У меня много примет и ритуалов, но самому главному из них
я так и не придумал названия — глубокой ночью, часа в два-три,
выбраться на берег пруда в старинном парке, и долго сидеть на берегу
и смотреть на воду, на звёзды, на отдалённые огни многоэтажек;
вот утки шумно на воду садятся, а иногда спят у берега, а ты их шагами
спугнёшь — одна утка проснется, да скорей других будить — всё как у людей —
вот летучие мыши чертят фантастические зигзаги над водой и попискивают,
как натуральные инопланетяне; ночные звуки — это вообще отдельная песня.

Вот так сидишь на берегу, смотришь в бездонное лунное мироздание —
и вся чернота из головы выветривается, становятся ясны все проблемы
и терзания и подспудные угрызения то ли совести, то ли мнительности,
которая похожа на маленького гнусного скользкого хорька;
становится ясно, как жить дальше и что делать и что думать,
и вообще всё становится ясно, мирно и спокойно,
как в дачном детстве , совсем ранним утром.

И в октябре я прихожу к ночной воде, и в ноябре; а декабре
пруд закрывается корявой крышкой льда — как ворота захлопнутые,
и приходится справляться в одиночку, но получается не всегда,
и сажа начинает оседать причудливыми жирными хлопьями,
накапливается, перекатывается лохматыми клубками.
Страх и ненависть в непосредственной близости
от Покровских ворот. Жутко на себя взглянуть.

И так — каждый год.
Нету тяжелее месяца, чем март.