сабж.

Как хороша свобода, а? Хоть немного её,
хоть пыльная она и немного увядшая, но она есть,
она ещё живёт — колышется на ветру островерхими листьями,
роняет тебе в руки свои горько-сладкие ягоды, а ты за них платишь
песком в глазах и ломотой во лбу, но это куда лучше, чем расплачиваться
за рабство — сытой отрыжкой и пролежнями на рыхлых холёных ляжках.

Сейчас на самом деле — глаза как песком засыпанные,
но в этом нет ничего страшного, это нормально.
Зато только что заплатил за комнату,
купил себе ещё месяц свободы.

Вот если бы недельку отоспаться : )

Теперь я знаю, почему американцы запустили женщину
в космос на целых 20 лет позже, чем Советы — Терешкову;
а на улице, впервые за полгода, навстречу попался человек
всего лишь в сорочке и пиджаке, и вовсе без пальто или куртки;
и так приятно идти по тротуару, перешагивая мутные ленивые потёчки
из жерл водосточных труб — как будто некий безумный диктатор
расставил своих часовых у каждого угла — а они, вместо того
чтобы нести караул, дружно поссали на стены и тут же сбежали.

7Б — Моя Любовь (2007).

7Б — Моя любовь.

7Б — Дом.

7Б — Руки в небо.

7Б — Без пульса.

7Б — Бой с суицидом.

7Б — В коме.

7Б — По главной.

7Б — Человек с башкой.

7Б — Парад планет.

7Б — Документы (bonus track).

Back to Index.

Третий подъезд оказался удачным — замка на решётчатой двери не было. Гектор поднялся по засыпанным окурками ступеням, толкнул жестяную дверь и вышел на крышу двенадцатиэтажки неподалёку от Нахимовского проспекта. Небо накрыло его ясной звёздчатой чашей, и тут же отступило перед настойчивым жужжанием ночного города; звуки отдельных двигателей сливались в один монотонный ж-ж-ж, как сотни мелких штрихов на бумаге образуют сплошной затейливый узор на изнанке конверта с пин-кодом. "Надо подумать, свести дебет с кредитом, утрясти опилочную массу последних дней, разобраться с самим собой, наконец..." — обрывки незавершённых дел свисали пучками разноцветных оборванных проводов, искрили и потрескивали — а для этого надо оказаться надо всеми, выбраться на вершину всей этой паутины силовых кабелей и телефонных проводов и электромагнитных волн, вырваться из кровеносной системы улиц и проспектов, оторваться от сетки координат. Гектор перешагнул невысокий заборчик из сваренных железных прутьев, неторпопливо сел на него и упёр каблуки в оцинкованное железо карниза.

Многотысячный спальный район у твоих ног — освещённое окно чьей-то кухни совсем рядом с носком левого ботинка — паркетный узор пятиэтажек разбивается о многоэтажную стену — разве это не свобода, разве это не то, о чём ты так долго мечтал? — Нет, извини, Гектор, свобода не бывает минутной — она либо есть, либо её нет, и точка. Свобода — это тебе не счастье, которое распадается за доли секунды, как элементы таблицы Менделеева с номером более 104. В систематической таблице человеческого существования её номер — 001, ноль-ноль-один, элемент number one, и если у тебя её нет, то это твоя вина и твоя беда, и ничья больше.

Гектор вытащил из-за пазухи бутылку недорогого французского вина, неторопливо ободрал обёртку горлышка и пустил её по ветру; вынул швейцарский складной нож и рывком штопора вынул пробку; усмехнулся про себя — хорошо, что не шампанское — свинтил пробку со штопора и швырнул её вниз; убрал нож, понюхал горлышко. Пахло вкусно и терпко — Гектор отхлебнул, поморщился привычно, поставил бутылку на карниз, и продолжил призрачный диалог:

— Зачем ты пьёшь? По-твоему, в этом свобода?
— И в этом тоже. Просто один случай из множества.
Свободы нет — посмотри новости. У нас у всех скоро будут
идентификационные карточки с отпечатками пальцев,
тепловой картой лица и ИНН до кучи — и все эти данные
будут считываться каждый раз, когда ты включаешь мобильник
или входишь в метро. Всех нас прищучат и пришпилят,
как жука на булавку — что здесь, что там — благо, технологии позволяют.
Плевать на ИНН и мобильник. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю,
что будет завтра — почему ты обвиняешь меня в том, что я пью вино сегодня?
— Потому что с твоими понятиями о свободе ты просто не выживешь.
— Спасибо, утешил.
— Я не утешаю, я пытаюсь тебя спасти.
— Ты не меня пытаешься спасти, а себя.
— Я это ты!
— Да иди ты. Ты — просто внутренний голос.
Я живу, а ты комментируешь. Но это моя жизнь, не твоя.
Была бы это была твоя жизнь — тогда гундел и комментировал бы я,
а ты бы так же неизменно посылал бы меня в болото и делал бы по-своему.
Ага, заткнулся. То-то же. Конечно, ты прав, но ты слишком скучен,
чтобы делать всё по-твоему. Чудовищно, смертельно скучен. Бе-бе-бе.

Внутренний голос молчал; Гектор щедро отпил из бутылки, закурил и посмотрел на ночной город. Зачем думать о настоящем и будущем, если есть небо, громадный тёмный небосвод; если щёки ласкает мягкий ветер, и так оно было с 16 лет — ведь так оно и будет всегда? Пока ты жив, будет закатное небо, будет ночное небо, будет предрассветное небо, будет выцветшее летнее небо и молочное зимнее небо — оно всё равно будет, и никто не сможет его отнять — если, конечно, ты будешь достаточно осторожен.

— Я буду осторожен, я буду очень осторожен! —

твёрдо сказал Гектор вслух и неожиданно закашлялся.
Во внутреннем кармане нашлись салфетки, и по очереди
улетели вниз смятыми бабочками; Гектор обхватил руками
свою нескладную голову и уставился на зарево проспекта.

— Я постараюсь быть осторожным. Честно.

* * *

Гектор снова отпил — вино мягко протекло по языку, втянулось —
стало тепло и уютно и совсем нестрашно. Гектор расправил плечи
и сладко потянулся; сцепил ладони за затылком и рванулся влево-вправо.

— Ведь так хорошо жить, ну ведь правда — хорошо...

Затекли ноги. Горизонт вжился в сознание; впечатался, надоел.
Куда теперь? — Хорошо, есть ещё куда — Гектор встал, упёрся икрами
в железную ограду крыши, качнулся назад — мироздание в глазах
на секунду провалилось куда-то вперёд и вниз — вернулось обратно.

Теперь осторожно перешагнуть ограду обратно — ещё не хватало свалиться —
вот и надстойка на крыше с жестяной дверью, за нею — электрический свет,
грязные ступени все в окурках, площадка двенадцатого этажа;
а в лифте, оказывается, есть зеркало — ах ну да, это другой лифт —
зрачки впериваются в зрачки, в самое себя — ...

Гектор поднял руку на обочине Нахимовского;
подлетел старый Опель, хлопнула дверца.

Просыпаться в суке — тошно.
Pardon, в скуке. Сука-скука, скука-сука.
От скуки полшага до тягучей, как сгущёнка, тоски.
Тоска — это адреналиновая ломка, жестокая абстиненция,
как мучительная жажда свободы в пропахшем хлоркой карцере ...

Тоска в её нынешнем виде началась дымным летом 2002 года,
когда с Устьинского моста — из-за дыма — не было видно Кремль,
когда в комнатах душный вязкий воздух можно было перемешивать рукой,
как жидкое тесто, а на улице он висел недвижно, как театральный занавес,
и тепловой удар можно было заработать, просто поспав в собственной постели;
в то лето ГУВХ иногда от тоски просто нанимал водителя, чтобы прокататься
по Москве до утра, потому что оставаться на одном месте было невыносимо:
— Пожалуйста, до конца Кутузовского проспекта.
— А теперь обратно, пожалуйста.
— Давайте по Садовому круг опишем.
— М-м-м... Давайте по Садовому еще раз.
В открытое окно автомобиля пахло гарью и выхлопными газами,
но в движении тоска немного отступала — ГУВХ покупал по дороге пиво, и,
откинувшись затылком на подголовник, смотрел на площади и фасады домов,
на змеистые ленты дорожной разметки, на мигающие в дымке хвостовые огни
других автомобилей и смазанные пятна вывесок и рекламных щитов,
и хоть ненадолго ощущал спокойствие и безопасность.

А за двадцать лет до этого тоски не было. Были летние вечера,
когда к нам в дом заходили соседи и говорили, — "Пойдём смотреть закат?".
Поросшая крапивой и шиповником улица через два дома от нашего выходила
на засеянное пшеницей поле, но между заборами и пшеницей было метров сорок,
этакая протянувшаяся вдоль заборов поляна, которая слева упиралась в еловый лес,
а справа плавно шла вниз и утыкалась в газовую станцию, за которой было болото,
а вдалеке, за пшеничным полем, виднелись белёные многоэтажки Ногинска.
Солнце садилось слева, между ельником и Ногинском — громадный жаркий шар,
и взрослые просто стояли, переговариваясь о чём-то, а мы резвились и бегали вокруг,
купаясь в этом неземном, золотистом, лучшем в мире предзакатном свете —
а когда на западе, над жужжащей дорогой на Ногинск, оставалось только
густое багровое зарево — шли все вместе обратно, и прощались у калиток.

Последняя запись вчера — какая-то чересчур агрессивная получилась.

Пришлось мне за неё расплачиваться длиннющим сном,
в котором я пытался закопать чей-то череп в жирной земле
у железнодорожной насыпи, а череп упорно не желал закапываться
и постоянно вылезал наружу то одной глазницей, то другой, то вообще макушкой.

А потом я бешено нёсся на велосипеде по дороге через сырой ночной лес,
увёртываясь от летящих навстречу автомобилей с ослепительными огнями фар.

Если ГУВХ иногда бывает совершенно равнодушен к смерти человека,
так это к смерти священнослужителя. Потому что если ему верить —
то он сейчас в раю, вкушает божьей благодати, а если не верить —
то он сейчас нигде, и вовсе ничего не вкушает — его просто нет.

В любом случае он в выигрыше, в отличие от "паствы",
которая, благодаря именно ему, всю жизнь мается
агрессивной паранойей на тему рая и ада.

В смерти священнослужителя есть какая-то высшая ирония —
как если бы сборщик налогов отправился к халифу и вдруг не вернулся —
или как если бы продавцу лекарства от всех болезней вдруг дали его же таблетку.

Вспоминается одна глупая немецкая баронесса,
на чьём могильном камне, по её завещанию, было высечено:
"Теперь я знаю то, о чём все вы можете только догадываться".

За соседним компьютером в инет-кафе сидит нервный блондин,
дёргает под столом ногой, стрекочет кнопками и курит травку.
Вентиляция гонит и гонит в мою сторону
его сладковатый, приторный дым.

А я сегодня впервые попробовал глинтвейн.
Глоток провалился в горло мохнатым жарким шаром
и гулко плюхнулся на дно измученного пивом желудка.
Наверное, он был в ужасе, когда там осмотрелся.

И незачем ужасаться — Впервые? Глинтвейн? Только сейчас?
Ведь в запасе всегда тысячи открытий,
просто надо уметь их открыть.

То же самое с людьми — одних не устаешь открывать
всё с новой и новой стороны, а других лишь приоткроешь,
как подвальную дверцу — и скорей бежать с громкими воплями.

* * *

А травку я впервые попробовал в 14 лет.
В категории открытий этот опыт можно соотнести
с открытием Ньюфандленда — громадного острова,
невыразимо скучного, абсолютно ни на что не годного.

* * *

М-м-м, к чему это всё...
Сегодня ГУВХ открыл для себя Америку Аризону
и Настырного_рогалика Нахальную_булочку,
а также полюбовался новыми живописными
видами Kilimanjaro Kulverstukkas
и Sumatra Echidna. : )))

Мое первое знакомство с Российской империей началось с железной дороги.
Сопливым первоклашкой ГУВХ жил на одной крупной железнодорожной станции
в Подмосковье, и любимым развлечением всех местных сорвиголов было подкладывать
крышки от пивных бутылок под колёса фрязевских электричек, скакать по кучам угля —
пыльним, сверкающим — собирать крупные куски и меряться, у кого уголь крупнее —
рыться в мусоре под платформами в поисках пластмассовых крышечек
от советских одеколонов, которые были необходимы для игры, собственно,
в крышечки, причём существовала строгая цветовая градация — самыми дорогими
были зелёные, они попадались крайне редко, а самыми дешёвыми — белые,
из везде было навалом — кажется, одна зелёная крышечка стоила 20 белых,
а красные, синие и ешё какие-то выстраивались в стройную промежуточную
иерархию, как кроны и шиллинги и пенсы в английском фунте до 1971 года —
а играли в крышечки просто — становишься напротив оппонента, и крышечка
зажата между полом и подошвой сандалеты — владелец более дорогой крышечки
щёлчком подошвы посылает её в полёт, и она приземляется между вами двумя —
я твоя задача своей более дешёвой крышечкой попасть в снаряд оппонента.
Если попал — крышечка твоя, не попал — прощайся со своей пластмасской.

М-м-м, это я отвлёкся. Просто врезался в память случай, когда я проиграл
однокласснику абсолютно все свои одеколонные крышечки, включая
единственную зелёную — наверное, это была первая в жизни
стычка с неумолимостью реальности.

Как на любой узловой станции, там было множество запасных путей,
ответвлений, одноколеек, уходивших под громадные ржавые ворота,
просто заброшенных веток, штабелей прокреозоченных выцветших шпал
и прочих железнодорожных параферналий. В сторону Москвы открывалась
обширная дельта новеньких сверкающих рельсов, веток на двенадцать,
а в сторону Фрязево — две колеи и запасный путь, длинный, скучный,
поросший травой. Именно там и стояли теплушки времен Гражданской войны,
такие непривычно короткие, куцые по сравнению с современными длиннющими вагонами,
обитые рыхлыми маленькими дощечками на проржавевших скелетах —
они стояли на поросших жухлой травой путях под мирным жарким солнцем,
и их оставалось всего две или три штуки, потому что остальные были уже разрезаны,
на деревянных шпалах вровень с землей валялись куски железа, и только литые оси
с колесами по-прежнему стояли на рельсах — видимо, их трудно было разрезать
и с ними обходились в самую последнюю очередь каким-то особенным способом.

Если идти по запасному пути со стороны Фрязево, то сначала попадались
только эти монолитные оси с колёсами, странно раскатившиеся кто по парам,
кто по тройкам, а кто и вдалеке от всех — но все одинаково ржавые, и хоть
пока ещё на рельсах, но смотрелись, как обувь умершего человека в прихожей —
а если идти дальше к станции, то рядом с этими осями-колёсами поначалу
попадались просто разрозненные куски ржавого металла, потом их становилось
всё больше и больше, и в самом конце пути стояли пока ещё живые вагоны —
истрёпанные, выцветшие, обречённые, и хоть они были такие маленькие
по сравнению с привычными зелёными колбасками RVR-вских электричек,
их отчего-то было страшно и мы.... нет-нет-нет, я был тогда один — я так и
не решился влезть внутрь, только полазил по платформе последнего вагона,
от которого уже не осталось телa — только шасси и колёса на рессорах.

И было так жарко, ясно, стрекотали кузнечики, и издалека послышался гудок —
тогда впервые безлюдная безмятежность показалась смутно угрожающей —
и я сбежал оттуда, от нагретых солнцем обломков Российской империи —
по перпендикуляру, через репейник и канаву к шоссе, и пошёл к дому.

Потом я пару раз ещё там был — колёс становилось всё меньше и меньше,
а мне так нравились их острые конусы, торчавшие наружу там, где ось
переходила в колесо — наверное, это был опять же первый раз,
когда было как-то смутно больно оттого, что прошлое вот так
прозаично уходит, под стрёкот кузнечиков и дальний гудок электрички,
на вросших в землю запасных путях, рядом с антрацитовыми кучами
и репейником, и никого вокруг, совсем никого, только жар и шум леса.

Конечно, тогда я не знал слова "прозаично" и многих других слов,
но это смутное тревожно-тягостное чувство в груди я помню очень хорошо.

Месть ангела дикости оказалась быстра и бескомпромиссна.

ГУВХ проспал работу на три часа, что по степени неприличности
может сравняться разве что с приходом на работу, например, в банк
в рваных джинсах, китайских кедах, с ирокезом на голове и детской соской во рту.

Ужас ГУВХа был столь силён, что, дозвонившись до работы,
он поначалу напрочь позабыл все английские слова и только
трагически выл в трубку — потом ключевые слова вспомнились:
— I cannot come today, I'll tell you everything tomorrow.
Трубку бумц! Затылком об стену бумц-бумц-бумц, бумц-бумц.

Но осознание ужаса положения только нарастало. ГУВХ пометался, обнаружил
полбутылочки Новопассита, осушил её залпом, швырнул флакон в мусорку
и почти моментально провалился в глубокий сон ещё на десять часов.

Проснувшись поздно вечером, ГУВХ долго пытался убедить себя,
что всё ему приснилось и сейчас на самом деле суббота.
Реальность отозвалась настойчивым бурчанием в животе
и фильмом ужасов по ТВ: на экране американский офицер XIX века
обнаружил, что его сослуживцы в затерянном в лесах форте — людоеды.

Полковники и лейтенанты в элегантных синих-с-золотом мундирах
мастерски рубили лук, картошку и морковку, добавляли однополчан,
а потом аппетитно чавкали, со знанием дела рассуждая о том,
что человечье мясо — лучшее средство от депрессии и склероза.

На работу ГУВХ пришёл с таким душераздирающим выражением лица,
что начальство не на шутку перепугалось, охотно поверило в историю про то,
что накануне ГУВХу якобы дали в нос по дороге на работу, даже умудрилось
рассмотреть некие "следы побоев" на правой щеке, долго ужасалось,
хвалило ГУВХа за отличную работу, то и дело жало ГУВХу руку
и вообще всячески сопереживало и симпатизировало.

В ответ пристыженный ГУВХ проделал двойной объем работы, ушёл,
сейчас вот сидит, потягивает Гёссер и пытается понять — что это было?

Последнее время что-то демонов многовато.
Вот, нарыл и ангела — зато какого. Мускулистого, необузданного.

Ангел дикости.

Английское слово wild обычно переводят на русский как "дикий",
но на самом деле в этом слове не просто первобытная дикость.
В нём — живучесть и независимость, свобода и непримиримость.

Ангел дикости (для удобства назовём его так) не терпит пошлости и обывательства;
стоит тебе замешкаться, прикорнуть в мещанском болотце, он тут же налетает,
клокочет, бьёт тебя крылами, будит — окснись! — как замерзающего в тундре —
ведь замерзать так сладко, об этом ещё Джек Лондон писал — а ещё слаще
замёрзнуть в болоте мобильников и шмоток, налоговых деклараций
и потребительских кредитов — в торфянике модных писателей и стильных друзей,
в омуте ночных клубов и светских тусовок, в трясине слухов и сплетен,
в мерзотной гуще шведской мебели, немецких окон и итальянских курортов,
заблудиться в толпе на ярмарке тщеславия, раболепства, выверенных цен
и стандартизированных кастрированных ценностей.

Ангел дикости любит старые, обтрёпанные шмотки и проверенные сигареты,
он обожает неизвестность и скольжение по кромке; иногда он жесток и злобен —
заводит тебя в тёмный лес и бросает — ну как, выплыл? — ну ты сволочь, ангел! —
— ха-ха! так всё же теперь нормально, а "почти" не считается! ну как, понравилось? —
— ангел, иди ты нах! — и обнимаешь его крепко за потное крылатое плечо,
потому что всё равно понимаешь, что вернее и опаснее друга у тебя не будет,
и даже если ты однажды сгинешь в ржавых арматурных джунглях по его вине —
— будешь ему благодарен за то, что не сдох на перьевой перине от инсульта.

А если налетает на тебя морок проникновенной, НЛП-просчитанной, неотразимой лжи —
ангел дикости бросается и бьется отчаянно, чтобы не дать тебе поддаться,
ублаготвориться, раскваситься и растечься в блаженной дрёме разума —
он и врага будет бить, и тебя, чтобы ты проснулся, вышел из транса,
наподдал духовной блевотине под дых, отплевался, отдышался.

Этот ангел дик, необуздан, жесток — и дорог мне, как сама жизнь.
Он один такой — цыганистый, жилистый, живой, неустанный.
Он тоже стареет и давно уже не так борз, как раньше —
но в крылах ещё есть сила, а в глазах — огонь.

Мой старый, добрый, проверенный, коварный ангел дикости.
Как же я тебя люблю, хоть и наставил ты мне синяков.

Было странное светлое чувство.
Весь день просидел в своём кабинете с задёрнутой шторкой, в нежном палевом свете.
Тишина; только стрекочут клавиши; гудит принтер, плюется листами; щёлкает стэплер.

Никто не трогал и не дёргал. Перевёл добрую дюжину разных документов,
даже совсем давние, давно отложенные, почти очистил рабочий стол;
работалось легко и просто и свободно, и совсем не звонил телефон.
Точнее, он зазвонил один раз и долго орал на меня знакомым женским голосом,
орал проникновенно, истерично и надрывно, с вдохновением и упоением,
привычно зверея по дороге, заводясь и раскручиваясь, как маховик,
как вечный двигатель с КПД 119% и встроенным аккумулятором до кучи.

Мама грозила "непредсказуемыми последствиями" на фоне стандартных
"я не святая", "я за себя не отвечаю", "я сейчас приеду" и "я приму меры".

А я. А что я. Я уже давно — одно большое непредсказуемое последствие.
Зато у неё останется два книжных шкафа православных книг
и сладостное осознание собственной правоты.

Но почему-то кажется, что даже на меня мёртвого она всё равно будет орать.
Придёт на могилу, поначалу для порядка поплачет — положено ведь —
а потом заведёт мысленный диалог, привычно встанет в позу,
и пойдёт, — "А ты! А вот ты!".

Другой я её никогда не видел.

Неожиданная встреча, холодная Лесная улица, разговор.
Древняя история Африки, эмиграция в Канаду, политика.

— Какие новости в Москве?
— Плохие новости.
— А хорошие есть?
— Нет.

Впрочем, хорошая новость нашлась.

Фамилия президента Уганды — Мусевени —
переводится с суахили на русский как "Мужская Семёрка".

Фото (с) Solaris.

"Как же всё мучительно хуёво" — слоган последних трёх недель.
"Какая феноменально ёбнутая хуйня" — основное впечатление от просмотра ТВ.
"Как же заебало это мутное скверноблядие" — посмотрев в окно.
"На хуй, на хуй, кричали пьяные гости" — по любому поводу.
"Тебя надо убить, жалкая уёбищная сука" — в адрес пассажира метро.
"Блядь пиздец я щас сдохну нахуй" — придя на работу.
"Тупая блядь когда же ты съебёшься наконец" — про начальство.
"Блядь пиздец вот щас я точно сдохну" — выйдя с работы.
"Блядь, как же я заебался" — по любому поводу.

Бля-я-ять, как же я действительно заебался.

На самом деле я от жизни совсем немного хочу.
Чтобы сошёл лёд и открылась вода,
чтобы можно было сидеть на берегу,
смотреть на воду, и придти в себя.

Но это будет нескоро, совсем нескоро.

Откуда страх, откуда агрессия.
Наверное, всё это — от игры.
Как их много было, игр.

Где-то ты выиграл, где-то проиграл.
А потом отошёл за край доски и остался наедине с собой.

Проситься обратно в игру — неприлично;
просто так сбоку стоять — скучно и невыносимо.

Вот и прёт что-то изнутри — размахнуться, да подорвать.
Оно то страшно, то храбро — попеременно. Мечемся, рвёмся.

Впрочем, красногвардейцев я бы порасстреливал всё равно.
Комиссаров, типа. Кажется, в Баку их много было.
Штук 26 или 28. У-ух, дайте мне Маузер.

Есть такая подростковая штука. Бесцельный драйв.
Когда страшно хочется хоть что-то изменить, — нет, не просто изменить —
а подвзорвать, разметать в клочочки — но непонятно, что именно подрывать-то.

Неважно что — главное, чтобы впечатляюще и спектакулярно,
этакий протестный бубух.

Страшно хочется этого —
до боли в груди и прерывистого дыхания.
В Москве революции кончились 12 лет назад.
Чтобы с осознанием правоты что-нибудь разгрызть.

* * *

А в 1919 году я бы сладостно расстреливал бы красных.

Двое суток безосновательного страха — это как-то слишком.
Конечно, хорошо проснуться в 8 вечера, попить чаю и отрубиться в 3 ночи,
но как-то неестественно. Тем более неестественно, проснувшись в 10 утра,
впериться в телевизор и упрямо щёлкать каналами до, опять же, 8 вечера,
и притом исходить страхом и ненавистью и неприкрытой агрессией.

Жан-Клод Ван-Дамм?
— Интересно, как бы исказилось его галльское лицо, если бы его жестоко "е"?
Алексей Нилов?
— Уберите эту дряблую депрессивную петербургскую тушку.
Новости?
— Расстрелять всех фигурантов на Красной площади и брать плату за доступ к трупам.
Ющенко и Тимошенко?
— Интересно, как бы они рыдали ползали по полу и молили о пощаде в подвалах Лубянки.
Наводнение в Ростовской области?
— Цунами на них нету. Ноги промочили, и сразу в визг. Нет чтобы уток разводить.
Покровские Ворота?
— Сборище лопочущих идиотов, не имеющих ни малейшего представления о реальной жизни.

И так всю дорогу.

Спустился в метро, раскрыл книжку Дм. Бортникова. Вот тут понеслось уже серьёзно.
Глотаю текст жадно, как бедуин — воду. Каждый глоток отдаётся дрожью в мозгу.
Параллельно с текстом про себя ору матом — отборным, зверским матом.
Каждое слово — как чугунная чушка на цепи в слепую кирпичную стену. Пыль, руины.
Параллельно с матом в голове плывёт громадный мощный пароход, прёт как танк,
палит из всех пушек; бешено вертятся винты, лица матросов искажены злобой.
Параллельно с пароходом стрекочут пулеметы "Максим", косят толпы люмпенов,
по брусчатке льётся кровь, скапливается в липкие лужицы, чернеет и воняет.

Выхожу из метро, в лицо бросается ледяной ветер. Книжка лежит в кармане —
исчезает чёрно-серый пароход, замолкают "Максимы", сердце бьется ровнее.

Покупаю пиво, сажусь в "Москвич" за 50 рублей; играет радио "Попса".
Тишь, гладь, Божья благодать, и даже есть надежда.

Смерть ведь совсем нескоро, правда?

Десять миллионов? Двенадцать? Сколько там? Хм.
Вот пришёл в другое интернет-кафе, и приземлился аккурат рядом
с парнем, которого любил мой бывший года этак три назад. Или четыре.

У-у-х, как я его тогда ненавидел. Убить был готов.
А сейчас просто вижу симпатичного парня из Тверской области.

Что делать... Что делать, что делать, хм.

— Как ребёнок?
— Четвёртый год пошёл.
— Нихуя себе. Это же сколько лет прошло?
— Да вот так вот. Тебе щас сколько?
— Да под тридцать уже.
— А мне 28.
— А я думал, ты старше Лёхи.
— Это он меня старше на полгода. У меня февраль, у него июль.
— А-а.

Действительно, а-а-а. Что делать? По-тихому слинять?
Напоить и расспросить? Самому надраться в сопли?

view

Ну что ж, следует признать, что ГУВХ терпеть не может бродячих собак.
Да, это негуманно, да, это жестоко, но ГУВХ любит их пинать.
Бродячие собаки трусливы до невозможности, и притом подлы и гадливы.
Они любят брехать — ничего другого они не умеют — и если чувствуют
безнаказанность, подбираются к самым ногам, хрипят от злобы,
и брешут-брушут-брешут, наслаждаясь собственной (воображаемой) значимостью.

И так хорошо внезапно ногу извернуть — типа как в рок-н-ролле — и заехать
бродячей шавке ботинком по морде, даже не оборачиваясь — почувствовать,
как каблук сбоку в собакину пасть врезается, и она отпрыгивает, как истребитель
с вертикальным взлётом — поначалу инстинктивно скулит — а отпрыгнув,
заходится в ещё более отчаянном, захлёбывающемся лае — а ты улыбаешься,
потому что теперь дворовая шавка знает своё место и трусит поближе подойти —
а ну как снова каблуком по морде дадут? — и оттого ещё яростнее брешет,
и её трусливая бессильная ярость — смешна и нелепа.

Потому что ты сядешь в машину или зайдешь в дом или спустишься в метро —
а она там так и останется, одинокая, никому не нужная, озлобленная, трусливая —
одна у ней в жизни отрада — облаять — вот и весь смысл её дворовой жизни.

С людьми тоже так иногда.

Куплю мечту, недорого. Секонд-хэнд не предлагать.
Хотя зачем покупать — у меня и свои есть, только вот поистрепались.
Так-с, что у нас в активе? Песчаные дюны и степная трава на ветру,
колышется и золотится в до боли тёплом закатном свете солнца;
скрипучий паркет комнат в заброшенных особняках, лепные потолки,
высокие филенчатые двери, которые помнят еще лейтенантов Наполеона;
шершавый бетон недостроенных промышленных гигантов, ржавое железо,
покосившиеся поручни, отблески плещущейся в подвале дождевой воды
на облупленных потолочных балках, гулкое эхо и небо в громадных окнах;
смотреть на ночной город с крыши шестнадцатиэтажки, на огоньки фар
ночных такси, слушать отдалённый смутный шум; смотреть, как гаснут окна,
как мерцает зарево над Ленинградкой; сжимать в руках поручень балкона
и прислушиваться к смутному томлению в груди; найти котёнка и спрятать
его за пазуху потрёпанной куртки, сидеть на краю крыши, свесив ноги,
и играться с ним, гладить его высунувшуюся из-за пазухи головку, чмокать в носик;
ехать в наёмном автомобиле по незнакомым переулкам, заехать на заправку
и смотреть на мертвенный свет ртутных ламп на приборной панели,
пока водитель расплачивается в кассе за бензин твоим банкнотом,
смотреть на асфальт, на блестящий колпак на колесе соседней Хонды,
потом пёстрая лента витрин и фасадов, но ты её не видишь, потому что
в глазах стоят лица, в памяти звучат голоса, слова, размыкаются чьи-то губы;
рвут контакт чьи-то глаза; спина, затылок, брошенный окурок — как блоковская
аптека-улица-фонарь, повторяется до бесконечности, как засаленный
рекламный ролик; ты вздрагиваешь и моргаешь, и пытаешься отвлечься,
разглядывая вмятины и грязь на крыльях мчащихся рядом Волг и Фиатов;
и вдруг на секунду раскрывается другой, прозрачный мир — мир красивых лиц
и деревьев, красивой боли и красивой смерти, оторванность и свобода,
чужой мир — как мокрое полотенце на воспалённый лоб — вот-вот, мечта,
мечта о чём-то другом, неизвестном и манящем, и хочется, чтобы этот твой мир,
со всем его сводом прописных правил и всей своей устоялостью/застоялостью,
социальной ролью, в который ты так привык жить, как заключённый привыкает
жить в своей камере, которую ты уже впитал своим сознанием, с которой смирился,
которая уже въелась в тебя, как выжженный номер узника концлагеря
в кожу его запястья — чтобы весь этот твой мир исчез и забылся навсегда.

Конечно, так не бывает — или, может, бывает, но не чаще,
чем выигрыш в джек-пот — и даже если сбудется, то не совсем понятно,
что с ним делать, как им распорядиться, как жить иначе — не так, как сейчас.

Хотя дали бы шанс, один шанс.
Это не окружающий мир надо чистить,
кипятить, стирать, да сушить на прищепках —
это себя надо отчищать, полоскать, проветривать.

Может, ещё будет шанс. Почему нет.

Выспаться от души, часов этак шестнадцать.
Проснуться в легком похмельи, потягивать чай
и наблюдать погромы некоего отдалённого города
азиатскими ордами его же собственных жителей.
Как они там по бульварам на конях скачут, ого-го!
Джигиты. Действительно, зачем им города и ЦУМы.

А Акаев не такой уж и диктатор оказался.
Мог бы войска ввести, в крови всех утопить — а не стал.
Вот теперь он действительно достоин уважения.

В какое всё-таки интересное время живём.

Есть такая игра.
На заданную букву надо написать
10 самых значимых слов, и объяснить, отчего да почему.

Мне никто букву не давал, я сам выбрал — А.

АЛЕКСЕЙ — счастье, что он был; счастье, что его нет.
АВТОНОМНОЕ ПЛАВАНИЕ — с 2002 года так и плаваем.
АНТИПАТИЯ — внешний мир; не люблю и не понимаю.
АНАТОМИЯ — коварная и непредсказуемая штука.
АЖИТАЦИЯ — нездоровое оживление органов.
АВИАЦИЯ — убийца пароходов.
АМЕРИКА — песня Rammstein.
АНАТОЛИЙ — есть люди.
АПАТИЯ — защитная реакция.
АЛЛИТЕРАЦИЯ — жива, однако.

Занятный момент — когда разум с любопытством отвинчивает гайки
на заглушке канализационной трубы подсознания. Наверное, про клад думает.

Вот только незадача — заглушка срывается, и наш любознательный малыш,
отчаянно барахтаясь, несётся в мутную даль в зловонном потоке,
и вопит что есть сил — спа-а-аси-и-ити-и-и!

А чего ты хочешь, малыш? Это всё — и ты, симпатичный-розовощёкий,
и помойная канава, в которой ты барахтаешься — всё это — в твоей голове.
Как вами управлять, я не знаю — особенно здесь, в дневниках.

Каждый день розовощёкий малыш-разум клянется быть, хм, разумным.
И неизменно откручивает заглушку канализации — ему ведь интересно.
Он думает, что сможет её отфильтровать, очистить, облагородить.
Души прекрасными порывами куда дорога вымощена. Ага.

В итоге неизменно перемазанный говёшками малыш ревёт, а-а-а, это не я-а-а!

Взрослое "я" морщится, фыркает и зажимает нос клетчатым носовым платком.
Детское "я" обижается, впадает в депрессию и грозится утопиться,
как Том Сойер, — чтобы быть холодным с влажными кудрями,
и отвернуться к стенке от тёти Полли,
и чтобы все его жалели.

Фу-у-у.

— Я покончу жизнь самоубийством!
— Нет, это я покончу! Вот так вот!
*руками в воздухе хрясь-хрясь крест-накрест*

Ножками по расхлябанному снегу топ-топ-топ. Топ-топ. Посмотрели на луну, вздох.
Обратно — топ-топ-топ-топ-топ; домофон пи-пи-пи, по лестнице топ-топ, топ.

— Нет, давай договоримся. Вот там, — это моя песочница,
вот это — *костяшками пальцев тук-тук по косяку* — твоя песочница.
И давай договоримся, что никто в чужую песочницу своим совком не лезет.

Договорились. Надолго ли.

Ловим машину, хотя вечер всё равно уже не станет томным.
Играет некий Трофимов, — "И всем господь даст по конфетке" —
тут четвёрка обруливает стоящий автобус и вылетает на перекрёсток,
на красный. Чудом пролетает. "И всем господь даст по конфетке!" —
басовитым хором поёт подпевка Трофимова. "Классная музыка, правда?" —
спрашивает таксист. "Ага! Душевно так", соглашается ГУВХ.

Даже ремень безопасности пристёгивать лень было.

Безумные дни, безусловно безумные.

Странное чувство — привычка диктует, что надо написать что-нибудь
проникновенно-душераздирающее — даже не привычка, а какой-то рефлекс.
Причём не "сочинить", а именно написать — потому пишется оно как-то само.
Просто привычный способ самовыражения, этакая точка отсчёта координат.

А я сижу, курю, ерошу новообретённый ёршик на голове,
и не хочу писать ничего пронзительного. Душа не лежит.

Кроме разве что сегодня... Ездил я в Текстильщики, в расчётный центр.
Замёрз, продрог на остановке. Подходит автобус №231. Стою, держусь
за поручень, оглядываю окрестности, чтобы остановку не проехать —
вдруг сбоку тихий голос, "Извините, я к вам ещё не подходила?" — кондуктор.
Хрупкая женщина лет 60 (именно "женщина лет 60", а не "старушка"),
и глаза у неё ясные и какие-то обречённые. Я смутился,
спросил тариф, заплатил, вышел на остановке.

Взял расчёт, по дороге постригся, поговорил по телефону, вернулся к остановке,
и сам не знаю почему — ждал именно тот автобус обратно. Пропускал маршрутки
и троллейбусы, курил, сжимал лацканы пальто под горлом, разглядывал людей.

Конечно, тот автобус вернулся — я прождал всего минут семь.
Расплатился, сел. Автобус поехал, встал в пробке на Люблинской.
Пару раз она прошла мимо меня. Увядшие стройные пальцы смыкались
на поручне, и кожа у основания пальцев морщинилась, и было видно,
насколько она тонкая; было видно, как трудно и противно ей работать кондуктором;
было видно, что раньше у неё была какая-то совсем другая жизнь —
классическая музыка, а может, балет, или библиотека, или университет.
Но в её глазах, вместе со светом и усталостью — я увидел безнадёжность.

Не знаю, что меня в ней зацепило — странное какое-то ощущение.
Наверное, меня поразила её беззащитность — я ещё не видел
более беззащитного человека, чем эта женщина. Женщина.
Язык не поворачивается назвать её — "кондуктором".

И самое худшее в её беззащитности было — безнадёжное смирение.
Она согласилась на кондуктора; она смирилась.

Как жена убитого белого офицера, которая стирает портянки
гогочущих, улюлюкающих красноармейцев, чтобы выжить.