Тут ещё некоторые господа спрашивают, почему я не люблю себя. Ответить проще всего — я люблю других. не "не люблю себя", просто у меня к себе нет жалости. Я могу ругаться матом, не отдавать долги, и в комментах посылать нахуй, но чего мне не жалко, так это себя. Я знаю, сколько пива и книжек и сигарет мне нужно в сутки, и большего мне нужно. Трудно сформулировать, но есть какая-то такая хуйня, что все эти годы я смотрю на свою жизнь как на фильм в покинутом театре тонущего парохода, и не понимаю тех, кто дерётся за место в шлюпке на верхних палубах. И, отрезывая себя от их жажды жизни, я могу их любить, искренне и честно. Мне ведь уже всё равно — вода заливается в ботинки — а они там наверху страстно хотят жить, и в этом я за них болею — в том, что мне уже не нужно.

В любых фильмах, которые я видел, я всегда болел за то, чтобы все выжили — особенно персонажи, которые попадают в гущу событий случайно — охранники, таксисты, кассиры. Как назло, голливудские сценаристы именно их любят убивать. "Они же ни в чём не виноваты!" — внутренне ору я, а сценаристам плевать — для них это всего лишь выдуманные имена на бумаге.

Я люблю людей и не люблю несправедливость. А что мне в ботинки уже заливается вода, так это мой выбор, и это никого не касается, да и хуй кто поймёт.

Сто тридцать седьмая часть марлезонского балета, или очередная история, леденящая кровь — я снял себе гипс. Сам. Разрезал его ножницами, пока maman бегала вокруг и вопила, что этого делать нельзя.

Surprise, surprise: всё неправильно срослось. Из плеча торчит какая-то хуйня, наподобие косточки на лодыжке. Рука вроде работает, но как-то не так. Maman увидела эту торчащую из плеча хуйню и устроила детский визг на лужайке со слезами и соплями не хуже эмо-девочки. Я плюнул и сбежал из дома.

А смысл? Поздняк метаться. Накосячили в хвалёном Склифосовском, накосячили. Костоломы хуевы. Кровавая медицинская гэбня. До Петербурга постараюсь сходить сделать рентген, а, с другой стороны, зачем? Что можно исправить? Разломали плечевой сустав ухабистые молодцы из чёрного красивого казённого нефтебаксового мерседеса; так само срастётся — в это я верю — у римлян вот не было рентгена — срасталось же.

А костоломам я больше не дамся. Пошли они нахуй, и Склифософскому барабан в руки, возглавить колонну. Ебал я это заведение, больше и близко не подойду к этой обители зла.

Я рассказывал эту чудесную историю про гипсовую? Когда мне сделали рентген, доктор сказал что-то типа, "Перелом основания плеча, отбитый осколок чашечки плечевого сустава, идите в гипсовую", и я час ждал, любуясь на бомжа на каталке, и через час из гипсовой вышла девочка, подвязала мне руку марлей, сказала, "Эта подвязка называтся 'косынка', вы можете идти".

Я вытаращил глаза, и спросил, — Вы что, издеваетесь?
Она ответила, — Мы такой гипс не накладываем.
— Но ведь доктор сказал! Мне больно ходить, садиться, двигаться! — вот только тогда наложили гипс.

И вот что из этого вышло. Выходит, действительно издевались. Сначала издевался белобрысый фашистик из управы Замоскворечье, потом издевались гипсовальщицы. Дохлые владики тоже тут приходили, издевались в комментах. В банке издевались с ебучими центами. Блядская страна, действительно блядская страна, где национальный спорт — поиздеваться.

Блядство!

Старый граммофон, песок на пластинку, скрежет, перескок дорожек. Всё-таки не удержусь, напишу, как рвёт душу. Громко, со скрипом, как положено законами драматического жанра. Игла граммофона чертит зигзаги по виниловым дорожкам; взрываются дёрганым скрежетом барабанные перепонки; и тут же множество подтекстов: негоже портить пластинки, нельзя корёжить иглу; но ты всё равно всегда кругом виноват, а граммофон всё прыгает и прыгает, как бешеный. Кувалдой бы его, кувалдой, но всё равно, сука, больно; всё равно некуда деваться, хоть и разлетятся осколки по углам. Больно, и в тишине больно; и в тишине, даже, наверное, больнее, потому что тогда было понятно, куда бить кувалдой, а щас — что? Кувалдой в небо? Только не забыть как следует размахнуться. Авось достанет до звезды, до серебряного гвоздика. Серебряный гвоздик помнётся, а ты поймёшь свою никчёмность; гвоздик выправится, а ты — нет, уже никогда.

Сегодня как-то неуютно в ноосфере; смерти, наезды, непонятки. Не хочу ничего этого. Не хочу гадостей. Не хочу боли, не хочу страданий. Не возьму на себя — я не Тёма Милованов — просто не хочу, и всё. Можно я закрою створки, захлопну ставенки, задвину задвижки? Просто, пожалуйста, не надо боли. Да, хочется кричать и ломать башмаки о косяки и биться головой о лавку, но давайте не будем, давайте не надо, давайте не надо, пожалуйста... Хоть и бесполезно вопиить... Но, давайте не надо, хоть ненадолго? Хоть на чуть-чуть? А?

Про Тёму Милованова, или очередная история, леденящая кровь.

Вчера мы договорились встретиться, получить деньги и сделать авиабилет в Петербург. Пол прислал 160 фунтов стерлингов. В 18.30 зашли в банк. Начали заполнять бланк — точнее, Тёма, потому что я одной рукой столько поназаполняю, мало не покажется. Moneygram — это какая-то фашистская организация. В бланке требуется указать "Область деятельности получателя". Я Тёме сказал сказал, пиши "Профессиональный блоггер-алкоголик". Он не послушался и написал какую-то хуйню типа "journalist".

Далее, после суммы прописью на английском, банк пожелал знать "Назначение суммы перевода". Я тут же сказал Тёме, чтобы написал, "организация грязной разнузданной сексуальной оргии в духе поздней Римской империи", но он и тут постеснялся и написал "на текущие расходы".

Суть не в том. Суть в том, что перевод — в фунтах стерлингов, а банк, как ехидно заверил нас менеджер, выдаётся только в долларах США. В пересчёте с фунтов на доллары получается дробная сумма с центами, а центы мы не выдаём! — радостно объявил менеджер — потому что наш банк не работает с монетами!

Я медленно сделал глаза-блюдца и сказал, "Вы издеваетесь?"
Они ответили, "Нет, у нас инструкции".
— Давайте я напишу заявление, что я лично жертвую эти центы в пользу вашего генерального директора.
— К сожалению, это не предусмотрено инструкцией.

Как я их всех там на месте не поубивал — не знаю. Наверное, был в слишком глубоком шоке. Потом мы с Тёмой выгребали из карманов мелочь на пиво. Мелочи не хватало. Бедный мученик Тёма (его как христианина точно нужно канонизировать) испугался за меня и проводил меня до дома.

Сегодня в другом банке пришлось ещё три раза переписывать бланк. Как Тёма их всех не поубивал, я не знаю — надо его ещё раз канонизировать, вместе с Добромысловой, которая тоже всё это всю дорогу терпела, и мужественно носила пиво для меня, потому что иначе я бы давно погиб. Её тоже нужно канонизировать.

Третий раз нужно канонизировать Тёму за то что после всех этих мучений, он взял у меня присланные деньги, и насильно загнал меня получать пластиковую банковскую карту в банк на Манежной площади. Несчастная Добромыслова тоже мужественно терпела — за что её тоже нужно канонизировать во второй раз. Картина маслом: Добромыслова и Тёма Милованов выписывают банковскую карту вконец озверевшему ГУВХу. Наконец, с карты оплатили билет. Все взохнули с облегчением; карту я отдал Тёме; Добромыслова, наконец, смогла уехать домой; мы с Тёмой направились в Макдональдс, за что уже нужно канонизировать наверное, меня — но уж очень есть хотелось ссать. Там я не сдержался и схомячил хуеву тучу куриных кусочков — памятуя о том, что их делают из старых кур, уже не способных нести яйца, я обращался к кусочкам, "Прости, старушка!", макал в майонез и надкусывал.

А потом я приехал к Цепундре, по сравнению с которой даже дьявольски злые ГУВХи — просто дети в песочнице в группе продлённого дня, и она окончательно меня спасла, как настоящий друг, которого люблю давно и преданно и нежно =)))

А потом — 31-ый троллейбус, красота родного города, и смутные раздумья — а не зайти ли в лирушечку — как видите, зашёл =) Нужно же друзьям сказать спасибо =) И сказать, "Я люблю вас всех, вы прекрасны, господа" =)

Вспоминаю, и улыбаюсь =))) И люблю =))

Итак, сегодня стараниями Тёмы Милованова всё-таки куплены билеты в Петербург, на 16 октября, вечерний рейс из Домодедово. Про сопутствовавшие трудности напишу отдельно, а сейчас — самое главное — хочу сказать спасибо всем, кто поддержал в это бляццки нелёгкое время.

Cepundra, хоть она сегодня и ругалась как извощик =)))

Тёма Милованов, который проявил чудеса стоицизма (про это отдельный пост будет), и дал мне множество замечательных книжек.

Добромыслова, которая приехала сегодня ко мне, доведённому до отчаяния, и привезла пива, и даже слушала внимательно все мои рассказы про парк, и кормила уток, и вообще оказалась настоящим ange gardien.

Далее, прекрасная Koshka_M, которая тоже поил меня пивом и отвозила, искалеченного, на день рожденья Густава, когда я был вообще ни разу не транспортабелен.

Прекрасный chertogon, без чьего запаса пива и сигарет я бы не дожил до спасительного вмешательства Добромысловой, и с которым так интересно разговаривать.

Восхитительный похмельный_ghost, которому тоже очень понравился парк, и который едва успел на последний поезд metro;

Суровый Hooker, который приехал самый первый, и писал за меня посты в лирушечке, которые я диктовал по телефону; спасибо и его брату;

Спасибо вам, дамы и господа, искреннее спасибо =)))

Сердце. Что тебе надо? Да, да, знаю. Тебе очень много надо. Как тогда ты отказало, и меня спас мой будущий первый бывший. Я тогда после этого его обнял, и нескромно пробежался тонкими пальцами по его телу. "Это у тебя радость жизни", сказал он, и засмеялся. Как же я тебя не люблю, наверное, если скармливаю тебе три пачки сигарет в день, а ты бьёшься день и ночь, безотказное, только иногда спотыкаешься, но ты же знаешь, чем я отвечаю — ледяным пивом и очередной сигаретой. Ты ведь не предашь, ты же заодно со мной. Глаза могут плакать, руки дрожать, мозги придумывать всякую хуйню, а ты всё стучишься и стучишься, и нет в тебе усталости, нет дряни; ты верное и неизменное; представь себе, мне тебя иногда даже жалко — как же ты так, столько лет, а всё скачешь, как русская тройка, всё стучишь копытами, всё тянешь меня вперёд.

Жаль, что нельзя тебя увидеть. Вот ллокти можно покусать, если отрубить руки — а если тебя вынуть, то ведь смерть настанет — и как же мне дальше любить Алекса, Real Sugar, и всех-всех-всех, кого я люблю — как же дальше скакать, выбивать искры подковами?

Сердце, сердце, ты потерпи ещё немного, и всё будет хорошо, а потом уже будет совсем неважно, и все мы превратимся в траву и землю; расстанемся.

Давай, давай, ещё немножко, ещё хоть чуть-чуть.

Прислали денег на самолёт в Петербург. Тёма Милованов завтра получит, и сделает билет. Я, правда, сказал, что только чтобы в один конец, потому что эту, блятть, колыбель, блятть, трёх, блятть, революций, блятть, хочется потискать, помацать, пальчиком в пузико потыкать. Всегда хочется чего-то необычного. А дорогая моя Москва всё равно ведь всегда обратно примет, если шею не сломаю.

Впрочем, загадывать рано — надо сначала улететь.

Провожу сам с собою политическую подготовку — читаю книжки про войну и блокаду; как же поган наш мир по сравнению с тем — здесь на гугль-почте автоматически проверяют МР3 и спрашивают, "Вы пытаетесь отправить данные на внешний ресурс. Are you sure?", а там, тогда, везли трупики на саночках, никто ничего не спрашивал, и в советских книжках писали, "допустимые потери людских ресурсов позволили обеспечить нормальное функционирование учреждений и предприятий".

Страшновато так. Может, не лететь? Но нельзя; я обещал.

Впрочем, ещё две недели остаётся.

Щас тут будет сообщение про (спасайся кто может!) дохлых владиков. Чтобы не истязать почту читателей, я сначала опубликую это предупреждение, а потом отредактирую и только тогда напишу суть. Извините, господа, но эта война никогда не кончится.

Addendum: more

Господа, а купите мне газету, а? Не, не саму бумажку, а чтобы издавать. Пока в последние годы моя жопа носиась по всей Москве, maman отодрала в моей комнате все обои до голого бетона, и оклеила стены газетами. Поскольку в ремонте она нихуя не понимает, поклеила она их скверно, а отдирать мне их лень, так и осталось.

А газеты не простые — газеты (точнее, газетка) — районные. Какой-то там то ли вестник, то ли провозвестник — ну, знаете, всякие там "Чертановские новости", "Царицынские известия", в таком духе. Что они пишут — это вообще песня. Это машина времени в действии. 1946 год возвращается. Заголовки либо подлизательно-народненькие, типа "Масленица — проводы зимы", или "Июль — макушка лета", либо тявкательно-агрессивные. Мой любимый заголовок, как раз над кроватью, превозглашает: "Майкл Джексон — эксплуататор". Не шучу. Если кто не верит — оторву от стены, принесу и покажу.

А в остальном — всё как в разгар Советского Союза — интервью с главой Управы (Фото: морда в галстуке, по которой все окрестные кирпичи с громкими подвываниями трагически обрыдались); бурными темпами, глядя в светлые дали, закрома Родины, и даже пресловутые "вести с полей".

Какие нахуй в Москве поля?

Так вот, я хочу себе такую газетку. Главным редактором. Издателем и владельцем. И всем бесплатно в почтовые ящики будут раскладывать номера с подробным разбором тонкостей искусства орального секса, с рецензиями на последние новинки порно-индустрии, рубрикой "Хозяйке на заметку: как определить у себя хламидиоз" и отчетами главы местного ОВД о том, сколько ебущихся людей они разогнали в местном парке, и даже ни разу не ударили, обязательно с портретом в погонах; и, разумеется, непременное интервью с главой Управы о светлых перспективах развития сексуальной жизни в пост-пенсионном возрасте у жителей нашего любимого муниципального образования, и в конце — купон со скидкой на фаллоимитаторы в местном секс-шопе. В подвале — обычный раздел "Объявления" — грузоперевозки, железные двери, пластиковые окна, гадалки, требуются курьеры — а также индивидуалки, профессионалки, трансвеститы и транссексуалки; венерологи, хосписы, услуги похоронных агентов.

Господа, купите мне районную газету, а?

Из вчерашнего бега зайцев по полям, не без исключения Московской обасти и некоторых московских вокзалов, запомнилось следующее; я заснул на заднем сиденье какого-то автомобиля, и приснилось мне, что с нами едет Катя_Салем. Автомобиль дёрнуло, я проснулся, и увидел, что никакой Кати нету, и завопил на водителя,

— Куда девушку девали, гады?
— Какую девушку?
— Как какую? Катю!
— Не было никакой девушки.

И водитель беспокойными глазами глянул на меня в зеркало заднего вида. Остального ничего рассказывать не буду, ибо излишне. Скажу только что всё кончилось хорошо, всё живы, вся собственность на месте, зашибись.

Из Гранина понравилось: одной женщине, пережившей блокаду, кинули упрёк — все настоящие блокадники на кладбище. И она однажды утром вышла из дома, оделась как в блокаду, и пошла по тем же улицам; смотрела на то же небо, точно так же ложилась в подворотнях, точно так же падала, но всё равно шла туда, где работала в 1942. Советские люди в подворотнях беспокоились — женщине плохо! — а она просто лежала там ровно столько, сколько в блокаду. Потом подымалась, поправляла платок, и шла дальше. Психиатры признали её полностью вменяемой. Просто ей нужно было ещё раз это пережить, в точности как было тогда. Она так в итоге и повторила весь маршрут.

К чему это? Да так, ни к чему. Просто.

И, это — тут дохлые владики малодушно съебались; я подумал, что ещё один вариант на заданную тему не помешает. А дохлые владики всё-таки оказались ссыклом — впрочем, чё я буду рассказывать, и так всё видно.

* * *
что действительно мерзко, это моя ряха на твоей аватарке. Я много раз говорил, что мои фото нельзя выкладывать в сети — и рассчитывал на элементарную человеческую порядочность — что ж, выходит, просчитался, не осталось порядочных людей, и подлецы за каждым углом.

Что, думаете, я задеру лапки и сдамся? Щас. Спросите дохлых владиков, как быстро и стремительно я сдаюсь. Просто бегом, теряя тапки.

А кто поставил моё фото на аватар, тот подлец. Впрочем, от дохлых владиков я уже ничего другого и не ожидаю — они готовы на всё, лишь бы самоутвердить свою провинциальную жопку. Вот вы, дохлые владики, не понимаете, что ведёте себя подло — даже нет, не просто подло, а "по-подлячески".

Давайте, дохлые владики расписывайтесь дальше в своей подлости. Не забудьте добавить смачные подробности из моей прошлой жизни, которые вы прочитали в моей почте, пока я спал. Давайте, дохлые владики, полный вперёд! Размахнись, рука, раззудись, плечо! Что, ссышь? А ты давай. Желательно с фото из папки "компромат". Давай; если уж начал, то доводи до конца. Или что, зассал, провинциальная рыдливая свинья? А я вот не ссу, как видишь.

Сейчас уже либо ты меня, своими шпионскими файликами, либо я тебя, потому что я тебя — не боюсь. Давай, иди-иди сюда, come out and play. Давай, выкладывай всё обстоятельно, с фотографиями, со спизженными телефонами, с украденными адресами, давай. Либо я — снова — и кто читает — все, кто читает — снова убедятся в том, что ты ссыкливый тушканчик, мелкий шантажист, либо ты не обоссышься и выйдешь, и напишешь всё что знаешь, всё что прочитал за моей спиной в моей почте, с фото и скриншотами, пожалуйста.

Я уверен, что ты зассышь. Ты ссыкливое гнусное дряблое унылое говно, которое стремится получить контроль любыми средствами — что поделать, если ты не совсем полноценен. А на открытый воздух ты выйти боишься. Я так и вижу жёлтые струйки в твоих джинсах. Что, дохлые владики, не ожидали?

Если вы сейчас не выйдете, и не сделаете то что я требую, все поймут что вы брехло и говно. А я — я здесь. Выходи, Леопольд, выходи, гнилая свинья. Ты хотел контроля? , Ты его получил. Наслаждайся.

Я жду. Все ждут.

Николай Иванович вздохнул, вытащил из холодильника кусок докторской колбасы, завернул в пакетик. "Ээх, жизнь!" Холодильник взревел. В окна рвалось закатное солнце. Николай Иванович положил свёрток с колбасой в прихожей, среди китайских зонтиков, перчаток и ещё советских обувных щёток.

"Лишь бы их там было, а то по всему городу мотаться!", привычно вслух проговорил Николай Иванович, и на всякий случай натянул бежевый клеенчатый плащ; колбасу сунул в карман, похлопал: "Космос" и спички на месте. Щёлкнул старым дверным замком, вышел, нажал кнопку лифта.

Во дворе бабки на скамейке дружно поздоровались: "Здравствуйте, Николай Иванович!", он ответил искуственно, понадеялся, что не заметят, подумал, "Когда же вы сдохнете-то?". За соседней пятиэтажкой виднелись ржавые гаражи; там жили кошки. Николай Иванович чуть не споткнулся о кочку, обогнул угол кирпичной пятиэтажки, присмотрелся. "Попрятались, падлы. Впрочем, что стоять?".

Он подошёл к гаражам, вытащил колбасу, покромсал узловатыми пальцами, сказал вполголоса, "Куда денетесь-то, твари, голод не тётка", и принялся ждать. Через полчаса подошла, тревожась, серая полосатая кошка, посмотрела с опаской, принюхалась, изобразила безразличный вид, потом бросилась, ухватила кусок колбасы, отбежала, и принялась с урчанием есть.

"Ага, милочки, кушайте, кушайте на здоровьичко!", сказал вслух Николай Иванович, и даже усмехнулся стариковской дряблой щекой; насторожился: появилась трёхцветная кошка, и чёрная, и ещё какая-то, лохматая, непонятная. "Кс-кс-кс, и деточек приводите", обратился к кошкам Николай Иванович. Кошки всегда любили Николая Ивановича.

Колбасу почти всю расхватали, когда появились котята. Николай Иванович любил серых, полосатых — один, смешной пушистый комочек, с хвостиком как конус, с голубыми доверчивыми глазами, подошёл, ухватил зубами последний ломоть колбасы, попытался утащить — Николай Иванович тут его и ухватил крепкой ладонью — "Ты-то, голубчик, мне и нужен". Котёнок не сопротивлялся; Николай Иванович сунул его за пазуху, туда же грязный уже ломоть колбасы, и направился домой.

Бабок у подъезда уже не было.

Николай Иванович спокойно поднялся к себе на этаж, включил свет — от заката осталась только алая полоса за окном — вытащил довольного котёнка из-за пазухи, пустил его побегать по полу кухни, налил ему молочка. Котёнок жадно вылакал молоко; Николай Иванович прошёл в комнату, и проверил, всё ли готово — вспышка, камера, купленная в кредит за 58.000 рублей, пустая бутылка из-под водки, подобранная на помойке, несколько окурков, пустая пачка из-под сигарет.

Николай Иванович застелил диван покрывалом нейтрального цвета, вернуося на кухню. Котёнок, стряхивая с усов крохотные капельки молока, вспрыгнул к Николаю Ивановичу на колени, и принялся мурчать и тереться. "Вот что, друг мой," сказал котёнку Николай Иванович, "Работа первее всего". И сжал горло котёнка. Котёнок задёргал лапками; под подушечками пальцев Николая Ивановича крохотным шарниром перекатывалась котёнковская гортань.

Наконец, котёнок затих; из-под хвостика выкатились два круглых жёлтых шарика мочи и упали на почти совсем не ношенные брюки Николая Ивановича.

Николай Иванович вполголоса матерно выругался, попытался стряхнуть мочу — она уже впиталась — плюнул, и понёс трупик котёнка в комнату. В комнате он зажёг софиты, положил мёртвого котёнка на покрывало, раскинул ему лапки, положил рядом бутылку из-под водки, насыпал рядом окурков. Прикурил сигарету, вставил котёнку в рот — получилось правдоподобно; схватил камеру и нащёлкал полсотни снимков.

Переложил котёнка просто так, без окурков, чтобы он казался спящим — и сделал ещё несколько десятков умилительных снимков. Потом вложил ему в лапки журнал Playboy за октябрь 1986 года. Примеривался камерой, чтобы обязательно были видны сиськи. Потом вложил мёртвому котёнку в лапки бутылку из-под водки, и снова нащёлкал — замигал индикатор, что память переполнена.

Николай Иванович выключил софиты, отыскал свой мобильник Моторола, купленный за 500 рублей в переходе у Ярославского вокзала, наверняка ворованный, и набрал известный номер.

— Алло, Никандр Ерофеевич? Да, да, у меня есть новые фото. Сгодятся и на эти, как вы их называете, аватары, и в мобильники, материал — супер! Да, да, я слушаю вас! — Николай Иванович взял мёртвого котёнка за пушистый хвостик другой рукой, пошёл в прихожую — не найдя, чем открыть дверь, положил трупик котёнка на трюмо — Да, да, конечно, Никандр Ерофеевич, я могу ещё сделать, с гитарой, говорите? — Николай Иванович свободной рукой отпер дверь — Сделаем, конечно! Оплата как обычно? — Николай Иванович взял трупик котёнка с трюмо и вышел на лестничную площадку — Да, да! Хорошо! Буду ждать!

Николай Иванович нажал красную кнопку на мобильнике, убрал его в карман; освободившейся рукой открыл мусоросборник и швырнул туда трупик котёнка.

"Можно было бы и этого, но они ведь коченеют быстро" — сказал сам себе — "и где я возьму гитару? Ах, чёрт!"

Щёлкнул старый советский замок.

Дурным считаю писать стихи,
На потребу пу-уублики, ха-ха, хи-хи,
И ведь не одобрят друзья, мои друзья,
За которых душу готов положить я,

Но что им, моим друзьям,
Кроме плача над краями ям,

Картинно слёзки в чайную ложечку,
Симпашечки дозатором понемножечку,
Внимательно прочитав инструкции на обложечке,
Осторожненько, чтоб не подставили подножечку.

Мягонькие буковки, сладенькие суффиксы,
Наверное, мне тоже отчастеньки жаленько,
И как же всё это невероятненько гаденько,
Подленько, гнусненько, омерзитель-не-нь-ко,
И пиздец стишочку, потому что нет рифмы,
Зато больно, очень-очень больно,
И для этого нет нужды
Строить слоги.

Но я постараюсь,
Каменной печёнкой раскаюсь,
Кровавой грудью растерзаюсь,
Ведь осталось же не так уж много,
Город каменный, и проспекты, и дорога,
И это вот ещё, как там говорят,
Су-до-ро-га.

Всё равно в конце соскребут судорожные пальцы жёсткий снег с чужих мостовых, и нихуя мне не помереть на московских извечных улицах, как бы я того ни хотел, и Бог, сука, даже в этом мне откажет. Он такой, мстительный. За что его и не люблю. Пошёл Он нахуй.

Поскольку дохлые владики, как это установлено статистикой и фактами жизни, всё-таки неутомимо пасутся у меня в дневнике, как будто им за это платят, то специально для дохлых владиков уточняю, что это не про них, хоть они и тщательно стараются встроиться в упомянутый стереотип.

Мне только жаль, что когда я сломал плечо, и Саша Х. сообщил мне, что дохлые владики предлагают помощь, я не нашёл более злых слов, чем "Мне от твоей подлой польской морды ничего не нужно. Чтоб ты сдох, гад", которые тут же отправил дохлым владикам в СМС, о чём не жалею. Дохлые владики должны умереть, потому что таких подлецов, шпионов и шантажистов не должна терпеть русская земля. Дохлые владики подумали, что если ГУВХу настал пиздец, то они, дохлые владики, смогут навести мосты. Ай-ай-ай, вот тут и видна вся подляческая натура дохлых владиков.

Дохлые владики так и не поняли, что они давно уже перешли черту добра и зла — видимо, мама дохлых владиков забыла воспитать в дохлых владиках понятие о том что можно и что нельзя — хотя, скорее, я склонен винить самих дохлых владиков, и очарование московскими огнями и изысканными коктейлями, это не оправдание.

Дохлые владики так и не поняли, хоть я тридцать раз уже здесь писал — эта война никогда не кончится, и перемирие будет только когда я от души, с огромным облегчением нассу на дохло-владиковскую могилку. А дохлые владики не понимают. Зачем-то пытаются общаться с моими друзьями. Зачем-то приходят в кафе, где им за спинами смеются, и показывают пальцем, а в лицо соблюдают приличия — ну, у нас ведь Москва, а не Йошкар-Тагил.

Дохлые владики, вы, видимо, забываетесь. На Титанике я не бы не принял от вас места в шлюпке. В концлагере я бы не взял от вас куска хлеба. Вы, дохлые владики, омерзительная провинциальная отрыжка — вы шариковы, собачьи выродки, моральные уродцы.

Ахтунг, ахтунг! Do I have your attention now? Запомните, дохлые владики — эта война никогда не кончится. Я дожил до 32-х лет, и единственный человек, которого я честно могу назвать Врагом — это ты. Точнее, вы. На "ты" — это уважительно, а вы этого недостойны.

И не пишите больше моим друзьям. Пишите лучше своим друзьям, сколько их там у вас есть. Хихикайте за мохито, вперёд. С песней.

И, это... Не забывайте, что в этом городе у вас тоже есть Враг.

Господа, сейчас пришло подтверждение: я буду в Петербурге 16 октября, — скорее всего, в Пулково около обеда. Предварительно на неделю, но, может, и наподольше. Плечо к тому времени должно зажить, а если и не заживёт, то и хуй с ним, всё равно поеду. Точнее, полечу: странно, но самолётов боюсь меньше чем московского метро. Второй раз в жизни сяду на самолёт =) Беспокоит, что на борт с пивом могут не пустить — чай, это самолёт, а не 11-й трамвай от Сокольников до Останкино. Ну ничё, что-нибудь придумаем.

Как раз читаю "Хождение по мукам" Алексея Толстого — "Страшен был Петербург зимой восемнадцатого года!" — буду ходить по Невскому, и вожделеть зловещих призраков прошлого, и нежно, как ребёночка, носить на руках свои комплексы, депрессии и саморазрушительные тенденции; задыхаться от ветра, жить воображением, рыдать на рассвете, комкать пятками влажные потные простыни, горестно смотреть в серенькое северное небо, со скуки рвать нервы и грызть ногти и рывчато, спешно блевать на коленях у дореволюционного унитаза; Петербург — лучшая гробница, мавзолей, надгробный камень; недаром так туда тянет, ведёт, слышится в ушах, снится душными занавесками, завивается картушами барокко и рококо, сереет реками, каналами, революциями; громоздится грязными каменными монолитами.

Скорей бы.

У джинсов отлетела пуговица. Хожу теперь рассупоненный; хорошо хоть трусы есть, а то всё вываливалось бы наружу, как на выставке достижений народного хозяйства. В туалете пытался открыть задвижку, чтобы выйти — разодрал в кровь палец. Вчера подо мною сломался катя-салемский стул. Катя говорит что это я его сломал. Гррр, Катя! Стулу было лет пятьдесят как минимум — если пятьдесят лет на тебя садятся, ты рано или поздно ломаешься, что ж поделать. Когда спал, по мне лазил катя-салемский котёнок. Зараза такая мохнатая. Я весь, блятть, в котах теперь. С рассупоненной ширинкой, и в кошачьих волосьях. Вылезал из такси, в одной руке пытался удержать тёма-миловановские книжки, пиво и мобильник. Упало пиво. "Ай-ай-ай", сказал таксист. "Хуйня случается", ответил я, захлопнул дверцу, и уронил книжки. До этого я ронял мобильник, который разбился на две части, но он, после посторонней помощи, всё-таки работает. Угу, хуйня случается. Только вот как-то чересчур много и часто.

"out of question" — "undoubtedly NOT"
"out of the question" — "impossible"

Cуть в том, что в первом случае нет артикля в силу того, что если что-то невозможно, то слово "question" имеет абстрактный смысл, как и любое высказывание в общем смысле — Is the earth really flat? — Out of question.

Во втором случае речь идёт о конкретной, хоть и предполагаемой, ситуации. Fly to the moon? Out of THE question! — речь идёт о конкретной возможности, и отсюда и определённый артикль.

На примере из моей жизни: Вот спросили бы меня, будет ли у меня когда-нибудь секс с аризонским байкером, то я бы ответил "Out of question". А после того, как означенный факт имел место, и меня спросили бы, влюбился ли я в него, то на это — "I think it's out of the question".

Хотя так трудно иногда навскидку проводить смысловые границы, конечно.

"Господа, у меня сломано плечо, я в гипсе от запястья до шеи. Все подробности позже. Сижу ровно на попе, точнее, лежу на попе дома, в кроватке, ибо транспорт причиняет мне ужасную боль. Соответственно, в лирушечке буду нескоро; вот как дорвусь, недель через шесть, то вам уже не спастись от полного комплекта римских императоров и пароходных компаний Британской империи. Посетителей принимаю на автобусной остановке у дома; пиво и сигареты приветствуются. А то ужасно скучно."

Записано со слов ГУВХа по телефону юзером Hooker.
P.S. Я, то есть вышеозначенный Хукер, у ГУВХа уже был — выглядит он весьма плачевно. Если среди желающих поддержать больного морально и пивом есть люди, не знающие его координат — обращайтесь, выдам.

.

.

.

view

.

.

.