Ввиду того, что август месяц философский (привет Гаю Юлию Цезарю Октавиану Августу), и что я решил перестать быть свирепым и кровожадным, просто опишу, что было за последние дни. Да, скучно, я знаю, но это же дневник, а не воскресный выпуск "Комсомольской Правды".

Итак, пятница. Болотная площадь. Были все; было здорово. Густафф-солнце разбудил меня звонком "Наши танки вошли в Осетию". Приз в студию — "Какие танки? Какая Осетия?" Досидели до первого поезда метро. В общем, всё как всегда, и много пива, если не считать очередной войны.

А вот в субботу пизда уже всерьёз понеслась по кочкам. Я ехал, единственный пассажир, в троллейбусе по Ярославке; взвывал мотор, салон покачивался, как будто говоря "ай-ай-ай"; я позвонил Густаву, и поехал к ним на Арбат. В два часа ночи. К ним — с ним ещё была дама сердца, с которой мы любим говорить по-французски, (тс-с-с, не надо палева), и боксёр Лёша.

Часа в четыре утра Густафф с дамой сердца подло нас бросил, и оставил ещё свою фотокамеру ценой в тысяч этак двадцать рублей. Мы с боксёром повздыхали, и долго рассчитывали дальнейшие опции, но так и не пришли к консенсусу (я агитировал за Ярославский вокзал и гопников), и сели пить пиво на поребрик у ресторана Прага. Сели и стали втыкать на мироздание и вести беседы.

Последовала процессия лиц: дама подмосковного вида, которая спросила сигаретку, и была послана нахуй в самой жёсткой форме (хоть я и решил перестать быть свирепым), а её то ли мушш, то ли бойфренд порывался типа дать мне в морду — но, видимо, посмотрев на боксёра Лёшу, передумал, и так они ушли, бессигаретные... Да и что это за мушш, которому жена сигареты стреляет?

Были гопники, им я дал сигарет. Был ещё кто-то. Был таксист, который припарковался рядом, и решил повыёбываться, но на моё громкое предложение фантастического минета не нашёлся что ответить и сел обратно за руль, ждать пассажира. Бедный боксёр Лёша был в тихом ахуе — а что, собственно? У нас же свобода слова и суверенная демократия.

И тут пошёл дождь. Мы с боксёром Лёшей посидели под зонтиком, посидели — он ещё начал кричать "Я натурал! Я натурал!" — теперь вся Европа знает что Лёша натурал), и пошли в переход. А там — обычная пиздобратия. Вот тут-то густаффская камера и пригодилась. Сначала я сфотографировал всю переходную пиздобратию, а потом принялся за случайных прохожих.

Густафф, я честно признаюсь — Лёша не хотел мне давать мне камеру, но я его интимидировал. Он два раза её у меня отбирал, а я отбирал обратно. Я сидел в засаде, как волк, в ожидании невинных прохожих, спускающихся в переход дождливым московским рассветом в семь утра, и бросался на них с объективом и щёлкал, щёлкал. На некоторых бросался с разбегу, и с этого разбегу становился на колени, в лужи, чтобы сфотографировать снизу, пока они не успели закрыться зонтиками. Следует признать, что извазюкался я порядочно, хотя сейчас уже всё высохло. За некоторыми девушками и юношами бегал по переходу, фотографирую так и этак, пока один из юнош не оказался сержантом милиции в штатском (симпатичный, гад!), и не начал на меня наезжать. Я спросил его удостоверение; он улыбнулся, снял со спины рюкзак, покопался там, и правда, вытащил удостоверение — Никишин Иван Фёдорович. И орлы, печати, все дела. "Ой-ой", сказал я, как Маколей Калкин в фильме "Один дома"; "Не всем нравится, когда их фотографируют", сказал сержант, убрал удостоверение в рюкзак, и пошёл дальше вниз по ступенькам. Разумеется, я его вслед сфотографировал.

Чик-вжык, это мне так нравится =)))