А после всего пережитого я хочу только одного — увидеться с Real Sugar и смотреть в него влюбленными глазами. Интересный выбор предлога — "в" или "на". Последнее — отстранённо. А "в" — в самый раз.

Эх, я тебе уже столько любовных писем в уме написал, но все они погибли после всех этих шокирующих приключений. Я, конечно, могу попытаться написать только потому что типа "надо", но ведь получится пошлятина, но ты же, с одной стороны, недостоин пошлятины, а я, с другой стороны, не могу себе позволить писать тебе пошлятину; но зато могу просто сказать — я всё это время думал о тебе. Очень хотелось, чтобы ты был рядом, хотя конечно и понимаю, что с тобой эти приключения умножились бы на четыре. Ты же на редкость ёбнутый мальчик =))

Мне правда всё это время тебя очень не хватало. И не хватает. Сейчас вот на полную мощность ревёт в колонках Лакримоза, соседи дружно глотают валиум, бедняжка густафф пытается спать на диване в коридоре, а я всё равно думаю о тебе, мой сладенький, сахарненький, ванильненьный... Шучу, разумеется. (нужно ли пояснение?) Ты же знаешь, за что я тебя люблю — за то, что ты дикий. Дикий и настоящий. И ещё — я тебе верю. Вот так вот, хуйня случается. Не доверяю — ты перережешь страховку просто чтобы посмотреть, как раскинутся мозги по камням — но верю. И, это... Как оно называется... Люблю, вот.

После описанных событий за Катей_Салем приехал некий мужчина, и увёз её в Москву, в Склифосовского, но я этого не видел, потому что после 36 часов на ногах я отрубился нахуй и проспал почти сутки.

Но. До. Этого. Боксёр Лёша тоже поехал кататься на квадропиздоблядоцикле. Нет, он не свалился в овраг, и ничего себе не сломал. Он поступил мудрее — он свалился в болото, а потом добрался до ближайшего поста ГАИ и оттуда позвонил. Слышно было его, как мышку из подвала. Сидят такие убитые в хлам люди, пытаются пить пиво и примирить категории времени с параметрами пространства, и тут звонит Лёша и говорит что он на каком-то посте ДПС, а квадрогнусновырвиглазцикл где-то в воде.

Тут начинается самое интересное — до этого приезжала бывшая жена Густава, навешала всем пиздюлей и в воспитательных целях забрала ключи от Мицубиси. То есть, мы остались без авто. Притом что сам Густафф-солнце спит после всех переживаний так крепко, будто ему за это платят. Кто-то вспомнил, что в гараже ещё есть Лендровер. А где ключи от Лендровера? У Густава. А Густав спит, и даже Аква Минерале, которую ему лили на голову, не действует.

Чё делать? Посидели, погрустили. Я, впрочем, подрывался постоянно: "Так бежим те же, бежимте спасать Лёшу!" — на что девушки качали головами и говорили, а где ключи от Лендровера?

И тут serendipity: вдруг появляется взлохмаченный Густафф, и рыкает, "Где квадроцикл?" — "У Лёши" — "А Лёша где?" — "То ли в озере, то ли в ГАИ".

Блятть, это просто какая-то череда спасательных экспедиций.

Погрузились все в Лендровер, и поехали искать Лёшу. Едем-едем. Напугали какого-то мужика, который на него похож. Начали бибикать. Мужик развернулся, подошёл к окну, спросил, "Что, есть проблемы?" — "Извини, обознались". Вскоре обнаружили настоящего Лёшу. Он сел в машину; поехали искать и спасать этот злоебучий квадро. "О, здесь!" — мы втроём пошли. Бляяяяяддь! Через какие-то поля, через злоебучие, блятть, полевые травы, шли минут пятнадцать. Картина: слева вдалеке дачный посёлок, справа какой-то завод с бетонным забором; посередине канава глубиной метра два, с камышами. А в канаве — квадроцикл.

Ох, нелёгкая это работа, из болота тащить бегемота.

В общем, опустим завесу жалости над этой сценой.

Главное, сейчас мы обратно в Москве, и у меня осталось целых 2.000 рублей, чтобы дожить до 1 сентября. Но — главное! Дома! Ну, не совсем дома, а у Густава, но всё равно — в Москве. И — главное! Вылечить чемпиона Катю_Салем! (и сжечь этот гнусный квадро-как-его-там! — прим. внутреннего голоса).

Когда выяснилось, что в больнице нет электричества, Густафф бросил меня и боксёра Лёшу прямо там, и один поехал спасать Катю. Маленькая деталь: Густафф был в жопу пьян. Это важно, как впоследствии выяснится. А так мы с Лёшей остались у этой блядской подмосковной больницы, где даже электричества нет. Босиком. На каком-то ужасном гравии.

Добрый мальчик Вова решил ситуацию привычным способом: зашёл в ближайший магазинчик и купил, ну, не ящик, конечно, но несколько банок Хольстена. Продавщица с зажигалкой в руках проверяла, что за банкноты я ей даю, потому что по закону социальной справедливости электричества не было и в магазине (бляддское, бляддское подмосковье!!!) Мы с боксёром сели на какой-то заборчик; чисто подмосковнавя гопота. Нас ведь всех подстригли, ага, — но это отдельная история; тогда я был только наполовину постриженный, просто герой фильма ужасов.

Посидели, попили пива... Блятть, что делать? Поехали на ближайшую станцию. Хоть какая-то координата, потому что из Москвы к боксёру Лёше ехала девушка. Картина: почти ночь, я босой, а Лёша в домашних тапочках, привокзальная площадь, рядом ездят поезда. Я уже устал быть в шоке, только вслух повторяю, "Если я ещё хоть раз в это бляддское подмосковье... Если ещё хоть раз... Я тогда не знаю чего с собой сделаю!"

В итоге девушка боксёра Лёши, вместо того чтобы счастливо с ним ебаться, каким-то образом пересеклась с Густавом и Катей_Салем, а я с Лёшей поехал обратно на дачу (денег на авто и переговоры угрохали што пиздец), и это счастливое совпадение: Густафф был уже настолько пьян, что, следуя за "Скорой Помощью", которая везла Катю и Олю из Климовска в Подольск, умудрился пропустить момент, когда её сгрузили в больницу, и так до сих пор и продолжал бы ездить за "Скорой", по всем вызовам, к подольским старушкам с высоким давлением и подольским алкоголикам с белой горячкой, если бы не мобильная связь.

В итоге, после долгих переговоров, они воссоединились — мы в это время с Лёшей сидели на лавке у дома и неебически нервничали. К счастью, эта прекрасная девушка умела водить, и села за руль, посадив пьяного Густава на заднее сиденье, когда Катю выписали из больницы со временным гипсом. Что, хэппи-энд? Ага, Щас. Она заблудилась в этом пиздлоблядовыебанном Подольске.

Мы с Лёшей сидим на лавке, втыкаем на лунное затмение. Нервничаем. Курим. Проходит час. Проходит два. Все телефоны недоступны. Пиздец. Звоним в справочную, узнать телефон подольского ГАИ — "у вас совершенно случайно не разбивалась в последнее время красная мицубиси с одним мальчиком и двумя девочками, насмерть?"

Я сказал Лёше, что ждём еще ровно десять минут, и звоним. На шестой минуте появилась Мицубиси.

И это, господа, ещё вовсе не окончание подольского марлезонского балета.

Будем надеяться, что Густафф-солнце не возражает, что я врубил Real Sugar на полную, и не проснётся от музыки... Так вот, с нами не было моего любимого Real Sugar, это наверное и хорошо, потому что с нами была легендарная Катя_Салем, которая ближе к закату поехала кататься на квадропиздоблядонахуйчтобонсдохцикле.

Прошёл час. Мы начали беспокоиться. Сели в автомобиль, поехали искать по окрестностям. Не нашли. Вернулись. Выпили. Посидели. Снова сели в автомобиль, снова поехали искать. Едем-едем, ищем-ищем. Вдруг сзади "бип-бип-биибип!" — синий Ниссан. Из него выходит Катя, и три мужика. Сюрпрайз, сюрпрайз, Катя свалилась в овраг вместе с двакроблядоциклокакеготам, и сломала руку в двух местах, как сейчас выяснилось. О-ля-ля, дальше ещё веселее.

Поехали вытаскивать квадроблядоцикл из оврага, и пьяный в жопу Густафф попал правым колесом своей Мицубиси в, хм, пустоту над канавой с другой стороны дороги, точно напротив квадроблядоцикла. Катя-Салем, бедняжечка, сидит на переднем сиденье, лелеет руку, а мы вокруг прыгаем, думаем, что делать. Я ещё задал идиотский вопрос — а у этой Мицублятькакеётамбиси привод передний или задний? Передний, передний. А правое переднее колесо крутится в воздухе, в ебучей, блятть, подмосковной крапиве.

Мы пытались руками вытащить блядскую Мицубиси на дорогу, но даже с боксёром Лёшей не получилось. Спасение прибыло в виде засранных Жигулей с хачами, которым нужно было проехать. Они быстро сориентировали Густава, как вывернуть руль, храбро полезли в крапиву, и все мы вместе наконец вытащили японское чудо техники из этого, блятть, противотанкового рва. Боксёр Лёша, правда, помял крыло, так сильно толкал (Густафф потом смотрит на это дело, и говорит — "блятть, это что за вмятина?" — Лёша, "Ну, это я толкал-толкал...") Что, конец марлезонского балета? Щщщас. Ага. Приезжаем в ближайшую больницу, а нам говорят, "Пшли нахуй, у нас электричества нет".

Вот тут я уже окончательно зарёкся ездить в эту страшную ужасную кошмарную московскую область, которой я всегда так боялся, где страшно и темно.

Значится так. События последних суток заслуживают пятидесяти страниц мелким шрифтом, так что напишу в формате флэшбэков — что было. Отдельное громадное спасибо Koshka_M за то что прилетела, как волшебник на голубом вертолёте большом красивом джипе и привезла нас обратно в Москву; нас, это Густав и вашего покорного слугу. Но начнём рассказ с самого начала, которое было пошлее некуда — у меня зазвонил телефон. Густафф-солнце прислал такси, и понеслась пизда по кочкам в Подольском районе Московской области.

Как там говорил этот американский комик, "Найди черту, которую нельзя переходить, и именно её и перейди"? Я сломал сразу четыре табу: 1) никогда не выезжать за пределы МКАД, 2) никогда не находиться на солнце (густафф не считается), 3) не купаться; 4) не жрать.

Впрочем, купаться меня заставили насильно. Боксёр Лёша просто сграбастал меня в охапку, и потащил в воду. Я вцепился в забор; забор начал опасно хрустеть и крениться. Тут подоспел предатель Густафф-солнце и отцепил мои пальцы от злосчастных досок, и они забросили меня в ебучий пруд к лягушкам, тритонам и прочей блядской подмосковной живности. Пока Лёша нёс меня, я отчаянно брыкался, махал в воздухе ногами и руками и головой и вопил "Мама! Караул! Милиция!". Когда я всё-таки вынырнул из этого мерзоблядского водоёма, то я уже вопил "Хочу в Москву!", и, как станет ясно из последующего рассказа, небезосновательно. Ибо с нами была ещё и Катя_Салем.

Продолжение подольского марлезонского балета следует.

Ну вот, и я допрыгался. Мучительно блевал в фаянсовую раковину, кажется, кровью. Что-то такое красно-коричневое там было. Я открывал на полную мощность кран, чтобы смыть мерзость и её больше не видеть. Ибо излишне. Впрочем, сейчас лучше стало; моя кровь стекла в канализацию и смешалась с какашками и пеной от шампуня против перхоти. Я всё равно люблю вас, господа =))) Если я и сдохну, запомните, господа — любить, любить, и снова любить! А то потом времени не останется. И, самое главное — не ссать. Никогда не ссать. Je vous aime.

Мне говорят — не надо, не пиши ему, не пугай мальчика... Да и сам ты не очень счастлив, что я просыпаюсь когда ты уже уезжаешь из Москвы. Что ж поделать, Real Sugar, я же знаю, что никогда нам не быть вместе; насрать, я всё равно помню тебя, и люблю тот вечер, ту ночь, когда ты был моим — совсем ненадолго, зато яростно — да, ты такой, я знаю. Чё, думаешь, я не ебался с мальчиками? Ай-ай-ай. Но ты был — настоящий. Бесстрашный. Настоящий. Храбрый. Умный. Талантливый. Мне не хватит тезауруса, чтобы рассказать тебе, какой ты. Ты сейчас далеко, но всё-таки надо увидеться. Я когда думаю о тебе, ломаю пальцы, и сломал бы шею ради тебя. Да, ты прав, когда издеваешься надо мной — "хотел бы увидеть, не спал бы" — даже и не знаю, что тебе ответить. Да и не буду ничего отвечать. Просто я люблю тебя. Трепетно, нежно, и, увы, безнадежно, и издалека, но — люблю.

Ругаться не буду — я обещал — но выскажу ему небольшую претензию — видишь ли, Бог, или Иисус Христос, или как вы там называетесь, вас ведь там трое евреев, места-то хватает? — я всего лишь хотел любить. И хочу. И буду всегда хотеть. И буду любить. Я ещё шпендриком смотрел из окон математического класса на баптистскую церковь во дворе; по оконным стёклам стекали капли дождя, а там было написано, "БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ". Да, на этом месте я мог бы сплясать дьявольскую джигу, но я ведь обещал, и потому сдержусь.

Ты наверное ревнуешь, Бог, а? Что я люблю людей, а не Тебя? Обидно, да? Ай-ай-ай, Бог, хуйня случается. Привет демиургу. Вся твоя хвалёная "духовность" — не более чем испуганный писк страшащихся смерти белковых форм жизни, которые готовы на всё, лишь бы — а, ну Ты и так знаешь, Ты же вездесущий, неебаться.

Самое смешное, что я отчасти уверен в Твоём существовании, и таким вот образом пишу Тебе письма. Ты же всемогущий и вездесущий, так что наверняка читаешь кириллицу. И, это, Бог, ты шантажист. Ты же всемогущий, так что знаешь, что я сейчас про Тебя думаю.

Только я прошу Тебя об одном: ты знаешь о чём — исполни это, пожалуйста, и после этого мы продолжим нашу конструктивную дискуссию на предмет Твоего существования. И если Ты это исполнишь, я даже буду... Хотя, хм, не буду. Меня всегда бесило это торгашество. Не хочу Тебе врать. Видишь, я хотя бы честен с Тобой, хоть и пьян. Даже заглавные буквы ставлю, где нужно. Ты и так всё знаешь, так что будь лапой, сделай как я прошу. И заметь, не за себя прошу. А я после смерти за всё отвечу, мне себя не жалко.

Ввиду того, что август месяц философский (привет Гаю Юлию Цезарю Октавиану Августу), и что я решил перестать быть свирепым и кровожадным, просто опишу, что было за последние дни. Да, скучно, я знаю, но это же дневник, а не воскресный выпуск "Комсомольской Правды".

Итак, пятница. Болотная площадь. Были все; было здорово. Густафф-солнце разбудил меня звонком "Наши танки вошли в Осетию". Приз в студию — "Какие танки? Какая Осетия?" Досидели до первого поезда метро. В общем, всё как всегда, и много пива, если не считать очередной войны.

А вот в субботу пизда уже всерьёз понеслась по кочкам. Я ехал, единственный пассажир, в троллейбусе по Ярославке; взвывал мотор, салон покачивался, как будто говоря "ай-ай-ай"; я позвонил Густаву, и поехал к ним на Арбат. В два часа ночи. К ним — с ним ещё была дама сердца, с которой мы любим говорить по-французски, (тс-с-с, не надо палева), и боксёр Лёша.

Часа в четыре утра Густафф с дамой сердца подло нас бросил, и оставил ещё свою фотокамеру ценой в тысяч этак двадцать рублей. Мы с боксёром повздыхали, и долго рассчитывали дальнейшие опции, но так и не пришли к консенсусу (я агитировал за Ярославский вокзал и гопников), и сели пить пиво на поребрик у ресторана Прага. Сели и стали втыкать на мироздание и вести беседы.

Последовала процессия лиц: дама подмосковного вида, которая спросила сигаретку, и была послана нахуй в самой жёсткой форме (хоть я и решил перестать быть свирепым), а её то ли мушш, то ли бойфренд порывался типа дать мне в морду — но, видимо, посмотрев на боксёра Лёшу, передумал, и так они ушли, бессигаретные... Да и что это за мушш, которому жена сигареты стреляет?

Были гопники, им я дал сигарет. Был ещё кто-то. Был таксист, который припарковался рядом, и решил повыёбываться, но на моё громкое предложение фантастического минета не нашёлся что ответить и сел обратно за руль, ждать пассажира. Бедный боксёр Лёша был в тихом ахуе — а что, собственно? У нас же свобода слова и суверенная демократия.

И тут пошёл дождь. Мы с боксёром Лёшей посидели под зонтиком, посидели — он ещё начал кричать "Я натурал! Я натурал!" — теперь вся Европа знает что Лёша натурал), и пошли в переход. А там — обычная пиздобратия. Вот тут-то густаффская камера и пригодилась. Сначала я сфотографировал всю переходную пиздобратию, а потом принялся за случайных прохожих.

Густафф, я честно признаюсь — Лёша не хотел мне давать мне камеру, но я его интимидировал. Он два раза её у меня отбирал, а я отбирал обратно. Я сидел в засаде, как волк, в ожидании невинных прохожих, спускающихся в переход дождливым московским рассветом в семь утра, и бросался на них с объективом и щёлкал, щёлкал. На некоторых бросался с разбегу, и с этого разбегу становился на колени, в лужи, чтобы сфотографировать снизу, пока они не успели закрыться зонтиками. Следует признать, что извазюкался я порядочно, хотя сейчас уже всё высохло. За некоторыми девушками и юношами бегал по переходу, фотографирую так и этак, пока один из юнош не оказался сержантом милиции в штатском (симпатичный, гад!), и не начал на меня наезжать. Я спросил его удостоверение; он улыбнулся, снял со спины рюкзак, покопался там, и правда, вытащил удостоверение — Никишин Иван Фёдорович. И орлы, печати, все дела. "Ой-ой", сказал я, как Маколей Калкин в фильме "Один дома"; "Не всем нравится, когда их фотографируют", сказал сержант, убрал удостоверение в рюкзак, и пошёл дальше вниз по ступенькам. Разумеется, я его вслед сфотографировал.

Чик-вжык, это мне так нравится =)))

Когда мне было лет 17, я гулял по бульварам, и притомился, присел на Яузском. На ту же скамейку присела мамочка с шпендриком лет двух, и этот шпендрик доебался до меня, стараясь вручить мне букет листьев, которые он насобирал на дорожках бульвара. Я тогда ещё не умел посылать нахуй ментов, не говоря уже о двухлетних спиногрызах, и, честно, говоря, просто не знал, как себя повести, а его мамочка мне говорит — Вы возьмите, возьмите, а то знаете, какие они обычно в этом возрасте жадные. Я, как идиот, взял эти листики и сидел с ними на скамейке. Потом пришёл трамвай, и я, как, опять же, идиот, расшаркался ножкой в гравии, положил листики на скамейку, и побежал к трамваю.

Это всё к чему — к той сцене в "Покровских Воротах", где дети копошатся на бульваре =)))

Пошёл в коридор за сигаретами, споткнулся о спящего ПЧ. "Вот ведь мерзопакость", сказал бы Пушкин, но я мальчик воспитанный, поэтому нечего не сказал. ПЧ сказал что-то среднее между Ы и Э. Олег, извини, я совершенно не ожидал тебя там встретить. Ну, хуйня случается.

У меня ещё есть часа три за компьютером? Буду смотреть "Покровские Ворота".

Mon bête tendre et gracieux, раз ты не возражаешь против любовных писем, то теперь уже возражаю я — но зато я могу дарить тебе песни. Французских нет пока, зато есть душераздирающий романс на немецком. Рыжие котята кончились, берите полосатых.

LACRIMOSA
BRESSO

Meine letzte Zigarette
klebt in meiner Lunge
Meine Worte zittern Dir entgegen
Gedrängt mit Hoffnung und Angst

Wie versteinert siehst du mich nun sitzen
Ausgeliebt — leer und krank
Ausgeblutet — ausgesaugt
Doch deine Liebe fliesst durch meine Adern

Ich bin nicht tot — nein — ich bin nicht tot
Ich bin nicht tot — nein — ich bin nicht tot

Noch immer höre ich deine Stimme zu mir sprechen
Noch immer spüre ich deine Lippen auf meiner Haut
Noch immer brennt in mir dein Licht
Noch immer liebe ich dich

Noch immer...
Noch immer...
Noch immer...

Noch immer will ich dich erleben
Will von deinem Geist mich nähren
Will in dir mich ganz verlieren

All deine Schönheit all dein Glanz
Die Strafe dich zu lieben — Die Strafe meiner Liebe
Jetzt frag ich dich — wo bist du ?
Wo bist du? Wo bist du jetzt ?

Hoffnung in meiner Haut zerquetscht
Verzweiflung in mein Herz geschlossen
Liebe in mir verspürt
Lügen und zarte Worte von dir gehört
Meine Lebensuhr verstellt — zerschlagen
Die Erinnerung verdammt
Und dich stets geliebt

Noch immer höre ich deine Stimme zu mir sprechen
Noch immer spüre ich deine Lippen auf meiner Haut
Noch immer brennt in mir dein Licht
Noch immer liebe ich dich

Ah, bitte komm, komm zurück
Noch immer, liebe ich dich?

Ah, bitte komm zurück
Ah, bitte...


Чё-то к концу я заебался транскрибировать текст, путано получилось; но всё это душераздирающе; файл МП3 послал бы тебе на почту, если бы знал адрес; напиши адрес, пришлю. Да и другим тоже, кто напишет адрес в комментах, пусть поплакают за компанию. Рецепт: полнолуние, дождь по жестяному подоконнику, несчастная любовь, и хотя бы приблизительное знание немецкого. Море слёз гарантировано.

Да, я издеваюсь немного, ведь всё пока не так плохо, как кажется.

А ещё: еду я сегодня в метро, мне плохо, пью Хольстен. Станция Проспект Мира. Вдруг заходит в вагон мент. Среднего возраста, подвижный такой, мальчиковатый. "Всё" — думаю, — "Пиздец моим ста рублям". Оказалось, нет — мент смотрит и как будто не видит нарушения общественного порядка. У женщины на соседнем сиденье упал зонт — он подскочил, поднял, подал. На ВДНХ он выходит, и я вслед — к нему с каким-то вопросом какая-то тётка, и он участливо склонил голову в фуражке, потом начал что-то объяснять: лопатки так и двигались под синей форменной сорочкой... Наверное, это был счастливый мент, ведь, если счастлив, так хочется поделиться.

В общем, ментов с ВДНХ причисляем к ментам с Красногвардейской =)

Прекрасный вечер, прекрасное настроение, прекрасная вечеринка на кухне; живое пиво; общее ощущение доброты на восьми квадратных метрах. Только вот кровавая баня была на предмет того, какую музыку включать на ноутбуке. Но в итоге ничего не разбили, ничего сломали, и никто никого нахуй не послал, а Олег, который называет меня не иначе как "Это тупое вечнопьяное педерастическое животное", подогнал мне мобильник, который я торжественно, пред лицом общественности, клянусь не проебать как минимум до 2010 года. Мда. Вечнопьяный ГУВХ — как вечнозелёный кедр. И даже удалось поговорить по телефону с Real Sugar, прихлёбывая Хольстен и втыкая на красоты древнего Замоскворечья.

* * *

А вот на улице не будем говорить какой, есть магазин. Всё как обычно: хлеб-сыр-масло-пиво-сигареты. Только там есть швейцар. Жутчайшего вида бомж — Ярославский вокзал отдыхает — он распахивает дверь перед теми, кто входит, и перед теми, кто выходит с покупками — и ему дают денег, потому что он ничего и не просит, а просто делает. Правда, застать его можно редко — видно, быстро набирает бабла от охуевшего народа. Я сегодня тоже не удержался, дал ему 10 рублей, хоть у самого осталось 120. Такое — только в Москве. Я люблю свой город, своих друзей, я люблю наш век =)))

* * *

А сейчас все спят. Один я сижу за ноутбуком на кухне, лыба до ушей, и трямкаю по кнопкам; в наушниках — Раммштайн; за окном — влажный прохладный рассвет. Спасибо тем, кто ... =)))

Я уже очень привык к густаффской чёрной бейсболке; когда я натягиваю её на глаза, это означает "Ой, бля, пиздец!", а когда пальцем поднимаю козырёк, то "О, бля, охуительно!". Заметил уже, что, когда пишу или думаю в помещении, где и кепки-то на голове нету, всё равно инстинтивно повторяю эти движения: пальцы хватаются за воздух, или, если "Ой, бля, охуительно!", указательный палец уходит куда-то вверх, в воздух, и так становится обидно, что промахнулся, хотя и нет ничего, мимо чего промахиваться — кепка-то в прихожей на вешалке.

Та же самая хуйня и с этой этой сраной блядской любовью — тык, а палец ушёл в воздух, и только потом вспоминаешь, что, ой, бляяя, голова-то непокрыта.

Стоило только решиться стать чище и добрее и больше не наезжать на христианство и меньше ругаться матом и более не писать в открытом доступе признаний в любви к человеку, которому это неприятно, как тут же посыпались уведомления "Вас удалили из списка друзей".

Не то что бы меня трогает количество читателей — обидно другое — они что, и правда всё это время читали мой дневник только из-за мата и разборок и ругани? Посмотреть их дневники — вроде бы приличные девочки... А оказалось, тупые гнусные похотливые бляди с грязными помыслами, сальными сиськами, и липкими пёздами, в которых застряли их вялые беспомощные скрюченные пальчики в жалкой имитации онанизма, случайно увиденного по телевизору, пока родителей не было дома. Фубля, какая гадость. Бвюэ.

Но, несмотря на их коварные фашистские происки, я всё-таки реально намерен меньше ругаться матом, перестать наезжать на религию, и вообще вести себя более прилично. И эти эти пиздоблядовыблядёнышки мне в этом не помешают.

Вперёд, отписывайтесь! Мне не жалко.

Так, пора подводить черту, потому что от всех этих воплей, оскорблений и признаний в любви мне самому цэе плохо.

Вот, подвожу черту:

___________________________________________________________


Любовные письма складываю в отдельный раздел, и открываю доступ только адресату. Пожалуй, пора прекратить этот любовный ДОМ-2, наезды на христианство и прочие бессмысленные вопли, типа реалити-шоу "9-я рота" против дохлых владиков.

А пока, давайте говорить говорить друг другу комплименты =)))

Да, и ещё... Пипкус тут пишет что я на Болотной площади всем минеты предлагал, — так это неправда. Я всего лишь спросил одного мальчика, который подошёл к нам за пивом, можно ли его поцеловать; он немножечко прихуел, но я его успокоил, что в щёчку, в щёчку. Он подобрел, улыбнулся, и позволил поцеловать себя в щёчку. Добромыслова, кстати, зря ты не запечатлела этот момент — а то могла бы меня потом шантажировать =)))

А то минет, минет — что за пошлости, Нина? Что за грязные мысли? Все знают, что минет я предлагаю только гопникам и гастарбайтерам, и то раза два в год, по настроению, когда сильно пьян и любви хочется. Если не считать, конечно, ОВД "Алексеевский" и стоянку у Мосмарта на Ярославке, и ещё пару случаев, или сколько там... Не помню. Ну, хуйня случается.

Но не Болотной площади, нет. Не сейчас. Вот года два назад, да, было кое-что с Алексом, а до этого ещё ого и ого, но это было совсем давно, когда ты ещё овсянку в детском саду кушала в слюнявчике на стульчике с зайчиком. Так что не надо грязи! =)))

.

Сегодня Тёма Милованов вынес мне мозг. Что я не должен был разглашать на лирушечке... хм, ладно, молчу. "И теперь не только вся лирушечка, но и вся Болотная площадь знает!" — восклицал бедняжечка Тёма, хотя на его месте ходил бы с плакатиком... ладно, молчу. Вот до чего христианство людей доводит. "Зато с каждой твоей нападкой я понимаю, что это самое святое для меня" — что ж, значит, от меня есть какая-то польза. Погонять христиан, у них от этого вера укрепляется. Забавные зверюшки, христиане — начинаю понимать римских императоров. Не то что бы я собираюсь бросить Тёму львам, хотя мысль такая была, просто не понимаю, как можно так верить в то, чего никогда ... Ладно, не будем в это вдаваться. А то опять вся лирушечка будет "знать".
Тёма не знает, что первый признак того что я люблю человека — это над ним поиздеваться. Чё вы, христиане, все такие серьёзные? Это же пиздец какой-то.

Ладно, оставим Тёму в покое, не будем его мучать, а то он только этого и ждёт, чтобы угодить своему картонному христосику (извини, Тёма, вырвалось). Ты вот говорил сегодня, "необоснованные наезды", но тебе никогда не приходила в голову мысль, что наезды бывают и обоснованные? Имеющие основу в реальной жизни? Или только ты имеешь право страдать и мучаться? — что характерно для христиан, они всегда видят только собственные страдания — они ими любуются — а как же другие? Я вот стараюсь всем помогать, насколько могу, хоть и мне бы кто помог, и всё это без твоего воображаемого бога. Ты же взрослый мальчик; неужели не понятно, что и с боженькой люди бывают говном, и без боженьки — нормальными? Или ты всё меришь исключительно своей православной линейкой?

Ты говоришь, "не получается конструктивной дискуссии" — а о чём дискутировать-то? Мне даже обидно стало. Ты этот костыль просто используешь, чтоб не свалиться в болотце собственных комплексов. У тебя есть всё, что нужно, но при этом ты уже выебал мне весь мозг своими пиздостраданьями. Извини, сейчас прорвётся. Вот щас уже прорывается... Вот ответь, если тебе так плохо, то что же твоя замечательная церковь тебе не помогает, твой восхитительный духовник, твои причастия и исповеди? Что ж так плохо-то, а? Я тебе скажу, почему — потому что нужно любить людей, а не абстрактного боженьку. Не ссать, не бояться, а любить, как если каждый день последний, и в этом спасение, а не в целовании раскрашенных деревяшек.

Ты говорил, что все твои бывшие друзья тебя ненавидят — извини, но теперь я их понимаю. Извини, опять же. Ты самый ёбнутый из всех мальчиков, что я знаю. Наверное, я перейду в стан твоих бывших друзей, если ты позволишь. Если сказать прямо, ты заебал. Нереально заебал. Сегодняшним разговором — последней каплей. Наверное, ты этого хотел. Я только потом понял. В пизду компромиссы. Наша встреча была ошибкой. Я, к сожалению, в отличие от христиан, достаточно терпим ко всем проявлениям человеческой природы, и вот, приходится за это расплачиваться.

Извини, что стормозил, не сразу всё это понял — твой блядский бог видит, что я не вру, просто я самый тормознутый тормоз к востоку от Бреста — и давай прикроем этот непристойный фарс. Жестоко, но зато правда. Почтовый адрес для книжек у тебя в личке. Гувхи тоже не вечные. Auf Wiedersehen. Adieu l'ami. Goodbye.

.

.

Так. Теперь мне надо каждый день писать уже про три темы, а не про две, как раньше: про христианство, про дохлых владиков, и про Real Sugar.

Ну, с первыми двуми управимся быстро: христианство, поди нахуй; дохлые владики, чтоб вы сдохли нахуй, смерть дохлым владикам! А вот с Real Sugar сложнее. Я сегодня на Болотной площади потренировался вставать на колени с разбегу — сука, это же блятть, неудобно. В лучшем случае, выглядишь полным идиотом. В худшем случае, утыкаешься еблищем в брусчатку. И чтобы разодрать джинсы и колени в кровь, нужно чтобы тебя на коленях таскали трактором на тросе по московским улицам как минимум неделю. В общем, никакой романтики. Что ж, Real Sugar, придётся, когда я тебя наконец увижу, постелить полотенчико, аккуратно встать на колени, и смотреть на тебя глазами очень голодной таксы, которую дразнят аппетитной сосиской.

* * *

Когда же я тебя уже наконец увижу, когда же я наконец смогу посмотреть в твои зелёные глаза, обнять тебя за плечи; но самое главное — посмотреть в глаза; твои волшебные, изумрудные, неповторимые и вечные глаза, в которых жизнь и смерть, вечность и бесконечность; в твоих глазах все сокровища Рима и Византии и Вавилона; чем больше дней проходит, тем сильнее желание заглянуть в эту сокровищницу; но мне стыдно трогать эти твои округлости мускулов; ты говоришь, "поспи чуть поменьше, и меня увидишь", а я слишком слаб и туп и сонный — так убей меня; я сам заточу нож и вложу его тебе в руку, и подставлю горло, и буду гореть в аду за тебя, Real Sugar, лишь бы у тебя всё было хорошо, лишь бы в твоей семье всё было хорошо, лишь бы ты был счастлив. Только поцелуй меня перед тем, как убить, Real Sugar, ладно? Я знаю, ты способен на убийство, Real Sugar, поэтому и предлагаю тебе это. Не бойся, никто не узнает. Я об этом позабочусь.

Я устал от лжи, Real Sugar, и вообще устал жить. Наверное, сейчас, в шесть утра, я могу это сказать. Жизнь? Бери, не жалко. Зато я тебя увижу; и умру, беззвучно шепча твоё настоящее имя.

Славно сегодня потусили на Болотной площади; а я нажрался пива и носил девушек (и не только девушек). Я люблю своих ПЧ, чего скрывать, и время от времени их ношу туда-сюда, хотя Сергей gugut всё-таки тяжеловат, зараза. Всё равно что носить платьяной шкаф. Алекс, мой любимый бывший, оборвал мне телефон, всё чего-то хотел, но когда наконец дозвонился, так ничего и не сказал. Это в его привычках — позвонить, долго молчать в трубку, потом сказать "ну ладно, пойду в душ и спать".

Много ещё чего сегодня было, очень много. И славно.

Вот за что я люблю Real Sugar, так это за то, что он всегда открыт и честен и прям. Он даже предлагал открыть всем, кто мы и зачем и почему. Но это совершенно излишне, потому что, Real Sugar, во-первых, получится Дом-2, — дохлые владики, кстати, на это и повелись, что закончилось весьма плачевно — во-вторых, хоть я тебя и люблю, я знаю, что будущего у нас с тобой нет, и не из-за меня; в-третьих, ... а что в-третьих? Почему я начинаю писать про тебя отстранённо, но всё равно сбиваюсь на прямую речь к тебе, Real Sugar?

Иногда я думаю, что действительно покончу собой после того как напишу рекордное количество смайликов =))) Перемены настроения, что с ними сделаешь, надо же как-то жить, и, следуя той же логике, как-то умирать. Пиздоблядское православие (или, как деликатно об этом говорит Тёма Милованов, "этот твой антиклерикализм") не радует; Real Sugar далеко, и даже по-французски говорят se suicider, что грамматически неправильно — примерно как если по-русски сказать "себя самоубиваться". Ну, что с них взять — франки, варвары, переняли латынь по принципу "слышу звон, да не знаю где он".

Сегодня позволил себе роскошь, поехал на такси. На шахид-такси. Одной рукой держал пиво, другой рукой пытался пристегнуть ремень безопасности, а хуй он куда пристёгивается — разъёма нет. А шахид-таксист лузгает семечки (я попросил его прекратить это занятие, конечно), и говорит, "да ты так набрось, и ничего". Пришлось конец ремня с пряжкой засунуть себе под жопу. На моей достаточно скромной улице за две минуты собрали целое котопианино гудков, пока разворачивались, а потом понеслись, да как понеслись... О-о, это песня, просто песня; он на скорости в 150 одной рукой говорит по мобильнику, другой рукой нашаривает семечки, а руль чуть ли не локтем правит. Как мне хотелось, чтобы мы врезались в мусоровоз (и правда чуть не врезались), или в столб, или в троллейбус, чтобы вылететь через лобовое стекло и сдохнуть нахуй на горячем кровавом московском асфальте; чтобы всё это пиздоблядство, известное как "жизнь", уже закончилось бы наконец. Но шахид оказался искусен в вождении; мы собрали сотни полторы проклятий, которые посылали нам вслед, и доехали. Всё это время он был спокоен, как Джеймс Бонд на приёме у английской королевы. Даже более того, расслаблен, как Брэд Питт в шезлонге где-нибудь на Майорке.

Наверное, ещё пока не время подыхать.

Можно спросить — а как же Real Sugar? Это, господа, достаточно сложный вопрос. Пока я живу, я его люблю. Когда сдохну, тоже буду его любить. Я хотел бы, чтобы он пришёл и подрочил на мою могилу. Надеюсь, он подрочит на мою могилку с любовью; грустно посмотрит, как его вязкая густая сперма стекает по моей фотографии на могильном камне, и вздохнёт, "Эх, Вова, Вова". Вот этому я буду рад.

Когда позвонила Катя_Салем, я плакал. Слёзки текли по щекам, и запутывались в бороде. "Что у тебя голос такой странный?" — "Да я тут, это, плакаю". Просто попалась на руки книжка Василя Быкова. Про войну.

Мама положила в коридоре две книжки — "Калевала" и Быкова. Видимо, приготовила на выброс. На Калевалу мне плевать, а вот Быкова я взял почитать. Открыл — из переплёта посыпались дохлые сухие тараканчики и их не менее сухие какашки. Видимо, книжка из бабушкиной квартиры, где раньше тараканов было больше чем китайцев в Китае. Но я люблю книжки про войну, так что, вытряся тараканчиков и их помёт, постелил себе на голое пузо полотенце, на случай если из переплёта ещё что-нибудь вывалится, и принялся читать.

Господа, я в шоке. Давно не плакал — это пусть дохлые владики плачут — но здесь не удержался. Не было возможности удержаться. Василь Быков очень хорошо пишет. Нет, не так. Он пишет просто потрясающе. И, что самое удивительное, это перевод. С белорусского. Я как-то привык думать, что Белоруссия — что-то вроде Туркменистана, только с болотами, где рыскает голодный злой зубастый батька Лукашенко. Оказывается, в Белоруссии есть один прекрасный писатель. Господа, в Белоруссии, оказывается, есть жизнь!

И это я ещё только прочитал одну повесть из пяти. Запасаюсь крахмальными платочками.

А серьёзно, Василь Быков — охуительный писатель. Просто охуительный.

Да! Теперь решено без возврата
Я покину родные края,
Уж не будут листвою крылатой
Надо мною звенеть тополя

Низкий дом мой давно ссутулился,
Старый пёс мой давно издох,
На московских изогнутых улицах
Помереть, знать, судил мне Бог

А я люблю этот город вязевый,
Пусть обрюзг он и пусть одрях.
Золотая дремотная Азия
опочила на куполах

А когда ночью светит месяц...
Когда светит чёрт знает как!
Я иду, головою свесясь,
Переулком в знакомый кабак;

Шум и гам в этом логове жутком,
Но всю ночь напролёт до зари,
Я читаю стихи проституткам
И с бандюгами жарю спирт.

Сердце бьётся всё чаще и чаще,
И уж я говорю невпопад:
"Я такой же, как вы, пропащий,
Мне теперь не уйти назад."

Низкий дом без меня ссутулился,
Старый пёс мой давно издох,
На московских изогнутых улицах,
Умереть, знать, судил мне Бог.

(c) то ли Блок, то ли Есенин.