладошками до росы хлюпающей, и норовит подсунуть влажную, слизкую, обмусоленную выделениями телефонную трубку, тебе под ухо: «Доктор, скажите, что мама совсем плоха! Скажите, что мы голодаем, и нам не хватает на лекарства!»

-Папа, папа подожди, не клади трубку! Сейчас с тобой будет говорить доктор! - кричит надрывно он телефонным проводам.

Но провода в ответ только «ту-ту-ту...» короткими, захлебывающимися в надрыве безразличия, отрывистыми тахикардийными гудками, как стаккато изношенного, дряблого, тряпичного сердца его матери.

Тогда Саша остервенело, неистово, надрывно, безобразно, покусывая нижнюю губу до росы темной крови, носится по большой затхлой квартире. Роняет сквозняком партитуру, мамины лекарства, какие-то книги, посуду, стулья с дивной резьбой на точеных ножках, сшибает с ног лысых, сутулых любовников, затаившихся в закоулках... заламывает руки, просит, как у богов, пощады у высоких потолков, искореженных страшными, дикими рисунках-потеками, что размазаны высохшими соплями на неумытом лице. На очередном круге ада, захлебываясь в слезах, диком рокоте боли, что кровавой пеной клокочет на потресканных губах, он обессилено падает на шаткий, хлипкий, скрипящий в унисон боли, венский стул перед черно-белым пунктиром горизонтали рояля. Роняет голову на вытертые горечью-сладостью клавиши. Замирает на какой-то миг.
И, не отрывая головы, каким-то шестым чудом возрождается.
Вот еще голова мертва. Но руки уже воскресли. Эти тонкие белые хрупкие девичьи кисти, как крылья. Взмах, взмах, еще один...
И вот оторвался от земли. Полет!..

И льется божественная музыка. Неистовая, безумная, страстная, горячая, как пламя ада, сладкая, томная, выворачивающая наизнанку, выжигающая насквозь и боль, и разлуку, и счастье, и любовь, и даже то, что зовется состраданием...

В доме чисто, пахнет борщом и кулебякой, на улице хмурится - быть дождю.
Надо бы белье погладить, да некому, все в делах по горло: муж уехал на встречу, ребенок на велосипеде катается, мне банально лень. Все, как обычно, не вовремя.
Мы вчера с детенышем ходили за обновками и накупили кучу разноцветной хуйни. Меня опять заклинило на красном, наверное, это диагноз. Хотя, что скрывать, мне в красном так хорошо, что лучше не надо! Но всему должен быть предел!
На улице встретила много дам в красном, на обоих двух, и с красными большими сумками. Это теперь фетиш, да? Я где-то это встречала, кажется, в начале 90-х. У меня тогда были моднявые красные сапоги, доброй им памяти, и моя первая любимая сумка формата «батон, пакет молока и пару кило еды». Мода опять по кругу пошла, все просто и банально. Мы не молодеем, мода-юла, все как песня, которая ходит по кругу.
А завтра мне на новую работу. Мне завтра нужно начать привыкать говорить и думать «мы».

супруг мой-сволочь, но сволочь порядочная.
Как в сказе народном: свояк свояка видит издалека.
За тем и откланиваюсь.
А как вы тут поживаете? Чем дышите-видете?
Неужели, весна пришла?
Вы это чувствуете? А, если чувствуете, то каким органом?
Хотя, я о другом хотела всех спросить.
Вот, сволочь-расхожее слово, довольно употребительное в обиходе.
Но, лично вы, что вкладываете в него, когда его произносите?

Особенно мне, не привычной к ходулям.
Утром расхаживалась, как паралитик после инсульта в период активной реабилитации, в обед поймала цимес, особенно после того, когда правое бедро начало жить синхронно с левым, довольно неплохо в синергизме.
Но к вечеру сдохла старой клячей, бредила растоптанными "тапками", в которых в стране волшебной "03" чувствовала себя волшебницей, даже без походки от бедра.

здорова не в смысле объемов, а в содержании нутра.
Немножко усталая и в полном цейтноте.

Завтра я ухожу из волшебной страны 0З. Возможно, навсегда.
Мне грустно и больно, я даже немножечко плакала в ту ночь, что дали мне для принятия решения. Так бывает. Это жизнь. Любовь, увы, всегда так кончается.
Я сменила работу, гардероб и начинаю новый виток своей жизни.
Что меня ждет, я не знаю. Никто этого не знает.
Весна, юбки и каблуки мне пошли на пользу.
Оказалось, что все это я умею носить.

Деточка моя, как-то неожиданно, повзрослел. Я не знаю хорошо это или плохо, когда в неполных одиннадцать лет такая самостоятельность и отстаивание своих взглядов на многие вещи. Довольно недурственные взгляды, но мне так непривычно, совсем непривычно.
А вчера он себе сам приготовил омлет. Ах, скажите вы: "Что такое омлет?!"
Ну, не знаю, но мне было убийственно приятно, что он его не только приготовил по своему взгляду на это блюдо из жареного белка, но и вымыл сковороду и тарелку после себя. Вымыл-коренное слово в этом действии. Кто знает толк, тот поймет...

А весна уже такая сумасшедшая, горячая, страстная, что хочется жить в этой дурманящей, липкой, сочной зелени вечно!

Понимаешь, Сережа, мы не могли бы с тобой жить полноценно, на полную грудь.
Понимаешь, я не умею быть садисткой перманентно. Вернее, я умею, но потом мне становится стыдно. Стыдно перед собой. А стыд перед собой это гораздо больнее, чем мучить тебя своей нелюбовью.
Да, черт побери! Любовь - не любовь, с каждым случается, с каждым бывает, я ведь не наивная дура, которая верит свято в иллюзию счастья.
Но, я ведь не смогла бы тебя потом уважать. А жить без уважения гораздо больнее, чем без любви. Я надеюсь, я очень верю в то, что ты поймешь, сейчас уже понимаешь, о чем я пытаюсь тебе втолковать.
Я не хотела играть в привыкание, в привыкание к тебе, к твоей любви: безграничной, как космос, не требующей от меня одновременно ничего, и самого сложного - быть с тобой.
Я помню тот день, я остро помню тот день: вязкий, промозглый, залипающий ошметками прошлогоднего снега и влажной дурнотой внутри, как бывает, когда попадаешь в затхлое помещение, пропитанное испарениями гниющего заживо тела. Я помню тот день, как бы не хотелось бы его забыть.
-Я тебя люблю!- безостановочно говорил мне ты и глядел глазами бездомного пса, ищущего своего хозяина.
-Я тебя не люблю, понимаешь?! Я буду тебе изменять…
-Ну, и что! - сказал мне ты.- Моей любви хватит на нас двоих.


Любви твоей, может быть, и хватило бы. Но это не сделало бы нас счастливыми: ни тебя, ни меня.
Я надеюсь, что ты понимаешь, уже понимаешь, что я была права, когда ушла от тебя.
Закон хирургии прост и банален: там, где гной-там разрез.

Как-то неожиданно, почти из ничего, вызрело желание дурашливости, драйва и прочих безобразий.
Но вы, мои милые, хорошие, такие родные и близкие, вы все мои самые-самые, как-то враз, стали такими занудами и снобами, что я уже почти вас всех боюсь позвать сегодня, ну прямь сейчас, сотворить какое-то небольшое безобразие.
Например, просто признаться в самом сокровенном: часто ли вы врете? А себе вы часто врете?
Вот только не говорите, что никогда и ни за что!

Она не была дурнушкой, но и не красавица.
Усредненный образ женщины многих мужчин.
Усредненный и блеклый. Не толстая и не худая, не брюнетка, но и не блондинка, не кривая, не косая, не прыщавая, не дура, совсем не дура, но и не умом шибкая. Не лучше, но и не хуже, чем та, что кольцом и паспортом повязанная.
Так они о ней вспоминали.
Носила прищур близорукости, блеклые, прозрачные глаза, нарисованные красным губы, средний размер одежды «м» и малые потребности к спекуляции отношениями.
Но что-то в ней было такое, что, когда она уходила тихо, на цыпочках, растворялась в рассветной мгле, как растворяется сахар в кипятке, как уходит липкий сон после болезненной температурной лихорадки, они, ее мужчины, лихорадочно облизывали пересохшие, потресканные, выжженные ее соленым телом губы, выпивали залпом, не чувствуя вкуса, две чашки горького кофе и с вздохом невозвратности выливали в
унитаз прокисшие щи, оставленные женой на плите.

Едем вчера на вызов. Скучаем. Бензин подорожал, на улицах каловые завалы рассосались. Вообщем, просто едем, без особых натуг. Обнаружили в машине, кем-то там, забытый засаленный томик Кастанеды.
-Погадай-ка мне, дружок!-говорю я В.-Стр. 64, можно сразу сверху, с первого абзаца!
- Дон Хуан открыл свою кожаную сумку и вытащил фигурку.(с)

Ржали долго, уже после, когда госпитализировали синюю фигурку.
Онанизм ни фига организм не укрепляет, а порой приводит к тромбозу вен полового члена.
Не могу сказать, что Кастанеда мне нравится, но гадать в пути, по дороге на вызов, теперь буду-презабавное занятие!

Со мной такого никогда не было! Здравствуй, грусть!
Перед выходом на работу я наглым образом упустила на пол пакет завтрака, устроила маленький такой потоп ряженкой, метра квадратных на 2, подвернула ногу в голеностопе, упала на колени, почти готовая к совокуплению с мартовской грязью в позе «кошка просит», два раза повторила коллегам «с ебанутым добротой утром!», три раза пила кофе, как будто сначала, кружилась целый день головой и несла милую ахинею.
После работы, вместо селедки, купила куриные грудки, вместо ананасов на эти белые медленные мышцы настрогала персики. Какого-то чуда, на ужин приготовила печень, эти чертовы грудки, запекла в духовке рыбу в фольге, а мои мужики, как оказалось, мои потуги проигнорировали жестко - ограничились супом-пюре.
Вообщем, теперь они спят. И мне, наверное, пора.
Вы не знаете, как бы ввести себя в летаргическое состояние и проснуться тогда, когда включат весну в большой буквы?! Или как бороться с неуклюжестью? Меня это не то, чтобы гложет, но пугает бесповоротно!

Страстная и хлюпающая. От такой любви случаются дети и мокрые ботинки. Хотя, мокрые ботинки сначала, а потом - дети, если холодные ноги греть без контрацепции чувств.

Если бы мальчики, хоть иногда, понимали девочек.
А девочки понимали мальчиков.
Вообщем, скучно бы жить было.
Вот, что я хотела сказать.

-Наш новый учитель физкультуры такой! (с нескрываемым презрением) Я ему говорю, что мы даже разминку не сделали, а вы заставляете нас выполнять нормативы. А он мне заявляет:
- Что, самый умный?! Давай сдавай нормативы для 8-го класса!
-Ну, и как?
-Да как! Отжался я ему 30 раз, покачал пресс сорок раз за минуту и подтянулся на турнике 15 раз.


Вечерний сериал «Поговори со мною, мама!»
Укладывается спать. Обнимает щедро подушку после дневной разлуки.
-Мам, я так люблю обнимать подушку. А ты любишь обнимать подушку?
-Нет, я люблю обнимать мужчин.
-Мам, а подушку ты обнимать любишь?
-Нет, предпочитаю мужчин.
-Пап, пригласи для мамы мужчину!

Планетка крутится-вертится. Тикают ходики. Сыпется песок в часиках тоненькой ржавой струйкой - натужно, болезненно. Воется от боли невозможности, невозвратности. Скрипят, крошатся в пыль зубы. Расплетаются канаты-нервы, растрепываются нелепой бахромой по краям. Вместо сердца - хляки. Жидко месиво невозвратности. Аденома бытия. Апоплексия времени. Асистолия эмоций.
Лодочник гребет, тужится, выдувает щеками моветон. Тра-ля-ля. Ту-ту-ту.
Лодочник-перевозчик долдонит неистово веслами, отбивает свой ритм на стылой водной глади. Круги не идут. Морок, тьма, хмурь. Батарейки в искусственном водителе ритма сердца лодочника вечные. Вот он какой, невиданный зверь перпетум - мобиле!

Хорошо в лодке. Болотная зелень вокруг. И неистовое зрелое небо, пускающее сопли пузырями-надеждами. Хорошо в лодке, да некуда деться! Лежи, танцуй генерализованными клонико-тоническими судорогами до остановок дыхания, до морозной синевы на губах, широких зрачков, в которых отражается прозрачный до невозможности мартовский снег.

По этике на дом задали картинку с вопросами. На картинке маргинального вида личности, переодетые в почтальонов, работников ЖЭКа, милиционеров в форменной фуражке набекрень, тетенек не первой свежести в мундире скорой помощи и прочих мудаков.
В вопросах детишек пытают, что они будут делать, когда дома один, совсем один, а пьяные сантехники и злые тетки со скорой в дверь звонят и требуют «Откройте!»
Деточка каллиграфическим почерком написал фигурную дужку и подытожил «Пошлю все службы обратно».

...
-Мам, дай мне срочно нож!
-Зачем тебе нож?
-Я буду опасно убивать велосипед!

Странный день и приятный. Я такие люблю. Когда просыпаешься от того, что от сна изжога, когда детеныш человеческий и муж еще спят, а ты шлепаешь босыми пятками на кухню, залитую золотом мочевины солнца - тонкой, правильной струйкой, что указывает на юго-восток. И потягиваешься нагим телом, хрустишь заспанными суставами, подставляешь левую грудь навстречу весне, которая вихрем с открытого балкона пупырит кожу, и соски улыбаются этому разудалому сквозняку.
И душ сегодня приятный ожогами хлестких струй, что оплетают тебя, словно гладкие, холодные, мокрые пролитым дождем змеи, и кофе из джезвы не бурчит, не плюется, а поднимается шапкой Мономаха - величественной и монументальной, как матриархальный строй.
И в эти полчаса, пока мой мир проснется, можно просто быть, просто жить и не пугаться зверя по имени «субботний завтрак».
Всего-то нужно накануне купить на рынке правильный творог: крепкий коровьим геномом, чистый руками, что доят и ткут узоры молочного здравия, с принципом «от души!»

Рано замуж, рано муж, семья, дети. Быстро все выросло, вызрело и гулко рассыпалось сухим горохом, дешевыми бусами раскатилось, забилось под вытертые, выщербленные, стонущие половицы. Муж ушел к молодому мясу, дети выросли, вызрели стройным крылом и упорхнули из гнезда. У нее осталась хандра, скука и одиночество в большой квартире, пугающей ухающими звуками густую, как кисель, темноту.

Ей около сорока. В багаже, оставшимся от семейной жизни - чемодане без ручек – десяток толстых, неуклюжих пузатостью, похожих на пивные бочонки, фотоальбомов, туго налитых эпизодами счастливой семьи, что скалятся истертыми углами-зубьями, как разваренный рис в фаршированном перце; паспорт с глубокими оспинами - отметинами о заключении и расторжении брака. Да мутные, жидкие, как молоко из пакета, воспоминания, тающие под солнцем-временем снегом, что оставляют после себя слезливые лужицы-голограммы.

Ей около сорока. Еще стройна, туга, крепка бедрами и девичьими грудями, зелена глазами, что редкого бархатного цвета прелого мха скрестившегося с мятой, и с пустотой внутри - липкой, вязкой, темной, крошащейся кариесными зубами, как простудный сон.

Чтобы восстановить равновесие, подлатать точку опоры - расшатанную, хлипкую, дрожащую осиновым листом на сквозняке жизни, она покупает путевку в санаторий в места, где по поверью находится живительный источник, дающий молодость, здоровье и красоту. Она пакует чемоданы, отбирает самые лучшие наряды: и в пир, и в мир, и в постельный шелк, холодящий прохладой обнаженное тело, ухоженное салонными масками, ботоксами, лифтингами, вычерченное абрисом почти идеальных линий пластической хирургии. Эпилирует, скрабит, шлифует свою оболочку пустоты. Она в надежде там встрепенутся, пусть и не надолго, но эффективно, радикально, подлечить свою хандру и одиночество свежей струей из маскулинного брандспойта. Она дрожит мелкой нервной дрожью, от которой пустота внутри приходит в движение и колышется желатиноподобной рябью, как зеркальная гладь озера от легкого случайного нелепого выдоха ветра, ужарившегося в липкой дурноте жары.

Чемоданы упакованы, билеты на руках, на дне внутренней пустоты болтается зерно надежды. Она звонит подруге попрощаться и просит совета, что взять с собой почитать в дорогу. «Эрих Мария Ремарк» - говорит подруга.
...
После возвращения.

-Как отдохнула?
-Дождь шел уже несколько дней. Снег таял… я проплакала над Ремарком весь отпуск. Мне не нужны были мужчины, потому, что со мной был Ремарк.

Я, почему-то, боюсь теток, которые утверждают, что вагинального оргазма не существует.

У меня в голове каша. По консистенции похожа на размазню из геркулеса, на вкус и запах - типичное гуано. Это странно и неприятно одновременно. Диетические продукты в голове тоже нужно уметь готовить. Мне этому учится еще и учится.

Сходила к окулисту. Оказалось, что мои "розовые очки" называются близорукостью.

С раннего утра по улицам хаотично снуют мужчины. У них в руках букетики, напоминающие дохлых птиц, и растерянный вид лица.
Вот и весна пришла.
Значит, будем жить!

-Мам, а что такое аборт?
-Аборт-это производное от латинского слова abortus, т.е. выкидыш.
-Мам, что такое аборт?
-Это прерывание, прекращение... понимаешь?
-Нет, а ты мне все же скажи, что значит, когда собаке говорят «Аборт!»

***
Папа: Тебе пирожков оставить?
Сын: Да!
Папа: Сколько?
Сын: Чтобы мне хватило!

как скульптор-дилетант из Мухосранска.
Душа требовала полета, руки чесались.
Начесала в бадью три яйца, расслоила их на белок и желток, зачем-то, своей любознательностью. Оказалось, что белки при взбивании пенные, а желтки-хорошо густые. Наверное, муж, как всегда у хороших жен случается, был прав, когда яйца у теток покупал, кричащих на весь базар о свежих домашних яйцах.
Но яйца хороши взбитыми, когда к ним сахар примажется. Напримазала на три яйца почти полный стакан. Вы меня о пропорциях не спрашивайте, у меня всегда они на глаз левый, потому, что он лучше правого видит.
Потом показалось, что гоголь-моголю без сметаны скучно-вычавила из банки то, что не доели вчера с блинчиками. Не доели прилично-грамм так 150.
Соду, уже по привычке, в яично-сахарно-сметанный коктейль бухнула, кажется было пол-чайной ложки. Уксусом гасила-помню.
Ублажила эту абракадабру стаканом муки. Мешала недолго, потому что миксером.
Вылила на противень, застеленный предварительно бумагой для выпечки. Я бы дядьке, который эту бумагу изобрел, памятник при жизни поставила наполовину туловища, его половине, той, в которой мозги предусмотрены. С этой бумагой я чувствую себя почти кудесницей, у которой линии кулинарной судьбы на ладони расставлены правильно, соответственно фен-хую.
Выливала тесто жидко. Сверху яблоком манерно полировала, тонкими раскроенными дольками... орехи в пироговом деле никогда лишними не были, как кружавчики в белье для романтически настроенных натур, вот и ими не брезговала. Для оргазма вкусовых рецепторов корицу не жалела, пусть не думают, что я жадная-не все в кофе ее, родную, не всю в кофе.
В печку, жаром растопленную, совала пирог без жалости - я та, которая, говоря "а", переходит сразу на "б"! Когда такая игра пошла, разве можно удерживать порывы страсти лепнины из така?
Готовность проверяла лучиной, она не обманывает!

Резала пирог уже остывшим, кромсала бережно неправильными треугольникиами.
Сожрали! Под чистую!
А куда им деваться, когда во мне все поет скульптурной лепниной из останков холодильниковых нужников, пусть и разлива мухосранского!

Приехали.
Выползаем из гравицапы* достойно, по принципу субординации: я из кабины правой коленкой вперед выхожу, Витёк, сегодняшний мой бой-фельдшер, - с будки.
У нас с ним высокие отношения! Он ко мне: «Тёть, Наталь Владимировна, коленки ровняй, смирно!», я ему: «В будку, племяшек!»
Выползли, поползли скороходами через ступеньку на свой пятый без лифта. У него в запасе еще моих семь лет вперед, но отстает от меня на забеге, зараза! Курит потому что, как паровоз, да жопу на машине двигает постоянно из пункта А в пункт Б, как коня по шахматной доске, и спорт избегает, как случайные связи. А у меня принцип по жизни давно один: жизнь-это движение! Мал еще Витёк, неудал, чтобы эту мудрость житейскую своей лысой головой постичь.
Я уже на звонок потертый давлю, скрытый в пыли и грязи времен, что код да Винчи, а бой мой ногами все еще ступеньки четвертого этажа перебирает, как в замедленной съемке.
Пока бабка дверь скрипучую за тремя замками открывала, позвавшая нас, спасателей малибу, сама себе, без зазрения адекватного восприятия действительности на «умирает 65 лет», я успела Витька выкусить: «Ну, что, племяшек, не задохнулся в полете пролетов?»

Открыла она нам дверь, сердечная, открыла широко и гостеприимно, хоть и в состоянии, как она полагала, близкому к реанимационным мероприятиям.
А оказалась на глаз ничего - не реанимационная! Сочная, живенькая, с губками в пинке помадного ме йстрима, с устойчивой позой Ромберга, ну, и пусть, что та с налетом старческой ригидности, будет вам сто лет в обед - сами поймете, как оно там в вековом размере!..
То, что в девяносто семь лет шестьдесят пять кажутся молодильным размером, нам не привыкать: плавали-с зубами!

Взмахнула руками, как птица-лебедь крыльями, беззубым ртом прошмякала :
-Какое шчастье! Ко мне приехала шкорая!

Бабке, может быть, и счастье невиданное привалило, чудо-юдо и всякие сказки, что былью стать могут, если палец правильно в дисководе переставлять - на цифры ноль и три, да только ее плюгавой, облезлой шавке хозяйкино счастье – сплошной стресс! Шавронья, рожденная в Куликовскую битву, от исполнения хозяйских желаний сплошной грустью пошла, три раза пукнула от такого набега волшебников страны «03», и чуть не поперхнулась, не захлебнулась в мочевом море-океяне, что из нее от таких неожиданностей вытек. Если бы не Витёк, безоглядно раздавивший опасность своим оранжевым чемоданом, утонула бы сердечная или захлебнулась бы в истерии страсти. Эти собачки Ноты чудо хороши как, для примера истеричности чувств. Я бы их в музей кафедры пат. Физиологии мед. института определила, и кормила бы вперед себя, по шерсти гладила, блох собственноручно вылавливала, чтобы жили вечно живым примером крайних реакций.

Бабка, не смотря на паспортный возраст, оказалась хороша памятью и уклюжестью артритических суставов. Вспомнила все, что было возможно: и соседа забулдыгу Иванова вспомнила, и свою молодость в раннем цветении, и даже Стравинского нам сбацала на расстроенном фоно. Так задушевно сбацала, что даже Нота забыла о женских рефлексиях в своем климактерическом возрасте и несмело подвыла своим простуженным сопрано.

Полечили бабку вниманием, растрогали своим приездом. Все остались довольны. Даже оранжевый чемодан не обиделся, что его в этот раз не расчехлили.

*
– Извините, а гравицапа – это что? – Ну, гравицапа, это то, без чего пепелац может только так летать, а с гравицапой в любую точку вселенной фьюить – за пять секунд. (с)

детеныш человеческий приучает себя к организованности, каждый вечер пишет распорядок дня на день грядущий.
(орфография автора)
Распорядок дня

26.02.02. (это на сегодня, если что)
1. Просыпаюсь.11.00
2. Смотрю телевизор. 11.00-12.00
3. Узнаю когда ити в школу. 12.00-12.40
4. Иду домой. 12.40-13.00
5. Собераю порфель на плавание. 13.00-13.05
6. Кушаю. 13.05-13.25
7. Глажу и смотрю телевизор. 13.25.-14.20
8. Смотрю телевизор. 14.20-14.50
9. Иду на плавание. 15.00-18.00
10. Смотрю букиных 18.00-18.50
11. Кушаю. 18.50-19.15
12. Смотрю телевизор. 19.15-22.00

Противный цензор мама распорядок дня почикала. ))

Кстати, вы не знаете на каком канале рассказывают об оленях?
А то, после вот такого ребенкиного ликбеза, я чувствую себя полным профаном в оленей теме:
-Женатые олени очень сильные и могут запросто перевернуть машину.

Деточка моя совсем быстро растет, я за ним еле-еле поспеваю.
Странно это все, странное это закономерное взросление своих детей. И умом понимаешь, вроде как, но все равно непривычно, что тот малыш, который смотрит на тебя с фотографий 10-летней давности, уже вровень твоему плечу и забегает вперед, чтобы дверь открыть, а вечером, когда ты возвращаешься с работы загнанным зайцем, наливает тебе чай, садиться напротив, подпирает лицо кулаком и совсем по-взрослому заглядывает в глаза, на полном серьезе говорит: "Ну, давай рассказывай, что у тебя там стряслось! Разве ты не знаешь, что нужно выговориться, чтобы внутри стало легче?!"
И говорить оказывается с ним уже можно, практически, обо всем. И говорить легко и просто оказывается.
Лишь бы это чувство доверия не вспугнуть, не расплескать, не распылить в мелочах, в пустяках, не затоптать, лишь бы!
Мой сын, я знаю, что мы будем стараться, будем пытаться... мне очень хочется в это верить...
...
Вечер. Мы едем домой. Лифт улиткой ползет, клокочет, дрожит нервно, натужно.
-Мам, я тебе говорил, что я тебя люблю?
-Да, случалось...
-Мам, я хочу, чтобы ты знала, что я тебя люблю!
-Я тебя тоже очень и очень...