Special for Нафиг_Вамзнатькто далее_наши_еврейские_разборки_посторонним_тут_делать_нечего

Дня два или три назад я страшно нажрался. Просто фантастически нажрался. Даже самому удивительно, как мне это удалось — всего-то с пары пива. Проспал сутки, проснулся на пару часов, тихо охуел от такого образа жизни, разбудил по телефону пару людей в 3 часа ночи, и снова благополучно отрубился ещё на полсуток.

В течение этого времени меня освятили. Хм. Сознательно я никогда бы не пошёл на такое безобразие, но хозяйка квартиры пригласила священника освящать её многокомнатное обиталище. Далее события в изложении хозяйки:

— А ты не помнишь, как квартиру освящали?
— ???
— Приходил священник. Когда он дошёл до твоей комнаты, он сказал, "Там же спит мужчина!", на что я ответила, "Ну и что?" — "Но он ведь проснётся!" — "Не бойтесь, не проснётся".
— Так что же, пока я спал, меня освятили вместе с комнатой?! ("О ужас!", подумал я, "Куда я попал?")
— Ну да. На тебя тоже побрызгали святой водой, помахали кадилом, и прочитали над тобой молитвы. А ты даже не пошевелился.

Пиздец, господа, пиздец.
Вот что значит спать в незнакомых квартирах.

Проснулся от страшного голода. Призрак блокады неистребим. Опять звонила мама и намекала, что, может быть, мне лучше остаться в Петербурге? Я всегда знал, что она меня нихуя не любит, и самого начала рассматривала меня как комок глины, из которого хотела что-то слепить по своему усмотрению. А у меня довольно рано прорезался характер, и матушка о глину обломала пальчики. Уж сколько средств испробовала, чтобы сломать и скомкать и слепить православного богомольного мальчика — а всё равно получился ГУВХ. Хорошо хоть, убить не пыталась, хотя то что она со мной делала, по-любому можно классифицировать как насилие над личностью.

*отпивает пива*

Но суть не в этом. Короче, отправился я в любимую гастарбайтерскую закусочную у Пяти Углов, чтобы покушать. А там новый парень за прилавком. То ли туркмен, то ли таджик. Переспрашивает всё по три раза, едва говорит по-русски. Копошится, как собака на помойке. Я сел, поел, и принялся втыкать в мироздание за окном. Ночной Петербург удивителен тем, что почти никого на улицах — ни машин, ни людей. В оконном стекле отражается экран телевизора, где на МУЗ-ТВ певица Pink в сотый раз орёт про то что она поцеловала девочку. Три часа ночи, я один. Иду поссать. Возвращаюсь. В зале как-то очень странно пахнет.

— Как-то странно у вас пахнет. Пригорело что-то?
— Ето я веноват (улыбается) Пригорела!
— Хм?
— Я взял банка Адреналин Раш из холодильника, а он холодная. Я его ставить в микроволновка.
— И что, взорвался банка?
— Да, взорвался. Немножко взорвался и пригорела. Но я вымою!

Море позитива. У меня даже депрессия чуть-чуть прошла.

Меня тут в комментах спрашивали, принимает ли меня Петербург? "Принимает" — в метафизическом смысле, разумеется. И, разумеется — принимает. Получил немного денег, пошёл в интернет искать вписку, хуй нашёл. Ладно, думаю, пропадать так пропадать, пошёл на Московский вокзал. Время 23-00, всё, пиздец, некуда деваться. Думаю, если что, то уж лучше там... и первым делом вижу тётеньку с табличкой "Сдам комнату". Сколько? 900 рублей. Где? Невский проспект.

Я охуел. Невский проспект, предмет моих влажных вожделеющих снов! Но где именно? — Да между Дворцовой площадью и Казанским собором. Тётенька (оказалось, не хозяйка, а агент) нарисовала мне куда идти, сказала адрес — Невский, 23 — и даже нарисовала арочку, куда нужно войти, куда повернуть, и рядом с арочкой пририсовала чисто петербургский номер дома. И посоветовала не пить пиво в метро. И спросила сто рублей за услуги. Я с радостью отдал стольник, спрятал бумажку с адресом, и усталым шагом направился вдоль по Невскому проспекту пешком, (потому что эскалаторы метро уже реально подзаебали) в надежде на ночлег. "А вдруг это мошенничество, элементарный развод?", вдруг подумал я. Стало тоскливо. Я решил, что это проверка, принимает меня Петербург, или нет.

Дело в том, что в девять утра того же дня меня долго тошнило у входа в метро Старая Деревня, потом я часа два отпаивал себя Хольстеном на лавке у автобусной остановки, пока не обрёл обратно способность к прямохождению, причём замёрз до чёртиков, потом гулял по городу, потом с опаской съел один салатик, потом зашёл на полчаса в интернет и написал предыдущую запись, и всё это пешком, короче, ноги меня уже не держали. Четырнадцать часов на ногах, неслыханно. Но гувхи не сдаются, и я всё-таки дошёл от Московского собора до Казанского вокзала, и всё это время нёс с собой пакет с хольстеном, и по дороге меня терзали смутные сомнения. А что, если? Остаться на ледяном осеннем ветру ночью в Петербурге, с разряженным телефоном, с пакетом хольстена, с непреодолимым желанием куда-нибудь прилечь, и всё это из-за того, что кому-то понадобились мои сто рублей?

(продолжение следует, пока пойду курить)

Шагаю я по Невскому проспекту, любуюсь красотами, отслеживаю номера домов, 29, 27... И тут моё прокуренное сердечко падает в пятки, потому что за домом №27 — Казанский собор, который, по логике, должен быть №25, а на следующем доме, предположительно искомом №23, красуется яркая вывеска "Атриум", и совершенно точно это не такой дом, где можно снять комнату за 900 рублей. Я упал духом, но из московского упрямства пошёл проверить — и, о чудо! — оказалось, что блядский "Атриум" это №25, то есть, Казанский собор не имеет номера по Невскому? Охуеть. Вот у нас в Москве церкви имеют такие же нормальные номера, как и прочие дома. Ну ладно, хуйня.

Иду дальше. И — о, боги! — вижу арочку, с точно таким же номером дома (квадратик с полукругом), №23, как нарисовала мне тётенька на вокзале, и вхожу, и звоню, и мне открывают, и я, запыхавшись, (курить надо меньше), взбираюсь на четвёртый этаж, и другая тётенька, хозяйка, открывает мне дверь, и тут у неё случается культурный шок: стоит бородатый скинхед-маргинал в тельняшке, с авоськой водки пакетом пива, с разбитым еблищем, из которого до сих пор торчат нитки, в тельняшке, и учтиво спрашивает, "Здравствуйте! Позвольте войти?" Тётенька была в таком шоке, что как-то на автомате меня впустила, раскрыла дверь ближайшей комнаты, спросила, "Вам нравится?", с явной надеждой в голосе, что мне не понравится, и я исчезну, как дурной сон. Я оглядел помещение.

Это бывшая кухня. Стены до половины крашены масляной краской, выше — побелены. Шкафчик. Столик из-под швейной машинки. Окно выходит в двор-колодец. В очень, очень тесный колодец. Маленький телевизорчик. Разложенный диван с очень толстым ватным одеялом. Какие-то ящики, задрапированные старыми скатертями, и пара горшков с какими-то блядскими цветами. На стене — две газовые колонки, до сих пор подающие горячую воду в остальную квартиру. Табуретка. И адски, адски холодно. "Да, мне очень нравится", сказал я, и сел на табуретку, "Вот мой паспорт. Вот мой авиабилет. Как видите, я прилетел 16 октября. И немного задержался".

Последующие сутки я спал. Спал, спал, и спал. Отсыпался. Высыпался. Заворачивался в пухлое ватное одеяло. Я принимал сотни поз блаженного, ничем не потревоженного сна. Камасутра для одного. Я спал, спал, спал. Просыпался на пару часов, втыкал в новости по крохотному телевизору (сплошное пиздоблядство), выкуривал пару пачек сигарет, выпивал банок пять хольстена, говорил по мобильному, и снова засыпал. Днём, утром, вечером. Хозяйка ещё обеспокоилась, "А что вы там делали всё это время?" — "Я спа-а-а-ал!!!"

Петербургский холод не такой, как московский. Он пробирает до костей. Только здесь я понял, что означает это выражение. Не хочется вылезать из одеяла. Хочется уткнуться носом в подушку, и сопеть, и спать, и обнимать себя за плечи. Как же я понимаю блокадников. Я сам щас в блокаде.

Зато, когда поссать приспичило, выскочил, пробежал по длинному коридору, дрожа, поссал, прибежал обратно, взбодрился, оделся, спустился по длиннющей лестнице, вышел через подворотню — и вот! Невский проспект! Посмотрите направо, это Казанский собор! Посмотрите налево, это ещё какая-то очень красивая хуйня! Посмотрите прямо, да вообще смотрите куда угодно, везде потрясающе красиво! А-а-а!

Глупо — не зная, где я сегодня буду ночевать, я тихонечко нажираюсь в сопли. Если повезёт, засну на эскалаторе петербургского метро, как в вагоне московского. А то длина эскалатора петербургского равна примерно одному перегону московского. Ладно, ладно, я больше не буду наезжать на богов и мироздание, а то заебали, суки небесные. Вот остановят петербургские менты, скажу им, "Здравствуйте, господа! Вас-то мне и нужно! Документы? У вас в камере предварительного задержания есть симпатичные рабочие, колхозники, строители и прочие гости вашего прекрасного города с большими аппетитными влажными твёрдыми хуями и упругими мягкими податливыми попками? Да? Тогда мне к вам! Нет у меня документов! Нет, не покажу документы! Ни за што! А-а-а, уберите руки, вы грязные твари в блядских погонах! Не бейте по левому плечу, бейте лучше по правому! Кровавая путинская гэбня! А-а-а!!!". Причём я уверен, что такой момент обязательно настанет. Если относишься к мирозданию с пониманием, то оно так же относится к тебе.

Позавчера меня попросили пожить где-нибудь ещё. Учитывая что я там почти бесплатно жил неделю, не могу жаловаться. Я улыбнулся, сердечно попрощался, решил посмотреть сколько у меня осталось — сюрпрайз, сюрпрайз! — нисколько. Ни единого чирика. Видимо, накануне вытащили в магазине — я же помню, как убирал в задний карман джинсов 2.000 рублей с мелочью. Пиздец. Я сказал "Oh-oh", как Маколей Калкин в фильме "Один дома", и вышел на Каменноостровский проспект. Этот квест продолжается — Вова опять на петербургских улицах без рубля в кармане и негде жить. Но зато есть телефон! Выгреб заныканную на шкафу банку хольстена и стал звонить.

Приехал верный друг Ада Дакар и дал 500 рублей, которые я употребил на два хольстена и интернет, потому что геевская корпоративная солидарность всегда поможет — и она помогла. Позвонили, пригласили переночевать. Мужик лет пятидесяти, притом пьяный в хлам, где-то на конечной станции метро, откуда ещё три дня нужно ехать на трамвае. Пьяный, но ласковый. Картошки мне пожарил. Да и куда я денусь в первом часу ночи.

Он говорит, "Своди меня за пивом". Я удивился такой формулировке, но согласился. На лестничной клетке он попросил меня нажать на кнопку лифта. А на улице взял меня под руку, и сказал, "Веди меня вот в ту сторону". Оказалось, что он почти уже совсем слепой. Раньше был инженером, строил корабли, а потом стал слепнуть. Перестал работать, начал сильно пить. В общем, пиздец. Я нихуя не выспался, потому что он всю ночь меня домогался, а когда я сплю, меня трогать нельзя ни в коем случае. Я его понимаю — не каждый день там оказываются парни. "А как же ты в интернете объявление прочитал?", спросил я, думая что он притворяется — "Друзья позвонили, сказали, впиши парня, а то мы не можем". "Хорошие друзья", угу.

На следующий день, то есть вчера, он меня провожает за порог, и страстно сжимает мне руку, и вдруг говорит, "Володя, будьте моим мужем". Я охуел. Мне никто никогда ничего подобного не говорил. Я помялся — всё-таки он мне помог — и ответил, что подумаю.

В этой блядской жизни никто никому не нужен, кроме как попиздоболить, поржать, etc. Я всё бьюсь, бьюсь лбом в эту стенку, но так и не вижу выхода. Они ещё пеняют мне, что я пью пиво. Ну да. Вам, натуралам, легко. Жена, дети, все дела. Ответственность, все дела. Инстинкты. Продолжение рода, вся хуйня. А я не знаю, зачем мне жить. Всё, что я в жизни делал, оборачивалось катастрофическим пиздецом. Знаете, иногда возникает такой вопрос — а зачем? Вот какого блядского хуя? Смотрю на петербургские каналы, и думаю, когда же настанет тот момент, когда всё станет совсем уже безразлично, и смогу спрыгнуть. Знаю, что все сейчас думают, что Вова выёбывается, а я ведь правда об этом думаю. Брр. Холодно и мокро. Но ведь настанет момент, когда холод и вода уже не будут иметь значения. Главное будет — исчезнуть. Мне страшно по утрам. Я не боюсь гопников, гастарбайтеров и Путина, но я боюсь себя. Ещё больше боюсь того, что когда наступит время, я не смогу, и превращусь в тряпку. Уж лучше холод и лёд, чем тряпка.

Нашёл любимую гастарбайтерскую забегаловку у пяти углов. На моё несчастье, там опять был футбол. Я ковырялся вилкой в котлетке, и пытался читать книжку про убийство Пьера Паоло Пазолини, пока все эти уёбки орали. Как я понимаю одного мальчика по имени Гай Юлий Цезарь Август Германик, более известного как Калигула, который однажды вслух пожалел, что у римского народа нет одной шеи, чтобы разом её сломать. Если бы я был Сталин, я бы всех футболистов расстрелял поголовно, лично, своими руками, разрывными пулями, а спортивных комментаторов сжигал бы живьём на центральных площадях, и, пока они горели бы, водил бы вокруг них хороводы во главе с Надеждой Кадышевой и пел бы "Гори, гори ясно, чтобы не погасло".

Потом закончился футбол, гастарбайтеры разбежались, и мне стало грустно. Дочитал про убийство Пьера Паоло Пазолини, и предавался любимому занятию: втыкал на мироздание, глядя в окно, и прихлёбывая дрянное пиво. А убили его первого ноября, то есть, сегодня. Все совпадения говорят о том что живым я из Петербурга не уеду. Правда, сегодня сюда из Москвы приехала mon ange gardien Добромыслова, что вселяет определённую надежду. Она такая живая и так светится, что отразит любое зло, как настоящий воин света. В неё, в отличие от всяких блядских богов, я верю.

В остальном ничего примечательного, кроме того что я снова не мог насмотреться на петербургских мальчиков и парней, которые здесь просто ходят косяками, как треска в океане. В Москве с этим поспокойнее. А здесь мне уже впору купить слюнявчик.

Из текущих событий: меня сегодня долго будили. Очень долго. Снится мне, что дует ветер с Финского залива, а это на меня газетой махали, чтобы разбудить. Наивные. В итоге в восемь вечера меня вытащили буквально за ногу из-под одеялки. Это какой-то блядский заговор — в Петербурге все дружно сговорились чтобы не давать мне спать. Хоть сегодня и я проспал 12 часов, и ещё проспал бы, если бы не нога. Точнее, за ногу. Выволокли, поставили в вертикальное положение, и повели выгуливать с собакой. Повели выгуливать овчарку, блятть, и Вову, блятть. Пиздец. Дожили. Гувхи — домашние животные. На набережной реки Карповки долго стоял и смотрел в воду, как она быстро течёт, и плывут жёлтые листья в чёрной воде. В остальном ничего особенного не случилось.

Сижу в тельняшке.

В Петербурге мне тихонечко срывает (скрывает? вскрывает?) крышечку. Вот сижу, и знаю, что слева дореволюционная печка, а справа вполне себе современный санузел, куда мы вместе с немецкой овчаркой иногда ходим вместе ссать, а овчарка особенно — нюхать. Мне иногда сносит крышу — понимаю, блятть, я же не в Москве, а на Петроградской стороне, за блядским Троицким мостом. Блятть, это же блядский Петербург, блятть! Успокаиваю себя привычным, "Хуйня случается".

Но, понимаете, господа, это же так охуительно!!!

Далее, господа, осмелюсь упомянуть, что пора уже окончательно прикрыть эту новую и пока что чрезвычайно увлекательную игру, известную как "Давайте засунем Вову обратно в Москву как можно скорее". Господа, это уже просто несмешно. Вы подрываете мою самооценку, потому что я это воспринимаю так, что в свои блядские 32 года я не имею права, блятть, определять, блятть, где, блятть, мне, блятть, географически, блятть, находиться, блятть. Что я, блятть, типа, блятть, ёжикъ, блятть, в блядском тумане, блятть.

Что-то типа как в детстве заставляли есть кашу. Блядскую пшённую кашу. В пизду пшённую кашу. И — в пизду загонять меня в Москву. Господа, если вы немножко поразмыслите, вы же поймёте, что это просто некрасиво.

Мне нравится Каменноостровский проспект ночью — с путеводною звездою, жёлтою тарелкой светофора, и как выезжает с боковой улицы автомобиль, и как здороваются продавщицы в ночном магазине, и как интеллигентного вида женщина в красном пальто, в очках, спрашивает у меня десять рублей, я даю, и дальше беседую с продавщицей, потому что я уже выпил у них весь баночный хольстен, и остался только бутылочный — и только тут я догадываюсь, что это была легендарная Ира, проститутка лет пятидесяти, которая днём работает учительницей в средней школе, а ночью работает, хм, на Каменноостровском проспекте. Иду потом по проспекту, и думаю — пиздец, чтоб я так жил.

Раньше я часто говорил про что-то невероятное — "Только в Москве". Теперь ещё — "Только в Петербурге".

Прошёл пешком от Почтамтской до Разъезжей. Сюрпрайз, сюрпрайз, вместо Юни-блядь-аструм-чтоб-он-сдох-нахуй-
банка там магазин женской одежды. Но ходить понравилось. В Москве мне нужно приставить Парабеллум к виску, чтобы заставить пройти хоть сто метров по улице, а в Петербурге можно гулять бесконечно, несмотря на шарахающихся прохожих и тотальный дефицит пива Хольстен. Разумеется, я снова наткнулся на дом Достоевского.

Очень понравился Загородный проспект, Казанская улица, Гороховая улица, Фонарный переулок. На Разъезжей, у пяти углов, отыскал всё-таки то самое безымянное кафе с гастарбайтерами и сердобольной тётенькой, и снова съел очень вкусное мясо с рисом и капустой, и опять втыкал на зонтики за окном, прихлёбывая дрянное пиво Балтика 7. А как раз в это время шёл по телевизору блядский футбол. И за окном встал какой-то гастарбайтер, и смотрел футбол через стекло, потому что у него не было, наверное, даже 20 рублей на чай внутри. Мне его стало жалко, и была мысль его пригласить внутрь — я сидел за столиком один — но потом подумал, что он тоже станет от меня шарахаться, увидев моё еблище. Так и смотрели — он снаружи, под дождём, внутрь, на футбол, а я, спиной к плазменному телевизору с футболом, наружу, на дождливую мостовую, и, наверное, каждый думал о своём.

Гастарбайтер, наверное, думал о том, кто выиграет, а я думал о том, что в Петербурге пахнет потным мужским сексом, что здесь гораздо больше действительно красивых мальчиков, парней и мужчин, так что у меня постоянно шевелится хуй, и у меня уже шея болит от разглядывания красот человеческих и каменных. В воздухе электричество, капли дождя, и несметная тоска — почему ничего этого нет в Москве. Пойду работать грузчиком в магазин и останусь здесь навсегда.

Ботинкам, кажется, скоро пиздец.

Наверное, я чего-то не понимаю в этой блядской жизни. Для начала, я не понимаю, зачем они нужна. А мне так нужен человек, чтобы его любить. Вот сейчас я говорю всё честно, неприкрыто, как есть — я хочу любить. А вокруг одни блядские параметры членов. Пошли все нахуй. Я хочу просто любить. Просто любить. Это что, преступление?

1) Задел нос, из него опять полилась кровь
2) Я ещё до конца не понял, где я и что я и кто этот дядя.
3) Чёткое ощущение, что независимо от пункта 2 мне всё равно в этом году и этом городе окончательный пиздец
Единственно, что хочется, чтобы это было хоть немного стилистически выдержано, а не как в Москве.

Понравился сегодня таксист: Обуховская Оборона? Охта? Выборгская сторона?
Выбираю Обуховскую Оборону. Ведь гувхи не сдаются.

В пизду. Выпиваю поллитра Мартини и спать. А то грустно очень. Реально грустно. Вот мальчик спрашивал, почему "если", а не "когда" я вернусь в Москву. Дарлинг, потому и "если", что я не уверен в том, что вернусь в Москву, я оставляю за собой последнее слово на предмет своей жизни, но на десерт хочется немного поотрывааться, тем более что теперь с разъёбанным еблищем я никому нахуй не нужен — от меня прохожие шарахаются. И не надо поднимать детский визг на лужайке — разумеется, я постараюсь прорваться — то есть, прорвусь — но всё равно грустно. Хочется ещё Мартини. Белого. Сладкого. Волшебного, как мечта, сладкого, как советский пломбир, гламурного и недоступного, как фильмы Федерико Феллини, дьявольски хочется Мартини.

* * *

Почему я всегда плачу, когда слышу Янку.

.

Знаешь, Алекс, что я тебя люблю, я тебя люблю так что сводит скулы, что содрогаются бёдра, и ноздри шумно втягивают воздух. Да, я блядливый мальчик, да и ты тоже, но я тебя люблю уже семь лет, и готов устроить холокост, лишь бы всё было как тогда, в 2001, — ... — Поверь, это были бы очень кровавые репрессии. Всех твоих любовников я бы связал колючей проволокой и оставил бы умирать от голода и жажды в сибирской тайге с комарами. Гувхи нихуя не добрые мальчики.

Грустно, что надо предлагать тебе казни, чтобы ты хотя бы немножко поверил, что я тебя люблю — впрочем, видимо, за эти семь лет я так ничего тебе не доказал, и это моя вина, несмотря на всё что было; наверное, я был эгоистичен и самозациклен; но ведь было же много хорошего, было же, ты же сам признавался, и я всё равно люблю тебя — настоящая любовь всегда спотыкается в словах — даже если ты ничего этого никогда не прочитаешь, я люблю тебя.

Да, я любил многих, но ты ведь сам не оставил выбора ни мне, ни себе. Где твой "зайчик", которому ты звонил когда менты развели тебя на 500 баксов? Где мои блядские дохлые владики? Все эти годы все мне твердили, что Лёша не для тебя, что будет только хуйня, а я ни разу не верил, потому что я тебя люблю, и буду подыхать, как последний оргазм, вспомню о тебе, потому что ты самое лучшее, что было в моей жизни — я просто хочу чтобы ты это знал, Лёшка, Лёшенька, Алёшка.

Я всегда любил тебя и всегда буду любить тебя.

Интересно сходить в туалет вместе с громадной немецкой овчаркой. В холке она мне по пупок. Я вот сейчас пошёл, и овчарка пошла со мною. В Петербурге огромные квартиры, и огромные ванные комнаты. Я не возражал — мы же живём в свободной стране. Овчарка сначала с интересом смотрела, как я, извините, сижу на унитазе, потом попыталась залезть в ванну, потом обнюхивала мои обнажённые части, потом ей стало скучно, она стала зевать, а потом я спустил воду в унитазе, и тут у овчарки случился экстаз — она засунула голову в унитаз и отчаянно скулила, пытаясь понять, откуда вытекает вода, и куда утекает. Овчарка размером со среднестатистического телёнка, с ушами длиннее чем хуй у Real Sugar, а пищит как ребёнок в удивлении от многообразия мира.

У меня такая же кошка была — хлебом не корми, дай посмотреть на слив воды. Правда, кошка умнее была — она не носом туда совалась, а только лапкой пыталась уловить потоки.

Алекс, мой бывший, и до сих пор нежно любимый, прислал мне 1.000 рублей через какой-то блядский Юниаструм-банк. Алекс мальчик хороший, а вот Юниаструм-банк плохой, потому что его три дня ищи, не отыщешь. Сказали, Садовая, 28-30. Оказалось, это Апраксин двор — торговый центр размером с два кремля, в котором к тому же идёт ремонт. С моим лицом, из которого торчат нитки, стоит только подойти к кому-нибудь с вопросом "Извините, пожалуйста, а где здесь банк?", как люди меняются в лице и реально сбегают. Блятть.

Позвонил снова на горячую линию, сказал всё что я думаю про блядский Юниаструм-банк, и попросил дать адрес другого офиса. Сказали: Разъезжая, 5. Пошёл искать Разъезжую. Смешно — два года назад я тоже маниакально искал Разъезжую. Только с той разницей, что в этот раз я заблудился. Вопрос "Извините, пожалуйста, как пройти на Разъезжую?" вызывал у прохожих примерно такую же реакцию, как с банком. В итоге я заебался, увидел вывеску "Кафе", и зашёл туда. Там пожилая тётенька сострадательно положила мне две свиных отбивных вместо одной, бесплатно насыпала капусты, и сделала чай. Четыре гастарбайтера подарили мне зажигалку. Потом я сидел, пил пиво и смотрел в окно, как медленно ползёт траффик, и как быстро пробегают мокрые от дождя зонтики, и разговаривал по телефону. Судя по всему, maman в Москве уже по потолку кругами бегает, а папа справедливо заметил, что я ему звоню только когда мне плохо, на что я честно ему ответил, что иногда я бываю редкостная свинья. Папа притворился, что не расслышал, и я ему повторил, что иногда я настоящая свинья. Наверное, ему было приятно это слышать — ещё бы, последний раз я ему звонил два года назад.

Грустно, дождь, и мне правда, правда очень плохо — папа прав.

Впервые в жизни я оказался на настоящем операционном столе, а во всем виноват блядский Медный всадник. Впрочем, по порядку.

zlobinai предложила покатать меня по ночному Петербургу, и я с радостью согласился. Она приехала с другой девушкой, посадила меня в в свой автомобиль, и мы поехали кататься. Покатаемся по городу... Покатались, блятть. Я выходил из автомобиля, рассмастривал красоты Петербурга. Мне говорят, "Вова, а это Медный Всадник!", автомобиль остановился, я и побежал к легендарному памятнику, чтобы рассмотреть, и не заметил очень низенького заборчика, который вокруг оного памятника, споткнулся и ёбнулся со всей дури о блядскую мостовую и очень серьёзно раскроил себе еблище. Есть подозрение, что о собственную бутылку пива, которая при падении разбилась, но достоверно это установить уже не представляется возможным. Впрочем, тогда я этого не заметил, вытер кровь с лица и всё таки обошёл кругом и рассмотрел монумент работы Фальконе, и вернулся к автомобилю, где девушки посмотрели на меня, переменилсь лицом и решили ехать в аптеку. Кровища хлестала что пиздец. Самая настоящая кровавая баня.

В аптеке девушки добыли бинт и обмотали мне голову, отчего я стал похож на какую-то блядскую мумию, и поехали в травмопункт на Московском вокзале, причём всю дорогу я жаловался, что бинты не дают мне любоваться красотами Петербурга, но всё-таки любовался даже и сквозь бинты. В травмопункте размотали бинты, тихо прихуели, и сказали, что надо в больницу, потому что это — пиздец неебаться. За 100 рублей сказали адрес больницы: Кавалергардская, 26. Красивые всё-таки названия в Петербурге. Мне зашивали разбитое еблище на Кавалергардской улице. Сharmant.

Бедные девушки опять погрузили меня в автомобиль, а это уже около трёх ночи, и повезли меня в больницу. В больнице снова размотали бинты, охуели, сказали что это блять неебаться сложный случай, и если я ещё хочу иметь нормальное еблище и дальше очаровывать таксистов и гастарбайтеров, то нужно как минимум 5.000 блядских российских рублей. Слава КПСС, что они у меня были, благодаря стараниям постоянных читателей. Я тут же их отдал, и меня положили на операционный стол.

Бляяяддь! Это было полтора часа. Две тётеньки сшивали обратно мой нос и лоб целых полтора блядских часа. Это был пиздец. Страшно хотелось пива, курить, и секса. Я пытался разговаривать об этом с тётенькой которая меня зашивала, чтобы ей не было грустно, а она орала на меня, рот закрой! Девушки говорят, что слышно было даже в коридоре. Мне нитками сшивают нос, а я пытаюсь быть funny и вести светскую беседу. Пиздец. Как я это пережил, я не знаю.

А когда посмотрел на себя в зеркало, реально охуел. То есть, чуть не грохнулся в обморок. Блятть, я теперь как заштопанный носок, из лица нитки торчат в разные стороны. На прощанье, после двух часов тыканья иголкой и продевания ниток, тётенька запретила смеяться, улыбаться, морщить брови, ковырять в носу, хмуриться и вообще посоветовала быть как статуя. Блятть. Как в Летнем саду? — уточнил я. Да хоть в Зимнем, последовал ответ, только лицо себе не трогай. Пиздец. Я похож на персонаж из скверноблядского фильма ужасов, на кровожадного зомби, блятть.

А всё блядский медный всадник виноват, скотина неживая, сука неприятная.

Это, собственно, ОПЯТЬ пишет Катя Салем. В ночи мне позвонил Вова и пытался рассказать душераздирающую историю. Был послан. В результате он мне ее рассказал только сейчас. В процессе очень много раз употребил слово "блять". Просил написать в том же духе, но у меня сил нет столько раз это закопипастить.

Короче он разбил себе физиономию об медного всадника, точнее, о забор вокруг оного. Отдал последние деньги за наложение швов.

Меня притягивает Достоевский. В буквальном смысле. Вчера, когда гулял по улицам, раза три натыкался на его дом. Идешь-идешь, вдруг бац! — дом Достоевского. Что-то типа хармсовского "Вот мерзопакость! Опять об Гоголя!" — но совсем не в этом смысле. Когда я в первый увидел дом Достоевского, я впал в транс, как курица, у которой от клюва провели меловую черту. Встал как вкопанный и тупо минут десять смотрел на дом Достоевского. По тротуару идут люди; я им мешаю; но я этого не замечаю: я смотрю на дом Достоевского. Ведь я же его обожаю (Фёдора Михайловича, а не дом), и самому удивительно, почему так тянет именно туда. Метро "Достоевская" я уже принял за точку отсчёта в метро. =)

Встать сегодя пришлось в 8 утра (неслыханно! =). В городе возник вопрос — что поесть, и, самое главное, где? Вчера-то я покушал киевскую котлетку в кафетерии на улице Марата, и потом мне было так плохо, что думал, блевану. В Москве-то no problem — я один раз заблевал чуть ли не всю площадь у станции метро Новокузнецкая, покушав Крошки-Картошки — но в Петербурге блевать на панели как-то не комильфо. В итоге пришлось терпеть.

Сегодня вижу вывеску — ФАСТ-ФУД. Блятть, думаю, что ж такое? Весь мир кричит о том что фаст-фуд жрать нельзя, а тут это специально написали на вывеске! Из чувства противоречия и простого любопытства зашёл — очередная имитация МакДональдса. Чипсы, наггетсы, бургеры, вся хуйня. Правда, ещё суп — но супа не оказалось. Взял салат и куриные кусочки, чай.

Как они это сервировали — это отдельная песня. Тётенька за прилавком долго пыталась уместить и сбалансировать кусочки и салат — в упаковке — на картонной тарелке, на весу, и всё это падало, потом пришлось дважды напоминать про соус и чай, потом тётенька наконец догадалась сложить всю эту хуйню на поднос. О слове "салфетка" они там, наверное, и не слышали даже. Ладно. Несу поднос, предвкушаю завтрак, кусаю наггет...

Бляяяддь! Лучше бы я этого не делал! Ааа! Куриными их можно назвать только если их делают из куриного помёта. Желудок тут же постучал шваброй в потолок и ясно намекнул, что ещё один кусочек, и на панели улицы Достоевского в городе Санкт-Петербург будет очень, оч-ч-чень грязно. Пришлось ковыряться вилкой в салате. 100 грамм салата — вот и весь мой дневной рацион. И вся эта сомнительная радость за 120 рублей. Бляддь! Ебал я фаст-фуд в блядскую пизду! Ааа!!!

Впечатления от метро — ничего особенного.
Правда, есть отличия от московского:

1) Гораздо, гораздо чище. Эскалаторы, поручни, ступени, платформы, вагоны — всё просто вылизано. Московское метро гораздо грязнее.

2) Действительно, меньше народу. В час пик спокойно едешь, никто на тебя не давит. Толпы у эскалаторов, но это в любом метро так.

3) Идиотские турникеты на вход и выход — каждый раз приходится проворачивать эту крутящуюся палку. Особенно это забавно на выходе — такое ощущение, что могут и не выпустить.

4) Идиотская система с билетами: вместо обычного билета, который прикладываешь к турникету, а когда кончаются поездки, выбрасываешь — продают пластмассовые карты, по которым совершенно непонятно, сколько поездок осталось, да потом ещё её нужно вернуть, чтобы получить обратно 30 рублей. Такое ощущение, что кто-то специально сидел и придумывал — что бы нам такое изобрести, посложнее?

Но чистота действительно удивила. Когда я в вагоне вытащил пива и сделал пару глотков, на меня все уставились так, будто я с Марса свалился. Кажется, я даже покраснел.

Прекрасная молодая красивая девушка на пятнистом УАЗике с помятым капотом отвезла меня к Финскому заливу. Я встал у самого прибоя и промочил ноги. Барашки пены на волнах великолепны — белая пена в ночной темноте. Чудеса и правда случаются.

Единственно что, влезать и вылезать из УАЗика у меня получалось с огромным трудом. Кто бы увидел, помер бы со смеху: открыв дверцу, я с опаской смотрел на землю, потом осторожно спускал ногу, и понимал, что так я не вылезу. В общем, каждый раз с третьей попытки. Ну, и влезать тоже примерно так же.

Если повезёт, съездим в Кронштадт на настоящее море. Juksare, спасибо! =)))

Семь минут назад в интернет-кафе ворвалась девушка, протянула несколько банкнотов, пожелала удачи в Петербурге, развернулась и выбежала прежде чем я успел сказать хотя бы элементарное "спасибо". Я только и успел что сказать "А-аа" и "Э-ээ". Я написал СМС, в ответном она сказала, что она ангел. Пиздец, я в шоке. Всё-таки придётся верить в чудеса!!!

Таинственная незнакомка, спасибо тебе =)

Гувхи остались в Петербурге совсем одни. Пол уехал в аэропорт. Утром я, охуевший и невыспавшийся, закинул его чемоданы в такси и отправился гулять, потому что аренда комнаты закончилась. Устал. Присел на трамвайной остановке и принялся втыкать в мироздание.

Над улицей Марата летала стая птиц, забавно курлыкая — полетала, полетала и расселась под мутным солнцем на лепные карнизы старинного дома. Мимо прошёл старик, в руке — старая советская настольная лампа без абажура. Крохотная, похожая на подростка старушка поставила две огромные сумки на скамейку остановку, сказала, ни к кому не обращаясь, "Уж очень тяжёлые сумки" — как будто извиняясь перед кем-то. Надо было ей помочь — я тормоз.

Ни одного трамвая так и не проехало.


На Невском статуя с протянутой рукой,
а в гипсовой ладошке — горсть сухих осенних листьев.

Я хочу смотреть тебе в глаза, держать тебя за руки; перебирать твои пальцы; целовать твои коросты и болячки; нежно гладить твою сломанную душу и внимать твоим искорёженным мечтам; я хочу исправить твои вывихи и нежно подуть на порезанные запястья; я хочу звонить тебе по ночам и слушать, как ты нервно, дёргано дышишь; я когда-нибудь обязательно брошу все сокровища персидского халифата к твоим истерзанным ногам и встану перед тобой на колени, обнимая твоё стройное вздрагивающее тело, и буду рыдать, упрашивая тебя принять их; а когда всего этого всё-таки не случится, буду сидеть на ночной кухне и курить, и клубы дыма будут светиться в лунном свете, пока я буду решать, как именно убить себя ради — тебя.

Вчера искал на Невском, где купить сигарет. Искал-искал. Искал. Заебался искать. Купил пива и сигарет на какой-то боковой улице, потом через Литейный проспект вышел обратно на Невский, и тупо уставился в светящуюся карту города. Подошёл парень, спросил денег. Я дал ему 10 рублей. Стою дальше, втыкаю на карту Петербурга. Парень возвращается.

— А ты откуда?
— Я москвич.
— Хочешь, покажу тебе улицу Рубинштейна, где начинал Виктор Цой? Первый петербургский рок-клуб?
— Хочу, ответил я, поразмыслив, что денег у меня всё равно нету, и грабить нечего, кроме уёбищного мобильника Самсунг с отломанной кнопкой, а девственность свою я сам проебал ещё в тринадцать лет, когда Горбачёв был президентом СССР.

Он отвёл меня в какие-то тёмные дворы, мимо легендарных петербургских помоек, и подвёл к грязной железной двери, среди домов с выбитыми оконными рамами, любовно погладил пальцами корявую краску — "Если потрогать, то здесь ещё можно нащупать буквы РОК-КЛУБ". Я послушно потрогал, и нащупал букву К. "Ого!"

Забавный парень. Красивый. Молодой совсем. Губы постоянно как бы улыбаются — очень красивая улыбка, как бы извиняющаяся — а в глазах дикая тоска. Предложил ему выпить пива где-нибудь. Он говорит, "Тут рядом есть хорошая и недорогая пивная. Пойдём?" Пойдём.

Я его предупредил, что если он собирается меня грабить и бить, то чур по левому плечу не бить. Он согласился.

Пивная оказалась правда приличная и недорогая. Я затерроризировал девушку, которая продавала пиво. Льда, салфеток, орешков. Потом я опрокинул пластиковый стакан с пивом, и пришлось вытирать. Парень сидит, со своей улыбкой, и страдальческими глазами втыкает в MTV. Видно, что ему хоть немного хорошо; я не лезу с разговорами. Хочется ссать.

Иду в туалет, снимаю штаны, и — последние триста рублей, пара стольников и куча чириков, — вываливаются из кармана в унитаз. БЛЯЯЯЯДЬ!!!, заорал я. А что делать? — пришлось вылавливать. Блятть. Бляяядь! Блядь! — только и слышалось, наверное, из туалета.

Ну, выловил, сполоснул каждый банкнот по отдельности под краном, сам помыл руки, выхожу, подхожу к барной стойке, говорю затерроризированой девушке:

— Извините, пожалуйста, я тут немного неудачно уронил свои деньги в унитаз; можно их, пожалуйста, как-нибудь высушить?

Бедная девушка изменилась в лице, и сказала, "Дурдом".

— Вы не беспокойтесь, я их помыл, как мог.

И положил мокрые банкноты на стойку. Девушка вздохнула, и стала брать каждый банкнот за краешек и класть поверх печки, где они делают шаурму. Я вернулся за свой столик и снова стал втыкать на красивого парня, который, в свою очередь, со своей улыбкой Джоконды, втыкал на MTV. Отпиваю пива. Проходит время. Пиво кончается. Подхожу к стойке.

— Налейте мне, пожалуйста, ещё два Невских. Деньги возьмите с печки. И дайте салфеток.
— Да сколько же вам салфеток нужно? Вы знаете, сколько они стоят?
— Да, знаю. Пятнадцать рублей за полторы тонны. Ну, дайте салфеток, ну пожааалуйста!

Короче, как и когда я оказался дома, не знаю. Хорошо, что здесь всё близко, не то что в Москве, где из Химок в Солнцево три дня скачи, не доскачешь. А парень реально красивый, в спортивном костюме с лампасами, широкоплечий, и это — улыбка реально очаровательная, а глаза плачут. Надеюсь, у него всё будет хорошо. И у меня, может быть.

Денег совсем не осталось.

Пол нашёлся, но зато проебался Тёма Милованов. Собирались в Эрмитаж, но мне было очень хуёво, поэтому Пол отпаивал меня чаем и пивом на Владимирском проспекте. Тёма Милованов закатил мне небольшую истерику; не будем в это вдаваться. Потом поехали к Аде Дакар на Васильевский остров, и все вместе гуляли по оному и ходили на известную стрелку.

Назло Тёме я нассал в какой-то подворотне, что очень некультурно. На Невском я швырялся окурками, что тоже некультурно. Я даже смял и выбросил на мостовую пластиковый пакет, что совсем уже некультурно. Надеюсь, Тёму хватит кондратий, когда он это прочитает. Я щас ещё специально брошу банку из-под пива посреди панели Невского. Жаль, не сезон для клумб, в которых можно поваляться в позе звёздочки. А то я бы повалялся.

На блядской Дворцовой площади, слева от блядского Зимнего дворца, втетерились в болото и все дружно промочили ноги. Ура Петербургу! Имперская столица, блятть. Надеюсь, у меня начнётся чахотка, пневмония, воспаление придатков яичек и я наконец сдохну нахуй, как Соня Мармеладова.

Таксисты не знают, где особняк Кшесинской.

В гостинице чуть не украли две банки моего Хольстена. Мерзавцы.

А в остальном всё хорошо. Гигантская Нева, сказочные сфинксы, набережные, бла-бла =)