Из пяти открытых окошек два — недописанные письма; и один коммент.
Во всех трёх случаях написанный текст упирается в какую-то жуткую пошлость,
и чем витиеватее пытаешься её раскрасить, тем гаже и корявее она выглядит —
как если пытаться раскрасить акварелью старую железнодорожную шпалу.

Грызешь ногти, по кнопкам трык-трык-трык, перечитал — тьфу-у-у.
Ctrl-Backspace, Ctrl-Backspace — дык, дык, дык. Закурить. Пф-пф, кхех.
Ругнёшься матом на себя, протянешь звук "я-я-я" в трёхбуквенной мантре,
да и захлопнешь два окошка. А в третьем — от души как начнешь рубить,
да разойдёшься, да ещё Бунина до кучи приплетёшь. Или там, Набокова.
А как выдохнешься — так скорей нажать "Отправить", пока не перечитал.

Наверное, труднее всего писать человеку,
которого действительно понимаешь.

Ни разу ещё в эту новую заразу не выиграл, не угадал.
Пить Работать меньше надо. У-у.

Ладно, лучшая оборона — нападение.
Вот мои 6 фактов. Два из них — ложь.

1. ГУВХ никогда не разгуливает во сне и вовсе не лунатик.
2. Однажды ГУВХ промочил ноги в Атлантическом океане.
3. ГУВХ никогда не клал чужие какашки в почтовые ящики.
4. В детстве ГУВХ ходил в музыкальную школу.
5. ГУВХ ни разу не блевал в общественном транспорте.
6. В детстве ГУВХ обожал тусоваться у железной дороги.

Приз... Хм... Пароход, вот. Нарисованный специально для.

Всё, моё терпение лопнуло.
Только за сегодня некая "Духовно-Родовая Держава Русь"
прислала следующие документы — всего на 7 страницах:

"Дипломатическая Нота" — "А был ли Холокост?"
"Дипломатическая Нота" — "О Свастике и Солярных Солнечных Символах
Рускаго Славяно-Арийскаго Рода Свята Расы Роды Небеснаго"
"Указ № 113" — "О сохранении льгот Родовичам Державы Русь,
отменённых по планам спецслужб, и смертной казни
чиновников всех уровней и других лиц в РФ, виновных в отмене льгот".

Причём на "бланках", с исходными номерами, с подписями.

Начинаю собирать коллекцию самых жутких проявлений сна разума.

ГУВХу доверили отредактировать русскую версию нашего сайта.
ГУВХ читает, в голос воет матом и яростно черкает красной ручкой.

Как прав был Винни-Пух, когда распевал,
"Кто ходит в гости в пять утра, тот поступает мудро".
Особенно если вместо мёда — кальвадос, и совсем без хлеба.
Для полноты картины осталось сочинить кричалку или сопелку,
а слово "кальвадос" зарифмовать с "хэппинесс".

Спасибо за счастье : ))

Жутковато с жесточайшего похмелья смотреть "Жестокий романс",
блеск и нищета Россiйской имперiи, размах и удаль и уродство,
диктатура банкнотъ и репутацiй, грустный дым по реке,
отсыревший сад и рассохшиеся доски беседки на обрыве,
белёные дымные громады в тумане, гудки, слова, туман, гудки, смерть.

Из окон кабинета математики в нашей школе на Покровском бульваре
были видны окна алтаря баптистского молельного дома, а в центральном
окне виднелись буквы, "Бог есть Любовь", в зеркальном отражении, конечно.

Хи-хи-хи, прикалывались мы, и свысока смотрели на церковный сон разума,
мы же себя образованными считали, да и слово "любовь" имело всё больше
постельные коннотации — или в лучшем случае кондитерские, мы же только
в 4-м классе тогда были, а про Бога вообще ни сном, ни духом — матушка,
конечно, сводила меня на причастие в маленькую церковь на Речном вокзале,
когда мне исполнилось 11, но мне от того раза запомнилась только долгая
ледяная дорога от метро вдоль Фестивальной улицы, духота и толкотня
внутри, стояние в очереди, потом метания, когда моя очередь подошла,
зажмуренные глаза, панический внутренний вопль, "я грешен, что в метро
места старушкам не уступал!", ещё одна очередь, вкус черствого хлеба,
и жуткое чувство обнажённсти и бессилия перед втиснутой под
приземистые расписные своды чёрно-серой бормочущей толпой.

Never again.

Может, оно и зря, что я впервые "Бог это Любовь" в зеркальном отражении прочитал,
сквозь запотевшее осеннее стекло нашей школы, бывшей мужской гимназии,
потому что потом, когда я вырос и окреп и узнал другие смысловые компоненты
этого расхристанного, но все ещё живого слова, помимо кондитерско-постельных,
мои отношения с нею всё больше смахивали на отношение между катком и асфальтом,
со всеми побочными эффектами — рёв, шум, сотрясение земли и затруднения в движении.

А сейчас я учусь заново — я уже знаю, что *допишу позже, уехал в гости.*

Третий по счёту постинг удалён, едва появившись.
Всё-таки не нравится мне, когда на email-подписку оформляют.
Вся ерунда, что за последний час написал и сразу удалил, куда-то
кому-то исправно отправлена по почте, и кто-то хмыкнет,
мысленно ругнётся, удалит. А я вовсе не это хотел сказать.

А что хотел сказать... Женщины Леди, у вас любви всегда больше,
и любовь эта чистая — совсем не такая, как мужская — у вас любовь особенная,
трогательная, ранимая, безусловная; любовь женщины ни с чем не спутать;
она же тебе по мозгам надаёт, а потом всё равно обнимет и приласкает,
и никто больше так не умеет — в этой любви суть всепрощения,
и нет другой такой любви, которая с этим бы сравнилась.

Вы особенные, вы — вечные.

А-ля акын — что вижу, о том пою.

А что я вижу? Вот этот постинг, привычное серенькое окошко с кнопками.
И в Европу, и в Америку окошко, и даже в Канаду. А за окошком — люди,
города, судьбы, сны, любовь и смерть, радость и тишина, и слова, слова.
Уж сколько слов зашвырнуто в это окошко. Иногда вдумчиво, иногда пьяно
и разгульно. Иногда устало и в тоске, а то и в чёрной ненависти, озверении.
Зашвырнёшь, а потом стыдно. Как Шляпа сказал: если проснулся весь в дерьме,
можно в душ броситься, а можно на улицу — других пачкать,
перформанс концептуальный забабахать.

Это к вопросу о депрессивных кроманьонцах.

Что ещё я вижу... Вот билет в сеть на 100 рублей между кнопками вставлен.
В кармане нашёлся. Рубли напоминают о том, что я позавчера с таксистом подрался;
опять стыдно. Позитивные кроманьонцы с таксистами не дерутся, они на них ездят.
Впрочем, этого я сейчас не вижу, потому об этом петь не буду.

У меня много примет и ритуалов, но самому главному из них
я так и не придумал названия — глубокой ночью, часа в два-три,
выбраться на берег пруда в старинном парке, и долго сидеть на берегу
и смотреть на воду, на звёзды, на отдалённые огни многоэтажек;
вот утки шумно на воду садятся, а иногда спят у берега, а ты их шагами
спугнёшь — одна утка проснется, да скорей других будить — всё как у людей —
вот летучие мыши чертят фантастические зигзаги над водой и попискивают,
как натуральные инопланетяне; ночные звуки — это вообще отдельная песня.

Вот так сидишь на берегу, смотришь в бездонное лунное мироздание —
и вся чернота из головы выветривается, становятся ясны все проблемы
и терзания и подспудные угрызения то ли совести, то ли мнительности,
которая похожа на маленького гнусного скользкого хорька;
становится ясно, как жить дальше и что делать и что думать,
и вообще всё становится ясно, мирно и спокойно,
как в дачном детстве , совсем ранним утром.

И в октябре я прихожу к ночной воде, и в ноябре; а декабре
пруд закрывается корявой крышкой льда — как ворота захлопнутые,
и приходится справляться в одиночку, но получается не всегда,
и сажа начинает оседать причудливыми жирными хлопьями,
накапливается, перекатывается лохматыми клубками.
Страх и ненависть в непосредственной близости
от Покровских ворот. Жутко на себя взглянуть.

И так — каждый год.
Нету тяжелее месяца, чем март.

Здесь был пьяный и невменяемый постинг про скинхедов.

Summary: главное — подчинить психику, секс идёт как приложение.
Почти всегда во главе квази-фашистских организаций стоят геи,
потому что это — самый простой путь реализовать свои фантазии,
да и у герра Шикльгрубера тоже в этой области не всё было ясно.
Про господина Ульянова и господина Зиновьева тоже слухи ходят.

И вообще, где замкнутое сообщество — там всегда секс.
Всем хочется любить, хоть как-то, а то иначе-то, как же.

Дополнительная информация — см. статью
Ярослава Могутина "Сексуальность фашизма".

Из чего предыдущий пост вылился — давно уже тянуло высказаться
на предмет тех, кто в депрессии друг к другу тянется, якобы
чуя некую родственную душу "родственную душу".
Депрессия как связующее звено? Мрак.

Если сходятся два изуродованных человека, то поначалу-то оно всегда легче.
Типа, как два афганских ветерана водку пьют, Кандагар вспоминают.
Говорят, вспоминают, снова говорят — закольцовываются друг на друга,
короткое замыкание на прошлом; братаются, коснеют, любят искренне,
водки подливают друг другу, и оба заживо себя хоронят.

В депрессии так же — я тебе нефти, ты мне мазута, потом наоборот.
Только вот закон сообщающихся сосудов тут не работает.
На деле-то — как будто два человека друг другу пощёчины лепят.
Или как два ковбоя. "Джэк, ты за 500 долларов съешь кучу дерьма? —
— съел — получил деньги — обидно стало — Майк, а ты-то как?
за 500 долларов тоже можешь кучу дерьма съесть? — не вопрос! —
— Джэк, тебе не кажется, что мы оба за бесплатно дерьма наелись?".
Или хуже того. Вместо ковбоев — готичный петух и удолбанная кукушка.

С этой отравой в одиночку надо бороться. Как с пресловутыми рабскими каплями.

Из "Кыси" запало в память слово — "депрессивный кроманьонец".
Сначала смешно было, потом не очень.

Депрессивный кроманьонец тянется к витальному собрату, как нищий —
к прохожему в пальто и галстуке и ботинках. Ну дай тепла-да-света,
дай, у тебя же и так много — а сам в глубине души ненавидит его
более чем классовой ненавистью. У тебя мол, сука, всё есть,
и счастье, и довольство, а вот у меня не будет никогда. Деньги-то
всегда можно отобрать и поделить, а вот радость жизни — упс.

И оттого ненависть ещё гуще, вязче. И что не умеет он работать,
да зарабатывать своё счастье — оттого и ненависть жжёт больнее.
Сколько бы ни дали — всё равно пропьёт. Поданные гривенники,
горячие рублики ложатся в холодный, склизкий карман ватника.

Депрессивные кроманьонцы так же, как бомжи, любят тусоваться вместе,
только им оттого нет ни тепла, ни радости, потому что депрессия — как водка,
распаляет, да не греет. Ужратый бомж, он что? — только себя, бедного,
свои желания да горести видит, да другому в глотку их затолкать пытается,
да ещё у в а ж е н и я требует, вынь да положь. Вот соберётся такой кружок,
да и закончится поножовщиной — потому что каждый только себе в гнилые
кишки смотрит, да других приглашает посмотреть. А у тех — свои кишки.
А ну давай гнилыми кишками меряться. У кого оказывается короче — тот за нож.
Оскорблённое достоинство своих корост и язв отстаивать.

А приличные кроманьонцы шагают себе по тротуарам, радуются жизни,
стряхивают пепел в окно такси, спорят о диете Аткинса, читают газеты —
и поглядывают на депрессивных — кто с отвращением и брезгливостью,
кто с жалостью — рублик горячий подаст, или там булку сдобную,
и всё катится дальше привычным чередом.

Когда мне нравится какой-либо коммент, или письмо
неотвеченное, или просто по делу — я его не удаляю,
держу во "Входящих". Удаляя обычные уведомления, именно
на это письмо много раз и натыкаюсь — mail.ru так устроен —
и в конце концов решаю, что с ним делать, ответить или удалить.
Последнюю неделю просмотр почты неизменно упирался вот в это —

блять пиздец я щас сдохну нахуй
как же мне щас плохо.

Это я сам себе послал на мыло несостоявшийся постинг для дневника.
Подозревал, что дальше будет хуже, и приберегал на будущее.
Я вообще часто сам себе на почту несостоявшиеся постинги шлю —
вдруг пригодится. Как-то раз решил их все вычистить —
уёй, такого дерьма начитался. А вот во что я упираюсь сейчас —

Гонорары выдаются 5, 9 и 10 марта.
По старой схеме, в то же время.
Мария.

Это значительно xy хуже, потому что напоминает о деньгах,
съёмных комнатах, долге перед МНС, и что до зарплаты 27 дней, из них рабочих — 19.

Давайте же отделим мухy от котлеты и Фому от Ерёмы.
То есть суицид как таковой — от размышления об оном —
а потом и то и другое — от истерического запроса на внимание.

Эти три вещи не имеют между собой ничего общего.
Хотя нет, имеют — все три, как правило, вызывают в подсознании
раздражение и смутный ужас, пополам с больничной брезгливостью,
что, в общем-то, вполне естественно, и более того — здраво.

Ладно, прикроем эту тему.

Ещё про текст, пока что это главное всё-таки.
Одна мысль, которая примерно с середины текста, как раз после обеда, не отпускала —
хотя скорее, не мысль, а убеждение укоренившееся — что если собой кончать,
то надо непременно стреляться в голову; при этом ключевую роль играют
осколки кости. Чтобы пуля вошла в череп и осколки кости полетели,
а по-другому как-то совсем не то: неинтересно и неправильно.

Сегодня, ещё до текста, снилось ночью —
новый кадиллак, я за рулём, на сиденьях — друзья.
Типа, на пикник едем к морю, или просто катаемся.
И вдруг на дороге начинают попадаться дикие животные.
Слева жираф на обочине пасётся, справа — газель летучая.
А-а, буйвол на дороге! Визг тормозов, объезжаем по встречке;
ещё не стихли крики — бородавочник аккурат на разделительной,
невозмутимый такой — объехали. И тут до меня доходит, что впереди
разбился некий сверхгромадный грузовик, на борту которого был
весь Московский зоопарк. Тут же закладываем вираж вокруг носорога,
а сразу нам — бегемот, раззявился вообще поперек дороги, пасть разинул,
я кручу руль, как бешеный, объезжаем по траве, а там речка и мост —
на мосту из-под колёс заяц громадный такой прыскает, скачет в заросли,
подальше на дороге — волк, а я скорость сбавить не могу, всех пассажиров
так и бросает из стороны в сторону, волка объезжаем, а за ним ещё какой-то зверь ...

Так и проснулся — не доехав. Мобильник взвыл — 07-00, типа, а ну геть.
Хоть и знаю, что любой сон занимает лишь 0,1 секунды — всю ночь
мозг нагло и чёрно дрыхнет, и только когда до него раздражитель доберется,
он наспех придумывает сказочку, чтобы сознанию впарить, как фальшивый банкнот —
эта фаза сна ещё rapid eye movement называется — но всё равно обидно.
После многих снов обидно страшно — "ну как же так? банкнот-то где?".

Пытаюсь писать вменяемые постинги.

В тексте, который я сегодня обнаружил, очень мало координат —
упоминается Кишинёв, один раз упоминается 1986 год, когда автор текста
получил ещё советский диплом, — значит, автору сейчас 40-45 лет.

Самое страшное кино — документальное, или якобы —
типа "Ведьмы из Блэр", но в конце фильма — титры,
и всё равно сразу же видно предназначение фильма.

На какую целевую аудиторию просчитан — так же, как и любая книга.
Функция очевидна — развлечь, проповедать, или просто заморочить.
У любой книги — хоть у Библии, хоть у Конституции, хоть у "Парфюмера" —
и функция, и целевая аудитория — весь просчёт — всё на поверхности.
Увлекаемся, развлекаемся, почитаем, или принимаем за истину
в последней инстанции. В зависимости от задуманной автором функции,
причем с полного нашего согласия.

А это — написано автором скорее для себя — написано рвано, без сюжета, без
центральной идеи — просто мысли, события, отступления — и оттого
меня преследует неотвязное ощущение, что всё что там описано —
было именно со мной, что всё остальное — секс, алкоголь, сигареты,
филология, московский снобизм, отвращение к плебсу, ненависть к политике,
Российская и Римская империи, море, пароходы, заброшенные дома,
мой бывший, Лёха, боль, нежность, декаданс, агрессия, кураж, дневники,
убеждения, все эти бесконечные метания, чувства, все эти взлелеянные роли —
что всё это чушь и наносное. Что я теряю себя и ничуть об этом не жалею.

Я потому этот текст никому не дам, потому что я нём живу. Сейчас. Потом — не знаю.
Может, зря я про это здесь написал. Ну не мог я не написать об этом. Хотя может, действительно зря.

Я ещё никогда ничего подобного не читал.
Кастанеда с Пелевиным — детский визг на лужайке.
По сравнению с кем — не знаю, автор не проставлен;
текст черновой, с кучей опечаток и чудовищной пунктуацией,
со смайликами даже, но я в него проваливаюсь, как в крепкий сон.
Весь день сердце бьется невпопад, перехватывает дыхание, дрожа
я сжимаю драгоценные листы (50 страниц крохотным шрифтом без полей),
и сейчас уже ближе к концу текста — нет, так меня ещё не срубало.
"Кысь"? "А Хули"? "Страх и ненависть в Лас-Вегасе"? Что там ещё?
Плюнуть и растереть. Да-да, я сегодня сытно поел, спал 6 часов,
накануне выпил только две рюмки красного столового вина.
Никакого похмелья и недосыпа у меня нет. Полнолуния тоже.
Но я фигурально проваливаюсь в параллельный мир.
Нет, это не фэнтэзи. Больше ничего не скажу. Eщё не дочитал.

Теперь откуда взялся текст. Я сегодня решил разгрести рабочий стол
(в компьютере), и среди вербальных нот и меморандумов обнаружился
этот файл. Я его привычно отформатировал, распечатал 20 страниц —
почитать на обеде — и занялся обычными делами.

Почитал. Вернувшись с обеда, я бегом взлетел по лестнице и первым делом
бросился смотреть атрибуты файла — автор: "OPEL", создан: 9 февраля,
если верить "свойствам", и 25 января — если верить Ворду.
Имя файла — red2.doc — означает, что из сети я его не загружал,
потому что я всегда забиваю в имя файла его краткое содержание,
типа страх-лас-вегас.doc или гениальный-пост-юзера-такого-то.rtf.
Иначе я просто погибну среди многих тысяч файлов и десятков папок.
Это — автоматизм. Откуда мог взяться этот файл? Вирус забросил?
Ладно, неважно. Не знаю, что будет дальше. Какой-то внутренний переворот.

Читается трудно, медленно, часто приходится перечитывать абзацы,
чтобы прочувствовать смысл, но от понятого — такое ощущение,
что ты — в тяжком забытьи, а в это время кто-то то хлещет тебя по щекам,
то обнимает за плечи и гладит по голове, рассказывая сладкую сказку,
то вдруг бьёт кулаком в висок, и при всём этом человек тебе страшно
симпатичен, дорог и близок, что ты в него уже влюблён, более того —
видишь в нём себя, то ли такого, каким мог бы быть — хотя исключено,
автор ставит алкоголь и наркотики и секс на одну доску с лживыми
проповедями осатанелых теле-евангелистов — то ли такого, каким
мог ты мог бы быть, если бы ... — не знаю, я ещё сам до конца не понял.

Сразу говорю, НИКОМУ я этот текст высылать не буду —
я скорее себе руку отрежу или в мусульманство обращусь.
Может, краткие цитаты приведу, но загадывать не буду —
у меня такое ощущение... Блин, не знаю.

Я не знаю, что со мной творится от этого текста.
Ещё раз — я сыт, трезв и спокоен. В очереди вот полчаса в банке
отстоял, погасил задолженность ЖКХ, 6200 рублей. Ещё 6000 за комнату,
которую снимаю, отдать надо, а завтра снова на работу, и Машхен позвонить надо.

Но внутри что-то неудержимо рушится.

Когда гружёный опилками или ещё чем поезд-товарняк
выезжает за ворота зоны, надсмотрщики тычут в груз
остро заточенными штырями, чтобы убедиться,
что в опилки ни одна сволочь не закопалась,
чтобы на свободу-то прорваться.

Тщательно так тыкают, траектории выбирают —
чтоб, хоть ты змейкой извернулся, а всадить тебе остриё
в пах, или в печень, или куда попадёт. Сосредоточенно так тыкают.
Оно ведь дело серьёзное, государственное. На благо народа, опять же.

Вот примерно как такой заточенный штырь мне и представляется вертикаль власти.

.

Мороз и солнце, день чудесный,
Ещё ты дремлешь, друг преле... уёбище морское
А ну вставай, сука неприятная, время без четверти девять!
Опоздал на полчаса, был бит и послан в супермаркет.

Если в каждом невыспавшемся человеке есть что-то от фашиста,
то ГУВХ сейчас — Эрих Хонеккер, оберштурмбанкаратель Восточного Тимора.

ГУВХ проводил взглядом ушедшего постоянного читателя.
Уже третьего по счёту за сегодняшний вечер.
Ну так сам же напрашивался на помидоры.

Помнится, ещё такая тема была, в Килл Билл 1,
когда Elle Driver по больнице идет, одноглазая, в повязке, насвистывает.
Или кто-то за неё насвистывает, неважно. Тю-тю, тю-тю-тю; тю-тю, тю-тю-тю.
Потрясающая тётка, как она потом Майкла Мэдсена во второй части змеёй завалила.
Мэдсен валяется весь такой из себя мускулистый, а у неё манжеты и Понтиак,
и она ему зачитывает смертельные качества змеи — "вот это было про тебя" —
а манжеты так эффектно отворачиваются, а она сигареткой затягивается.
Жаль, Ума Турман ей потом оставшийся глаз вырвала.

Впрочем, это всё безотносительно совсем. Притаращило.

"Отчего деградация?" — терзался ГУВХ, перебираясь
через снежные барханы в районе Новослободской улицы, —
"Отчего агрессия и яд и пустота в словах? Откуда такой вакуум?"

Не в алкоголе дело, и не в табаке — с этим мы с 17-ти лет дружим.
Безнадёга и удушье правящего режима? Тем более не причина звереть
— режиму-то как раз только мысль и логику противопоставить можно.
Зима? Так ведь не первая уже (и не последняя, тьфу-тьфу). Зима как зима.
Семья? Так ведь живу отдельно; и с районом, и с соседями повезло.

Работа? Ах ну да, работа. Бумажки-бумажки-разъезды-бумажки.
Подъемы в семь утра, как в концлагере, тошнотворный рассвет,
фекальные потоки утреннего метро, омерзительные шанхай-базары
из лотков в подземных переходах, слякотный гранит и кафель,
залежи бомжей в крайних вагонах на кольцевой линии, вши,
вонь, разложение заживо, а потом в подземном переходе —
ряды жалких нелепых лотков с разнообразным дерьмом на продажу,
скрюченные бабульки — идёшь утром — стоят, идёшь на обед — всё стоят,
вечером к метро идёшь — стоят всё так же, сморщенные дети подземелья,
а кто-то ещё петь пытается — на случай, если попытаешь не заметить —
сберечь себя чуть-чуть — ведь оттого что мне больно и гадко, им же легче
не станет — а на выходе цыганята на морозе в тоненьких обносках прыгают,
иногда сядут на бордюр, как воробушки — пока светофор не переключится,
из них каждый третий до совершеннолетия-то не доживёт, дай ему хоть сто баксов,
хоть тысячу — всё равно не доживёт — и всё это — как будто
каждый божий день тебе вкатывают укол из жидкой слякоти
пополам с анти-гололёдным реагентом, аккурат перед завтраком, в вену.

Наверное, в каждом невыспавшемся человеке есть что-то от фашиста.

Следует признать, что последнее время ГУВХ пишет редкостную чушь.
Причём не только пишет — он её ещё и думает.

Тухлые помидоры бросать сюда: —> +

Спасибо.

Давно таких хороших выходных не было.
Дышится легко, и нестрашно совсем,
и дензнаки убывают медленнее, чем обычно.
И время как будто само откуда-то берётся.

Только бы поесть вот неплохо было бы.
Одна куриная грудка за двое суток, это не дело.

После прочтения Kaliban не могу удержаться,
чтобы не вставить свой похмельный гривенник в тему.

Из всех похмелий одним из худших было августовское, семь лет назад.
ГУВХ проснулся на кровати с серыми шёлковыми простынями; за окном сосны.
В голове "пушки с берега палят, кораблю пристать велят", и свист бешеной толпы.
Широкая двуспальная кровать, за не притворенной дверью санузел виднеется.

За другой дверью обнаружилась маленькая гостиная с эркером; телевизор,
креслица. "Боже мой, где я?" — подумал в панике ГУВХ и осторожно
выглянул за окно; там по песчаным дорожкам чинно прогуливались
сотрудники компании Ск. С. Лтд, в которой ГУВХ тогда работал тоже
(хотя недолго оставалось). Сверкнул флэшбэк. Поплохело.

Юбилей фирмы, нанятый автобус. Девелоперы, менеджеры, консультанты.
Банкетный зал. Танцы. Рок-н-ролл с зам. гендиректора. Кто кого уронил?
А-а-а, сдавленный стон. Вино ещё было. Божоле. Кого поцеловать пытался?
Офис-менеджера? Эту тётку? У-уёй. А потом... Что же было потом? Пруд был,
пруд. У пруда топ-менеджеры песни Визбора под гитару пели. С ними
американцы, и швед — генеральный директор. Хезер, жизнерадостная тётка такая.
Кевин Хёрли опять же, сволочь гарвардская. Ничего не понимают, но подпевают.
"А чё вы тут грустите?" заорал ГУВХ, сорвал с себя одежды и в пруд бултых!
Кажется, искренне верил, что все его примеру последуют. А то сидят скучные
такие.

Выбрался. Хезер колышется, смеётся — ю хэв спойлт ёр вотч! Часы намочил, типа.
Ничего, Хезер. Часы-то московские, второго часового завода. Это вам
не американское гавно. Секонд Москоу Вотч Фэктори, Хезер!
Ит воркс форэва, ноу америкэн шит, Хезер! Ю'лл сии!
О-о-о, секонд вотч фэктори! восторгается Хезер, йес! йес!
А остальные вроде и внимания не обращают. Ну да хер с вами,
пойду одежду в номер заброшу. Зачем её надевать-то, одежду.
Приятный ветерок такой по коже, бегать одно удовольствие.

Забежал в пансионат, а там светильник на стене. Светит, сволочь, и хоть бы хны.
Вот я щас ему покажу. Подёргал плафон, он и отвалился. Сразу ярче стало.
Ура! А чё с плафоном то делать? Повертел в руках, положил рядом с плинтусом.
Побежали дальше. Длинные такие коридоры, удобно бегать. А навстречу консультант,
новенький, симпатишный такой. Пошли водку ко мне в номер пить, консультант?
(Господи, откуда водка-то взялась?) А, пошли, соглашается новичок.
Мрак, луна, номер, сидим на подоконнике, водка. Потом не помню.

Стон, ещё стон. В телевизоре дельфины плавают, резвятся,
спутниковый канал какой-то. К окошку подойти боязно,
за дверь выйти — как в пропасть прыгнуть. Воды, воды.

Санузел современный, всё сияет. Только вот вода в дырочку вытекает.
Вроде есть заглушка, но всё равно вытекает. А если пяткой вдарить?
Шмяк! Шмяк! Вбил заглушку. Вода набралась, плещемся, стон, стон.
Господи, одежда-то где? Сбегал, посмотрел — вон, под креслом валяется.
А у кресла, оказывается, ручка оторвана. Это не я, она такая была!
Теперь заглушку выковырять. Не выковыривается. Крепко вбил, пяткой.
Который час? А часы запотели и встали. Господи, скорей бы в Москву.

Выбрался тихонечко, по дорожкам побродил. От встречных в кусты шарахался.
А консультант новенький, наоборот, от меня шарахнулся. И ручки трясутся.
Что же это делается. Скорее бы автобус подали. Завтра понедельник.
А понедельник был — 17 августа 1998 года.

Worst corporate party, ever.

Вспомнился август 2002 года, жуткого, дымного.
Жара, какое-то Медведково, что ли, hang-over, ловлю машину.
Папапаймать мамамашину нананадо. Выжить чтобы, а-а, a.
Серый пыльный Опель, старый, и первые осенние листья.
Закат уже, вокруг многоэтажки летят, корпуса заводские какие-то.
"Это — мой город. Мой. Он сделан для меня. Я здесь родился. И живу."

Мой город, как плюшевый мишка был — мой.
Нету его давно, а всё равно — мой.
Это не любовь, это данность.

Вот когда Сакура стесняется, она пальцы ног поджимает.
Запал мне этот образ в память, врезался. Надолго.

А я, когда нервничаю, начинаю кончик галстука в рулончик сворачивать,
двумя пальцами. Сверну — раскатаю — заверну в другую сторону.
А если галстука рядом нет, тогда от сигаретной пачки акцизную марку отодрать,
и тоже — в рулончик. Правда, потом не раскатываю обратно. Не получается.

Наклейки с бутылок тоже годятся. Отдерёшь — и в рулончик. В палочку.
А палочку потом вокруг указательного пальца — в колечко.
Билет на метро тоже годится. Он жёсткий, его скатать-раскатать
много-много раз можно. С одного угла скатал в трубочку, развернул,
теперь с другого. Одни морщинки поперёк других ложатся.

Такая у моих пальцев интимная жизнь богатая.

В почте письмо. Пол приглашает меня приехать в Англию.
Объясняю, что не могу — с работы не отпустят.
В ответ приглашаю его приехать в Москву.
Поработать в университете, например.

"Не смогу," — отвечает Пол, — "в Москве жить. Слишком далеко от моря".

Тёмные тротуары дальнего района, серебрятся меленькие звёздочки,
поскрипывают под ногами. ГУВХ медленно и осторожно идёт к метро,
как по минному полю. Земля под ногами качается и куда-то изгибается;
мелькает мысль сойти с тротуара на дорогу. Высокий тротуар, высокий.
Падение с двадцатисантиметровой высоты — смертельный номер.
В голове безотвязно орёт Гвен Стефани,
what you waiting-waiting-waiting for?
you got your million-dollar contract!
Как комета, проносится рядом маршрутка.
Мысленно даю Гвен Стефани в морду и бреду дальше.