Жил однажды мальчик, который каждый день тайком убегал в лес на несколько минут. Его отец начал волноваться. Что мальчик мог там делать каждый день? Однажды отец спросил его:

— Зачем ты проводишь так много времени в лесу?

И мальчик ответил:

— Чтобы быть ближе к Богу.

— Ну, — сказал с облегчением отец, — для этого тебе не нужно идти в лес. Бог повсюду. В лесу Бог не другой, чем в любом другом месте.

— Да, папа, — улыбнулся мальчик, — но в лесу я становлюсь другим.

Полюбил бедный студент богатую девушку. Однажды она пригласила его на свой день рождения.

На юбилей единственной дочери родители позвали множество гостей, людей достойных, из известных семейств. Приходят они всегда с дорогими подарками, состязаются друг с другом — кто из них больше поразит именинницу. А что может подарить бедный студент, кроме своего любящего сердца? Да и не в цене оно сегодня. Ныне в почёте драгоценности, роскошные наряды и конверты с деньгами. А сердце в конверт не упакуешь…

Что делать? Думал студент, думал и придумал. Он пришёл в богатый магазин и спросил:

— Нет ли у вас дорогой, но разбитой вазы?

— Есть.

— А сколько она стоит?

Стоила она сущие пустяки. Обрадованный студент попросил упаковать то, что осталось от вазы, в красивую бумагу, и поспешил в кассу.

Вечером, когда гости стали вручать свои дары, студент подошёл к виновнице торжества и со словами поздравления протянул ей свою покупку. Затем, неловко повернувшись, он как бы случайно выронил свёрток, который со звоном упал.

Присутствующие ахнули, а расстроенная именинница, подняв подарок, стала разворачивать его. И — о, ужас! — услужливые продавцы завернули каждый осколок разбитой вазы отдельно! Гости были возмущены обманом, а молодой человек с позором бежал.

И только чистой душе девушки эти кусочки показались дороже всех даров. За ними она увидела любящее сердце.

Существовал некогда город, жители которого до того страстно любили поэзию, что если проходило несколько недель и не появлялось новых прекрасных стихов, — они считали такой поэтический неурожай общественным бедствием. Они надевали тогда свои худшие одежды, посыпали пеплом головы и, собираясь толпами на площадях, проливали слёзы, горько роптали на музу, покинувшую их.

В один подобный злополучный день молодой поэт Юний появился на площади, переполненной скорбевшим народом. Проворными шагами взобрался он на особенно устроенный амвон и подал знак, что желает произнести стихотворение. Ликторы тотчас замахали жезлами.

— Молчание! Внимание! — зычно возопили они, и толпа затихла, выжидая.

— Друзья! Товарищи! — начал Юний громким, но не совсем твёрдым голосом:

Друзья! Товарищи! Любители стихов!
Поклонники всего, что стройно и красиво!
Да не смущает вас мгновенье грусти тёмной!
Придёт желанный миг… и свет рассеет тьму!

Юний умолк, а в ответ ему, со всех концов площади, поднялся гам, свист, хохот. Все обращённые к нему лица пылали негодованием, все глаза сверкали злобой, все руки поднимались, угрожали, сжимались в кулаки!

— Чем вздумал удивить! — ревели сердитые голоса. — Долой с амвона бездарного рифмоплёта! Вон дурака! Гнилыми яблоками, тухлыми яйцами шута горохового! Подайте камней! Камней сюда!

Кубарем скатился с амвона Юний. Но он ёще не успел прибежать к себе домой, как до слуха его долетели раскаты восторженных рукоплесканий, хвалебных возгласов и кликов. Исполненный недоуменья, стараясь, однако, не быть замеченным (ибо опасно раздражать залютевшего зверя), возвратился Юний на площадь.

И что же он увидел?

Высоко над толпою, над её плечами, на золотом плоском щите, облечённый пурпурной хламидой, с лавровым венком на взвившихся кудрях, стоял его соперник, молодой поэт Юлий. А народ вопил кругом:

— Слава! Слава! Слава бессмертному Юлию! Он утешил нас в нашей печали, в нашем горе великом! Он одарил нас стихами слаще мёду, звучнее кимвала, душистее розы, чище небесной лазури! Несите его с торжеством, обдавайте его вдохновенную голову мягкой волной фимиама, прохлаждайте его чело мерным колебанием пальмовых ветвей, расточайте у ног его все благовония аравийских мирр! Слава!

Юний приблизился к одному из славословящих.

— Поведай мне, о мой согражданин, какими стихами осчастливил вас Юлий? Увы, меня не было на площади, когда он произнёс их! Повтори их, если ты их запомнил, сделай милость!

— Такие стихи — да не запомнить? — ретиво ответствовал вопрошённый. — За кого ж ты меня принимаешь? Слушай — и ликуй, ликуй вместе с нами! Любители стихов! — так начал божественный Юлий…

Любители стихов! Товарищи! Друзья!
Поклонники всего, что стройно, звучно, нежно!
Да не смущает вас мгновенье скорби тяжкой!
Желанный миг придёт — и день прогонит ночь!

— Каково?

— Помилуй! — возопил Юний, — да это мои стихи! Юлий, должно быть, находился в толпе, когда я произнёс их, он услышал и повторил их, едва изменив, — и уж, конечно, не к лучшему, — несколько выражений!

— Ага! Теперь я узнаю тебя! Ты Юний, — возразил, насупив брови, остановленный им гражданин. — Завистник или глупец! Сообрази только одно, несчастный: у Юлия как возвышенно сказано: «И день прогонит ночь!..» А у тебя — чепуха какая-то: «И свет рассеет тьму»?! Какой свет?! Какую тьму?!

— Да разве это не всё едино? — начал было Юний.

— Прибавь ещё слово, — перебил его гражданин, — я крикну народу, и он тебя растерзает!

Юний благоразумно умолк, а слышавший его разговор с гражданином седовласый старец подошёл к бедному поэту и, положив ему руку на плечо, промолвил:

— Юний! Ты сказал своё — да не вовремя; а тот не своё сказал — да вовремя. Следовательно, он прав, а тебе остаются утешения собственной твоей совести.

Но пока совесть — как могла и как умела… довольно плохо, правду сказать — утешала прижавшегося к сторонке Юния, — вдали, среди грома и плеска ликований, в золотой пыли всепобедного солнца, блистая пурпуром, темнея лавром сквозь волнистые струи обильного фимиама, с величественной медленностью, подобно царю, шествующему на царство, плавно двигалась гордо выпрямленная фигура Юлия. И длинные ветви пальм поочередно склонялись перед ним, как бы выражая своим тихим вздыманьем, своим покорным наклоном то непрестанно возобновлявшееся обожание, которое переполняло сердца очарованных им сограждан.

К Бахауддину Накшбанди письменно обратились четыре суфийских шейха: из Индии, Египта, Рума (Турции) и Персии. За каждым из них стоял определённый суфийский кружок. В посланиях они слёзно молили Бахауддина поделиться с ними опытом духовного обучения — с тем, чтобы они могли передать его своим ученикам.

Бахауддин ответил им так:

— То, чем я владею, не ново. Вы тоже всем этим владеете, но неверно применяете, а потому, получив мои советы, вы только и скажете: «Это не ново!»

Шейхи ответили так:

— С почтением к вам, мы верим, что наши ученики так не подумают.

Бахауддин не ответил на письма, но зачитал их на своих собраниях и сказал:

— Будучи в стороне от происходящих событий, мы сможем понять то, что произойдёт. У тех же, кто окажется в гуще событий, нет такой возможности. И всё же они будут стараться разобраться в том, что же с ними происходит.

Затем Шейхи написали Бахауддину послания с просьбой прислать какой-нибудь знак его внимания. Бахауддин для каждого ученика послал по маленькой тюбетейке, присовокупив, чтобы шейхи раздали их от его имени, но ни словом не упоминали о том, что подвигло его к этому.

В своём собрании он рассказал:

— Я сделал то-то и то-то. Находясь на отдалении, мы отчётливо увидим то, чего не увидят те, кто непосредственно втянут в происходящее.

Затем, спустя какое-то время, он написал каждому из шейхов, спрашивая, исполнено ли его пожелание и что за этим последовало.

Шейхи прислали в ответ: «Ваши пожелания исполнены».

Что же касалось последствий, то шейх из Египта написал: «Моя община ревностно восприняла твой дар как знак особой святости и благословение. Тюбетейки были розданы, и каждый увидел в них глубокий внутренний смысл и передачу вашего наказа».

Турецкий шейх писал: «Община отнеслась к тюбетейкам с большой опаской. Люди почему-то решили, что за этим стоит ваше желание взять над ними верх. Некоторые опасаются, что через тюбетейки вы можете прямо оказывать на них давление».

Шейх из Индии писал об иных последствиях: «Наши ученики находятся в сильном замешательстве и ежедневно просят меня истолковать им значение розданных тюбетеек. Без моих пояснений они не в силах решить, как им к этому отнестись».

Письмо от персидского шейха гласило: «Тюбетейки получены, последствия таковы: искатели, довольные даром, ожидают дальнейших проявлений вашей благосклонности, которые вдохновят их к большей старательности и ревностности, во благо дальнейшему обучению».

Бахауддин дал необходимые пояснения своим слушателям в Бухаре:

— Преобладающий тип поведения членов суфийских кружков в Индии, Египте, Турции и Персии в каждом случае проявился в ответах. Их отношение к бытовой вещи — тюбетейке, например, — по своей сути такое же, как и ко мне или к моему письму с наставлениями. Они повели бы себя точно так же, если бы, скажем, встретились со мной непосредственно. Ни этих людей, ни их шейхов не наставляли в том, что необходимо отслеживать, не является ли помехой для них их отношение к самым простым вещам. Не следует переносить отношение к вещам на людей — особенно в качестве критерия их оценки. Для учеников персидского шейха сохраняется возможность понимания, поскольку они лишены самонадеянных претензий на «понимание» по образцу того, что мои тюбетейки — благословение для них, угроза для них, замешательство для них. Египтяне проявили надежду, турки — боязнь, индийцы — нерешительность.

Упоминаемые выше наставительные послания Бахауддина Накшбанди, тем не менее, переписывались — что считалось благочестивым поступком — и получили хождение среди благонамеренных, но не достигших просветленности дервишей Каира и Хинда, а также в персидских и турецких землях. В конце концов, они попали в те круги, которые и сплотились вокруг пресловутых «шейхов тюбетеек».

Бахауддин попросил одного странствующего дервиша — каландара — навестить все четыре общины, чтобы узнать, как были восприняты его письма с испрашиваемыми наставлениями. По возвращении каландар рассказал следующее:

— Они говорят: «Это не ново. Мы именно так и делаем. И не просто следуем этому, но и строим на этом весь распорядок нашей жизни. Наша живая традиция побуждает нас каждодневно помнить об этом».

После этого Бахауддин аль-Шах Накшбанд созвал всех своих учеников и сказал:

— Находясь на удалении от событий в общинах четырех шейхов, вы видите, как мало было сделано ими на Пути знания. Они обучены столь немногому, что по большей части не в состоянии извлечь пользу из своего опыта. Где же, в таком случае, преимущества «каждодневных напоминаний и борений»? Возьмите на себя труд собрать всё, что об этом известно, и детально ознакомьтесь с тем, что произошло, включая обмен письмами, мои высказывания и рассказ каландара. Отметьте, что мы предложили необходимые средства обучения. Пусть всё будет записано — для того, чтобы эту историю можно было использовать для обучения. Пусть непосредственные свидетели событий подтвердят истинность написанного — чтобы, если будет на то Божья воля, хотя бы описание этого случая могло бы предотвратить частое повторение подобного в будущем, и пусть с ним ознакомятся те, кто был так глубоко затронут «воздействием» безвредных тюбетеек.